…бегония прекрасна, да не пахнет; у роз чудесный аромат, да стебли все в колючках; а девушка такая хорошенькая – и такая грубиянка!

Се Юнь опустился рядом с Чжан Чэньфэем и повернулся к Чжоу Фэй:

– Звезды не врали: погляди-ка, как мы легко и просто выбрались оттуда.

– Видимо, у нас с тобой разные представления о «легко и просто», – не удержалась и съязвила Чжоу Фэй.

– Какая ты привередливая! Смотри: мы живы, мы дышим, руки-ноги на месте, – весело возразил Се Юнь, указав пальцем сначала на нее, а потом на себя. – У нас есть еда и вода, мы можем сидеть здесь, у костра, можем идти куда глаза глядят – чего еще желать?

Чжоу Фэй выгнула бровь:

– Тут нет твоей заслуги. А если бы я послушалась твоего дурацкого совета и сбежала?

– То поступила бы мудро. Разве я не говорил, что скоро начнется переполох? Вот он и начался. Уйди ты тогда – не столкнулась бы с Шэнь Тяньшу и другими! – закончил Се Юнь, но не удержался и добавил: – Пусть я и отправился бы тогда к предкам, но зато рядом с тобой остался бы свежий ветер, ясная луна и прекрасные цветы – разве не чудесно?

Чэньфэй, слушая, как этот подхалим своими сладкими речами дурачит его младшую сестру по учению, едва не задохнулся от ярости.

«Демоны, он что, меня за придорожный столб принимает?!» – подумал он и громко хмыкнул, собираясь вставить слово, но не учел, что с тех пор, как он видел Чжоу Фэй в последний раз, девчонка откуда-то научилась общаться с людьми. Неужто снадобье какое приняла?!

И правда, пару лет назад она засмущалась, когда Се Юнь назвал ее хорошенькой, но уже давно раскусила его нрав и лишь холодно усмехнулась:

– Да? Я же вдвое ниже тебя, какие мне цветы?

Вот ведь злопамятная!

Се Юнь потер нос, пропустив ее дерзкие слова мимо ушей, рассмеялся и тут же сменил тему:

– Ладно, без цветов, все равно я рад, что у меня появилась маленькая родственная душа, пусть и чернолицая. Как говорится, легче клад отыскать, чем доброго друга. Выходит, я не прогадал!

Чжоу Фэй провела рукой по лицу – на ладони действительно остались черные следы. И без зеркала она догадывалась, как выглядит. Взглянув на ручей неподалеку, Фэй задумалась: не умыться ли, как У Чучу? Но вставать было так лень. Она еще немного поразмыслила, и ее и без того слабый интерес к красоте потерпел сокрушительное поражение под натиском усталости.

«Чернолицая так чернолицая», – решила она, махнула на все рукой и беззаботно опустила голову, продолжая есть свою рыбу.

Се Юнь услышал, как рядом скрипит зубами Чжан Чэньфэй, настолько усердно, будто вот-вот сотрет их до корней. Чтобы не нарваться на драку со старшим братом по учению своей юной спутницы, он повернулся и непринужденно вовлек в разговор и его. У Се Юня был особый дар находить подход к каждому: с людьми он говорил по-людски, а со зверями – по-звериному, и пусть часто нес околесицу, но делал это так искусно, что вызывал не раздражение, а искреннее одобрение. Понадобилась всего пара слов – и гнев Чэньфэя растаял, а Се Юнь уже втерся в доверие ко всем выходцам из Сорока восьми крепостей, и они вовсю называли его братом.

– Благодарю, – сказал Се Юнь, принимая из рук одного из них поджаренную птичку. Он понюхал ее и уныло вздохнул: – Давненько я не ел досыта. Эх, тяжела жизнь странника. Человек, на которого я работал, уже отправился к праотцам, так что оставшиеся деньги, боюсь, мне не получить… А мой славный меч… Кто же его теперь подберет?! Хоть бы попался в руки к кому-то, кто знает толк в оружии, а не выкинет его в ближайшую братскую могилу как бесполезный хлам.

Чжан Чэньфэй уловил в его словах некий скрытый смысл и нахмурился:

– Неужели, брат Се, ты полагаешь, что с крепостью Хо может случиться нечто плохое?

