– Не беспокойся, нас скоро выпустят, – говорит Карина. – Они не имеют права…

Она что-то говорит, но мои мысли уползают. Я осматриваю этот кабинетик, окрашенный в неприятный светло-болотный цвет, как в больницах. Маленькое окошко, все же окошко, а не форточка, судя по квадратной форме, расположено неестественно высоко и закрыто с той стороны решеткой. Такое, чтобы как в кино открывалось, а потом ты прыгаешь, хватаешься кое-как за прутья и орешь: спасите! помогите! пытают! убивают!

Единственная лампочка наверху напрягает не меньше. Похоже, это комната для допросов. Раньше меня допрашивали на кухне, а теперь в ментовке.

– …И телефоны тоже, – договаривает она. Я соглашаюсь, о чем бы ни шла речь. И следующие полчаса тоже, дожидаясь, пока вершители закона решат, что со мной делать. Со мной, а не с нами. Они должны помнить, что я все это время молчал. Никому не дерзил и, как нормальный арестованный ребенок, был готов обделаться в штаны. Если спросят, то готов и сейчас. Наверняка они будут заполнять какие-то бумажки и укажут там: «В процессе задержания ущербный молчал».

С другой стороны, быть арестованным в компании Карины… получить пятнадцать суток в полицейском участке, с подружкой. История получится классной. В колледже будет много вопросов, но ответов не будет. Пусть додумывают.

Дверь открывается, в нее входит круглый мужчина шестидесяти лет с залысинами и неестественно черными усами. Красит. Точно красит.

Карина громко выдыхает носом и качает головой. Странная реакция.

– Доброй ночи, молодые люди.

Он, устало выдохнув, садится напротив нас. Его живот становится еще больше, а хитрый прищур ýже. Он ставит на стол толстую папку. Фигасе дел на нас завести успели. Разглядывает нас молча, а потом говорит:

– Начальник полиции Говорухин Виктор Юрич.

Начальник полиции. Понятно. Нам пиздец.

– Привет, Карина.

А может, и нет.

– Здрасте, – отвечает она без большого энтузиазма.

– Значит, клеили бумажки… – Он достает из папки нашу стопку распечатки. – Маленький принц. Ан-ту-ан де Сент-Эксп… эсклю… Экзюспри. Это что?

– Имя автора, – едко подсказывает соучастница преступления.

– А. Никогда не слышал.

Уверен, мы с Кариной подумали об одном и том же ответе.

– Вам не понравится. Там не стреляют и не убивают. И даже нет картинок с голыми женщинами в беде.

– Всяко лучше, чем вот это, – он кивает на остальные бумажки в папке. Оттуда выглядывают какие-то официальные бланки. – Это не для вас. – Я выдыхаю, а он протирает лоб и почти стонет: – Рябцева… Рябцева… Рябцева… Докатились?

Карина не отвечает. Выпрямившись и выставив свой идеальный подбородок вперед, она ждет продолжения.

– Это-то мелочи. Штраф, две тыщи. Сам заплачу.

– Вандализм? – спрашивает она.

– Удивишься, но нет. Че-то про закон о рекламе. Это… Экскзюпри – реклама. Ху… фигня. А вот дерзить и оскорблять полицейских – это проблема. Ты знаешь мою жену? Ты вроде ее знаешь. Она главврач в роддоме. Когда я делаю какие-то особенно тупые вещи: типа, я недавно купил катамаран. Нах… зачем я его купил? Не знаю. Вот понравился! Че, я не могу купить себе катамаран? – спрашивает он у меня. – Она на такие вещи говорит «симптоматично». То, что дети так разговаривают с сотрудниками полиции, – это симптоматично. Вот, – завершает он свою умную мысль и откидывается на стуле. Тот скрипит. А я думаю о «детях». Но я-то молчал. Ущербный молчал!

– Они на самом деле Петров и Иванов? – Она пропускает мимо ушей его слова.

– Шутки шутишь, – горько улыбается Виктор Юрич. – Отцу бы это не понравилось. Ровно год прошел?

– Не ровно.

– Н-н-да… – Он стучит пальцами по столу. – Знаешь, если об этом узнают поганые блогеры, всякие заморские предатели родины, иноагенты, мать их, это все плохо закончится. Знаешь, что они напишут?

Она молчит.