Даже старый даос Чун Сяоцзы, греющийся у костра, поднял голову и прислушался.

Се Юнь прищурился от горячего пара, вырвавшегося из разделанной им жареной птички, и неспешно произнес:

– Семь звезд Северного Ковша наступают, уничтожая всех на своем пути. Повелителя Чжуцюэ они тоже убить решили явно не потому, что хотели избавить мир от злого демона. В этих местах, кроме крепости Хо, вряд ли есть что-то, что заставило бы Таньлана явиться лично.

– Семья Хо в последние годы безраздельно властвовала в окрестностях Дунтина: как они скажут, так и будет, – добавил один из беглецов, стоявших рядом. – Они выбрали путь жестокости. Но если смотреть правде в глаза, это просто сборище изгоев, пытающихся выжить. Хо Ляньтао еще ничего не предпринял, а император Севера уже спешит его покарать. «Покорись или умри», вот он – путь Сына Неба[105]. Разве он не боится, что однажды народ восстанет?

– Брат, ты заблуждаешься, – рассмеялся Се Юнь. – Все эти школы и странствующие мастера никогда не подчинялись властям, не платили налоги, а только и делали, что рубились по поводу и без да убивали тех, кто осмелится косо на них взглянуть. Это их-то ты называешь «народом»?

Чжоу Фэй молча слушала их, и ей казалось, что кругом царит какая-то неразбериха. Конечно, у всех свои причины, но многие, хоть и считали себя праведниками, переходили всякие границы, закон им был не писан, а уж об истинном благородстве и речи быть не могло. Все проблемы в итоге решались одинаково – резней: Северная династия считала, что наказывает разбойников, Южная – что защищает законную власть, а семейство Хо и им подобные мнили себя героями, что пытаются свергнуть беспощадных тиранов.

Чжоу Фэй попыталась разобраться, но так и не поняла, кто прав, а кто нет. Оглядев собравшихся, она пришла к выводу, что хороших людей здесь, похоже, и вовсе не было.

Но что вообще должны делать «хорошие люди»?

Вопрос поставил ее в тупик, так что Фэй даже потеряла всякий интерес к рыбе, которую держала в руках.

Подавить смуту не так-то просто. Чтобы смести всех этих «праведников» и тех, кто считает себя таковыми, и после привести народ к порядку и процветанию, потребуется сила – невероятно мощная или чрезвычайно жестокая. Сколько во имя этой великой цели погибнет невинных людей? Сколько крови будет пролито? Сколько слез?

Вряд ли кто-то сможет подсчитать.

Внезапно чья-то рука потянулась к рыбе в руках Чжоу Фэй и отломила от нее поджаренный хвостик. Вынырнув из своих мыслей, девушка только и успела увидеть, как Се Юнь, когда-то сам обещавший угостить ее в лучшем заведении Цзиньлина, бесцеремонно отправил хрустящее лакомство себе в рот и теперь с аппетитом жевал свою добычу, да еще и ворчать вздумал:

– Такая пресная! Твоя даже еще хуже.

– А ты и правда кузнец? – без раздумий спросила Чжоу Фэй, все еще удивленно моргая глазами.

– Нужно же как-то зарабатывать на жизнь. Вот, недавно освоил новое дело.

– А раньше кем был? – полюбопытствовала она.

– Сочинял короткие песни и пьесы, – с серьезным видом ответил Се Юнь. – Если уж на то пошло, ту самую мелодию, что играл Повелитель Чжуцюэ, написал я. Вся пьеса называется «Башня разлуки», в ней девять действий, а он исполнил только одно, «Слезы красоты». Моя пьеса прославилась – все исполняли ее: от великих актеров до уличных певцов. Всего пары строк хватит, чтобы толпа начала восторженно хлопать в ладоши.

«Матушки мои, какое достижение!» – язвительно хмыкнула про себя Чжоу Фэй.

Зато стоявший рядом Чжан Чэньфэй аж глаза выпучил от удивления:

– Что?! Ты написал?.. Значит, ты и есть Цянь Суйю? Погоди-ка, но ведь все говорят, что Цянь Суйю – это прекрасная барышня!

Се Юнь проявил небывалую «скромность»:

– Да где там! Я, конечно, прекрасен, но уж ни в коем случае не «барышня».

Чжан Чэньфэй тут же затянул мелодию, отбивая ритм ладонями:

– Письма, пожелтевшие от времени,

Льется ливнем краска от румян.

Только две скупые строчки не потеряны.

Стужей-ветром…

– …встретит родина меня, – подхватил Се Юнь.

– Да-да! Все верно! – воодушевился Чжан Чэньфэй, но, обернувшись, увидел, как Чжоу Фэй уставилась на него в недоумении, и запнулся: – Эм…

Девушка не спеша протянула:

– Шисюн, откуда ты так хорошо знаешь эту песню? Где ты ее слышал?

Чжан Чэньфэю вдруг почудилось, будто у нее на лбу написано: «Расскажу матушке», а потому он поспешил оправдаться:

– На… постоялом дворе… Там… Там какой-то старый уличный музыкант пел… Э-э… Он был слепой…

– М-м… – неумело сложив пальцы в цветок орхидеи[106], Чжоу Фэй кивнула брату по учению: – Вот так слепой старик пел про растекшиеся по лицу белила?

Чжан Чэньфэй никак не ожидал, что за строгой внешностью прямолинейной девчонки скрывается такая проказница, и возмутился:

– Чжоу Фэй! Ты зачем над шисюном издеваешься? Вот ведь черствая и неблагодарная! Зря я в детстве ради вас с Ли Янь карабкался на деревья за птичьими гнездами!

Другие ученики покатились со смеху.

Се Юнь наблюдал за ними с улыбкой. Сорок восемь крепостей – это, в первую очередь, сорок восемь школ боевых искусств. Говорят, что даже ветви одного дерева за закрытыми дверями плетут интриги и предаются грызне. Однако этот одинокий остров, отрезанный от всего мира и спрятанный высоко в горах Шушань, смог пережить шторм и сохранить свое нерушимое единство. Даже молчаливая и хмурая Чжоу Фэй, встретив в глуши своих старших братьев по учению, заметно оживилась.

«Как же им хорошо вместе», – подумал Се Юнь, перебирая угли в костре.

Когда все уснули, юноша отошел подальше, сорвал несколько листьев и, перебрав их, оставил тот, что звучал лучше всех. Приложив листок к губам, он заиграл незатейливую народную песенку, под звуки которой воображение невольно рисовало весенний склон горы, усыпанный полевыми цветами.

Чжоу Фэй прикрыла глаза и, прислонившись к дереву, дремала, но позволить себе полностью заснуть не могла и оставалась настороже. Незатейливые трели самодельной флейты проникли в еще не до конца погрузившееся в сон сознание Фэй, и вдруг слова Се Юня показались ей удивительно мудрыми: «У нас есть еда и вода, мы можем сидеть здесь, у костра, можем идти куда глаза глядят…» Она почувствовала необъяснимое облегчение, и тяготы жизни сразу показались ей не такими уж и суровыми.

На рассвете, отдохнув и набравшись сил, беглецы поспешили в Хуажун.

Чжоу Фэй наконец-то смыла с лица всю пыль, и надоедливый Чэньфэй немедленно воспользовался случаем подразнить сестру. Но прежде чем она успела дать отпор, ее окликнул Чун Сяоцзы:

– Барышня Чжоу, можно тебя на пару слов?

Не всякому человеку удается обрести облик бессмертного, еще сложнее его сохранить – понадобится много времени и денег. Этот старый служитель даосского храма на первый взгляд ничего общего с божеством не имел и больше походил на какого-нибудь бродягу с улицы. Однако стоило ему заговорить, всякий, тотчас позабыв о его жалком виде, проникался к нему уважением и сам невольно обретал дар красноречия.

– Старейшина, вы хотели что-то сказать? – поспешила к нему Чжоу Фэй.

– Приходилось ли тебе учиться? – сразу перешел к делу старый даос.

Чжоу Фэй вспомнила, как накануне опозорилась перед ним, не поняв названий приемов, но в душе почувствовала облегчение: к счастью, никто из них не знал, кем был ее отец, от которого она унаследовала, пожалуй, только внешность.