– Не знаешь. А я знаю. Дочь героя страны пошла по сомнительной, криминальной дорожке. Что-нибудь такое. Накидают еще: алкоголичка, наркоманка, простит… – Он замолкает. – Скажут, что твой отец на самом деле никакой не герой… А потом еще перекинут это все на страну. Мол, все такие. Симптоматично – скажут! Тебе это надо? Мне это не надо.

Карина молчит.

– Еще раз. Ты хочешь, чтобы кто-то оскорбил память о твоем отце? О настоящем герое.

Теперь она мотает головой.

– Хорошо. Еще вопрос. Ты пошла по криминальной дорожке?

Карина опять мотает головой.

– Вот и хорошо. Я позвонил ректору колледжа на всякий случай. Поинтересовался твоей успеваемостью. Прости. Это просто на всякий случай. Оценки – это же, типа, как… первый, ну…

– Симптоматично, – подсказывает Карина.

– Тревожный звонок? – подсказываю я.

Он бросает на меня удивленный взгляд: «Оно живое?».

– Пока нет тревожного звонка. С оценками у тебя все хорошо. И это очень хорошо. Ректор вообще от тебя без ума. Говорит, самая активная, лучшая во всем. Я прямо выдохнул. Сказал, что звоню просто так. Забочусь о дочери близкого друга.

Виктор Юрич бросает взгляд в окошко, как будто оттуда можно хоть что-то разглядеть, кроме дня и ночи. Потом смотрит на меня. Мне остается надеяться, что мое дело они не пытались отыскать в какой-нибудь общей базе МВД. Если бы искали, обязательно узнали бы причину, по которой мне срочно пришлось поменять колледж, и начальник полиции начал бы разговор с ней со слов «Держись от этого парня подальше».

– Ну ладно, идите домой, – едва заметно отмахивается он.

Карина тянет руку к стопке приглашений, но начальник полиции успевает прихлопнуть макулатуру волосатой рукой.

– Это же не запрещенка? Твой Экзю… при. Имя гомо… гомосекское. Какое-то. Гей-пропаганда есть?

– Не знаю даже. А вы почитайте на самом деле, может, что-нибудь найдете сомнительное.

Он качает головой.

– Оставь. Отдам парням, за ночь все поклеют. Идите.

Мы выходим в коридор и слышим:

– Карина. Отец бы тобой гордился. Но не этой историей. Пожалуйста, исправляйся. И жду тебя на День города! Будешь читать речь о том, как важно учиться и любить страну.

Пишу сообщение маме, что все хорошо и скоро буду. Карина идет слишком быстро. Еле ее нагоняю. Молчим. Хотя, наверное, как в каком-нибудь кино, я должен был аккуратно заговорить о ее утрате. Выразить соболезнования. Дать возможность излить душу, не потому, что так мы стали бы ближе, а потому, что ей – героине – это было нужно. И Карине, скорее всего, это нужно. Потому что всякий раз, а при мне это было три раза, три, когда заходил разговор об ее отце, она сразу менялась в лице. На глазах появлялись слезы, и всегда она их будто отметала. Она живет, как жила бы в нормальном мире – там, где все отцы живы, а над головой то мирное небо, которое папы и мамы теперь желают друг другу на всех праздниках.

Когда я ускоряю шаг и поднимаю руку, чтобы хоть как-то привлечь ее внимание, рядом замедляет ход машина.

– Прокатить, красотка? – спрашивает водитель, игнорируя мое присутствие.

– Че ты ломаешься? – добавляет второй. Кавказские акценты. Просто супер. Из полицейского участка в руки этих.

– Езжайте куда ехали, – отвечает она.

– Э, ты че такая дерзкая?! – радостно взвизгивает водитель, будто держал фразу из прошлого десятилетия для этого момента.

– Идите к черту. – Она ускоряет шаг. Я за ней.

– Таких, как ты, надо закидывать в багажник и увозить на перевоспитание к нам, жи есть.

Я могу воззвать к их рассудку, указав на то, что это девочка, скажу, что ей всего шестнадцать лет и это будет совсем с их стороны не по-мужски. Но думаю, моя попытка закончится тем, что я окажусь в снегу с разбитым носом.

– Че ты делаешь, э! – кричит водитель. Пассажир вылезает из медленно едущей машины.

– Тормози, да, просто пообщаться хочу, – отвечает тот, непонятно, водителю или Карине. – Эй, подожди.

В этот момент я совершаю самый храбрый поступок в жизни, после выхода на дебаты. Встаю между ним и Кариной.