Набравшись наглости, она ответила:

– Немного училась… э-э… не очень усердно, многое забыла… но читать могу.

Даос благосклонно кивнул, достал из рукава переписанный от руки свиток «Канона Пути и Добродетели»[107] и протянул ей:

– У меня с собой почти ничего нет, это единственное, что они не отобрали. Вижу в тебе мудрость, девочка. Пусть это будет моим прощальным напутствием тебе.

Чжоу Фэй развернула туго скрученную книгу, и от бесконечных «путь то», «путь се» у нее зарябило в глазах.

«И в чем же моя „мудрость“? Может, мне еще в даосские монахини податься?» – недоумевала она про себя.

– Старейшина, вы разве не идете с нами в Хуажун? – вскользь поинтересовалась Чжоу Фэй.

Даос, поглаживая длинную бороду, улыбнулся:

– У меня еще остались дела, с которыми нужно разобраться, поэтому здесь я с вами попрощаюсь.

Чжоу Фэй удивилась, но раз «дела», а он, как-никак, старейшина, лезть с дальнейшими расспросами ей показалось неудобно, поэтому она просто сказала:

– Счастливого вам пути… и спасибо за книгу.

Чун Сяоцзы сложил руки в прощальном жесте и поклонился всем собравшимся. Даос хорошо отдохнул, и порошок Покорности уже полностью выветрился из его тела. Легонько присвистнув, старик взмыл вверх и поплыл вперед, словно лист, подхваченный ветром. В следующее мгновение он исчез, словно его здесь и не бывало.

Чжан Чэньфэй только с виду казался грубым: на самом деле за суровым видом скрывалась тонко чувствующая душа. Глядя на исчезающий вдалеке силуэт, он прищурился и шепотом произнес:

– Этот человек, Чун Сяоцзы, исключительный… Он не уступает в силе даже моей матери. Как получилось, что он, как и все мы, так легко попался в ловушку этого негодяя?

Порошок Покорности, созданный для усмирения лошадей, был весьма сильнодействующим средством. Однако поговаривали, что человек, чей нэйгун достиг высочайшей ступени, мог ненадолго подавить действие яда. Пусть даже на короткое время – неужели даосу не хватило бы, чтобы сбежать?

Понаблюдав за удаляющимся силуэтом старика, Се Юнь сразу смекнул, что к чему: он хорошо чувствовал местность и, где бы ни оказался, всегда брал на себя роль проводника. Чун Сяоцзы направился в сторону Юэяна. Видимо, услышав их ночной разговор с Чжан Чэньфэем о том, что над крепостью Хо, возможно, нависла угроза, даос поспешил вернуться туда. Многие из присутствующих оказались в плену у Му Сяоцяо именно из-за семейства Хо, так что если раньше они и водили с ним дружбу, сейчас она, вероятно, рассеялась как дым. Чун Сяоцзы, чтобы не задеть никого ненароком, не стал раскрывать своих намерений и предпочел оставить всех в неведении, сославшись на «дела».

– Что ж, одним попутчиком меньше. В путь! Не будем терять времени, – сменил тему Се Юнь, мельком взглянув на Чжоу Фэй. Нахмурившись, она пристально разглядывала «Канон Пути и Добродетели», словно вела с рукописью немой разговор. Юноша похлопал ее по плечу и сказал: – Береги его.

Чжоу Фэй в полном замешательстве сунула свиток за пазуху.

«Неужели я настолько невежественна, что старый даос не мог спокойно смотреть на это и счел своим долгом на прощание вручить мне хоть какую-то книгу? Но почему именно „Канон Пути и Добродетели“? Еще ладно бы „Троесловие“»[108], – подумала она.

Восстановив за ночь силы, беглецы теперь двигались гораздо быстрее. Солнце еще не до конца взошло, а они уже добрались до Хуажуна. Хоть город и не блистал богатством, но и в нем были и толпы людей, и постоялые дворы. Для кучки беглецов – будто сами Небеса вдруг спустились на землю. К счастью, здесь оказался и тайный пост Сорока восьми крепостей, так что Чжан Чэньфэй с товарищами наконец смогли разжиться деньгами и отправить домой пару весточек.

Чжоу Фэй видела, как к их постоялому двору наведался щуплый мужчина средних лет – скорее всего, связной. Хотя он и казался чересчур худощавым, по живым глазам сразу становилось понятно, что смекалки ему не занимать. Мужчина почтительно поприветствовал госпожу У и, беглым взглядом оценив ситуацию, задерживаться надолго не стал: ушел, пообещав послать лошадей и повозку.

Чжоу Фэй наконец получила вкусную еду и чистую сменную одежду. Сначала она решила наесться досыта, а затем вернулась в комнату, чтобы умыться и переодеться. Разнежившись от сытости и чистоты, она удовлетворенно ворочалась на кровати, слушая, как при каждом движении похрустывали уставшие с дороги суставы. Теперь она поняла, что спуститься с горы на задание – это тяжкий труд, а вовсе не развлечение. Еще немного повалявшись, она достала подаренную даосом книгу. У нее вдруг возникло странное желание развернуть свиток и попытаться разобраться в написанном, однако не успела Чжоу Фэй прочесть и пары строк, как ее сморил сон.

Лишь когда Золотой Ворон[109] скрылся на западе, ее разбудил стук в дверь.

То был Се Юнь: он побрился, умылся и переоделся и даже раздобыл где-то веер и теперь, игриво держа его в руке, выглядел как проходимец, нарядившийся дворянином.

Дверь отворилась, и Чжоу Фэй предстала перед юношей, потирая сонные глаза. Ото сна ее бледные щеки покрылись нежным румянцем, а сама она выглядела непривычно уязвимой.

Се Юнь украдкой скользнул по ней взглядом и мягко сказал:

– Я видел, как брат Чжан отправил гонца с письмом. Вы в ближайшие дни возвращаетесь?

– Мы выходили, только чтобы встретить шисюна Чэньфэя и семью У. Теперь задание выполнено, нам нужно вернуться, – сонно начала бормотать Чжоу Фэй, после чего, окончательно проснувшись, добавила: – Надеюсь, этот проклятый Ли Шэн уже дополз обратно.

А ведь только что казалась такой милой и беззащитной – и вот опять грубит! Мир полон разочарований: бегония прекрасна, да не пахнет; у роз чудесный аромат, да стебли все в колючках; а девушка такая хорошенькая – и такая грубиянка! Будь она немая, цены бы ей не было!

Мягкость в голосе тут же пропала, и Се Юнь, лениво прислонившись к дверному косяку, бросил как бы невзначай:

– Что ж, мне, боюсь, с вами не по пути. Как думаешь, если в следующий раз я наведаюсь в ваши Сорок восемь крепостей с новым клинком, твоя мама опять прогонит меня взашей?

– Вряд ли, – ответила Чжоу Фэй. – Еще одного отца у меня все равно нет, красть больше некого.

Се Юнь аж подавился – то ли от смеха, то ли от возмущения.

– Эй, брат Се, – вспомнила вдруг Фэй. – У тебя такой невероятный цингун, почему ты больше ничего не умеешь?

– С чего ты взяла? – удивленно вскинул бровь Се Юнь. – Я кузнец, мастер по оружию, а еще…

– …стихоплет, – закончила за него Чжоу Фэй.

– Ты просто ничего не понимаешь! – покачал головой юноша. – Как говорится, счастливые люди радуются жемчугу, а несчастные – песням. Чем тяжелее времена, тем больше платят за песни и сказки – кузнечное дело и рядом не стояло! Представь: пока выкуешь отличное оружие, потратишь время, силы, а заказчик уже мертв. Кто тогда будет платить? А что до боевых искусств… Я не собираюсь покорять мир, а того, что я сейчас умею, для выживания мне достаточно.

Чжоу Фэй подумала, что в это «достаточно» входит, вероятно, и его непревзойденное умение трусливо убегать при малейшей опасности. Такое «рвение» к совершенствованию она встречала впервые.

– Ладно, не буду тебя задерживать. По пути я видел ссудную лавку – схожу поищу тебе что-нибудь взамен сломанного клинка. Хоть какое-то подспорье в дорогу, – Се Юнь взмахнул складным веером и неспешно удалился, насвистывая беззаботную мелодию.

Чжоу Фэй подумала, что с таким человеком волей-неволей научишься терпению. Она еще долго стояла у входа, потирая глаза и тщетно пытаясь повторить его беззаботный свист. От напряжения щеки сводило, а из уст вырывалось лишь жалкое «пф-пф».

Вдруг дверь соседней комнаты скрипнула, и на пороге появилась У Чучу. Ее лицо сморщилось от боли, а на лбу выступил холодный пот. С трудом держась на ногах, она судорожно вцепилась в дверь и позвала:

– Чжоу… Барышня Чжоу.

– Что с тобой? – растерялась Чжоу Фэй.

Нестерпимая боль мучила несчастную уже полдня, лицо ее стало бледным как полотно, уши покраснели.

– Это…

– Что «это»? – не поняла Чжоу Фэй, но тут же заметила, что барышня У была не в состоянии даже стоять прямо и прижимала руку к нижней части живота. Ее осенило: – А… это… то есть… живот болит?

Лунные дела[110] у юных барышень всегда случаются не вовремя, а долгое заключение в сырой каменной темнице только усугубило положение: одно дело – рослый, здоровый и сильный мужчина, и совсем другое – хрупкая от природы У Чучу, и без того убитая горем. Последствия не заставили себя долго ждать.

Даже решительная и мужественная Чжоу Фэй растерялась, не совсем понимая, как поступить.

– Что же делать? Может… спросить у твоей матушки? – заговорщически прошептала она.

– Мама… простудилась, – еле слышно ответила У Чучу. – Она уже выпила лечебное снадобье…

Что мать, что дочь как две капли воды – обе хилые!

Чжоу Фэй даже представить не могла, чем может помочь барышне У, но выбора не оставалось: во всем постоялом дворе едва ли нашлась бы другая женщина, к которой та могла бы обратиться. Чжоу Фэй усадила ее и, приложив ладонь к пояснице, попыталась влить в несчастную слабый поток ци: она боялась не рассчитать силу – меридианы необученного человека очень хрупки. Тепло, исходящее из ладоней девушки, принесло облегчение, и щеки У Чучу немного порозовели, но ненадолго – мгновение спустя лицо ее вновь исказила мука. Чжоу Фэй попробовала проделать то же самое еще несколько раз, но боль утихала лишь на то время, пока рука излучала тепло.

– Так не пойдет, давай поищем лекаря.

У Чучу послушно кивнула и, все же почувствовав себя хоть немного лучше, сразу последовала за юной «разбойницей». Дело было крайне неловким, так что они старались прокрасться незаметно, словно воришки, надеясь избежать лишних расспросов. Но как бы не так: на выходе их уже поджидал назойливый брат Чэньфэй.

– Куда это вы? – спросил он.

Он отвечал за их жизнь, так что вопрос казался вполне разумным, однако смущенная У Чучу не могла поднять головы и готова была провалиться сквозь землю, а Чжоу Фэй с каменным лицом сболтнула первое, что пришло в голову:

– Прогуляться.

– Сама гуляй где хочешь, – нахмурил брови Чэньфэй. – А госпожу У зачем с собой потащила?

– Я… я сама захотела, – поспешила вступиться за нее У Чучу.

– Ладно, только далеко не уходите. И вернитесь до темноты, – настойчиво попросил Чэньфэй. С барышней У он не мог говорить так же резко, как с сестрой по учению.

Девушки мечтали поскорее скрыться и, кивнув, рванули на улицу, но не успели сделать и двух шагов, как снова услышали голос:

– Фэй, погоди!

– Ма-атушка Чжан, – недовольно простонала Чжоу Фэй.

У Чучу не сдержала смешок, вырвавшийся наружу, а брат Чэньфэй продолжал нудить:

– Деньги-то у тебя есть? Эй, я с тобой разговариваю! Куда ты…

Но Чжоу Фэй уже потянула барышню У за собой, и они стрелой вылетели из постоялого двора, чтобы больше не слышать его бубнеж.

Позже обе вспоминали этот момент с горьким сожалением – если бы только они не торопились тогда так сильно…