– Опа-опа! Пи-и-издец, че происходит, – почти смеется он. – Иди, да, отсюда! – Он просто хватает меня за лицо и толкает в слякоть. Я падаю.

– Даник! – вопит Карина и дергается ко мне, но дорогу ей загораживает этот подонок.

– Тормози, да. Целый он. Кинь номера, по-братски.

– Я сейчас начну кричать, – грозится она.

– Тогда я возьму снег и затолкаю его тебе в рот, поняла? Ах, сука! – Подонок вспрыгивает, как напуганный кот. Под его ногами разбивается брошенный мной то ли лед, то ли кусок утрамбованного снега. – Да ты охуел!

Я хватаю еще один, большой, как моя голова, и заношу обеими руками.

– Тормоза-тормоза! Че за суета. – Водитель, смеясь, подходит к нам. По внешнему виду он то ли пьян, то ли под чем-то, а еще по внешнему виду это тот самый двоюродный брат Джамала. Мы встречаемся с ним глазами, и, кажется, он меня не узнает. – В натуре ты заряженный. – Он указывает пальцем на холодный снаряд, который я все еще держу над головой.

– Я его разъебу! – орет на всю улицу второй. Его красные глаза вылезают из орбит. – Сука, в жопу засуну тебе этот лед! – Водитель его отталкивает, чуть ли не падая со смеху.

– Оставь, да, школьника, баран.

– Эй, на, – Карина протягивает ему горящий экран телефона. – Фоткай! Вот! Мой номер… отстаньте от нас.

– Че?! – Второй будто вспоминает, что тут есть Карина.

– Ты же хотел мне позвонить.

– Бля, если он не работает… – Парень выхватывает Каринин айфон, переписывает номер, а затем звонит на него.

Она достает из рюкзака другой телефон, старенький, кнопочный, и показывает его.

– Все? Доволен?

– Вот же он – телефон для харамных движений! – объявляет водитель. – Чисто чтобы родаки не знали, с кем ты там мутишь.

– Идиот, это семейный номер, – отвечает она.

– Ну язычок. – Он грозит ей пальцем, но, кажется, ему нравится такая дерзость.

– Че, тогда свадьба! – вставляет заметно подобревший второй, но, посмотрев на меня, опять хмурится. – Сука. Все равно давай-ка я дам тебе легких пиздюлей. Чуть воспитание сделаю вместо пахана.

Он делает шаг в мою сторону. Я делаю шаг назад, уронив снаряд. Карина делает шаг между нами. А «патриот» останавливается рядом со всеми. Спецсигнал быстро разряжает обстановку.

– Хангешиев, опять суету наводишь? – спрашивает сержант Петров. На этот раз из машины выходят все четверо.

– Да нет, да, начальник. Наоборот, разнимаю, жи есть. Непонятки случились.

– Это хорошо. Значит, развиваешься. – Он обращается к водителю: – Отвези детей по домам, а мы тут пообщаемся.

Нас сажают в машину. Петя, который еще тогда узнал Карину, увозит нас, а трое полицейских остаются с мудаками и почему-то вполне безобидно что-то обсуждают.

– Ебаные обезьяны, – говорит Петя, но, видимо вспомнив, что в машине сидит девушка, добавляет: – Извините.

Я думаю о том, как бы отреагировал Джамал на этот комментарий, окажись вместе с нами. Скорее всего, начал бы умничать, уточняя тип оскорбления: основанный на национальной черте или на поведении. Судя по лицу Карины, на четверть дагестанки, ее слова никак не задели. Да и вся эта ситуация тоже. Она будто все еще находится в полицейском участке и обменивается колкостями с начальником Говорухиным.

Звонит ее семейный телефон, о существовании которого я не знал, но, наверное, и не должен был. Она скидывает звонок, пробубнив:

– Козел. – Потом, посмотрев вперед, добавляет: – Вот тут. Третий подъезд.

Машина останавливается.

– Пока, – бросает она в мою сторону и, не дождавшись ответа, хлопает дверью.

Мы с Петей молча наблюдаем за тем, как она быстрым шагом направляется под козырек и пропадает в темноте подъезда.

– Батя ее крутой был мужик, – говорит водитель, достает сигареты, опускает стекло, смачно выхаркивает и закуривает. – Комбат. Целый год в самом пекле продержался. Два раза с ранениями привозили, лечился и опять в бой. Старший брат был в его подчинении. Про таких говорят: «из другого теста». – Петя стреляет сигой в ночь. – Куда тебе?

– Общага на Бакинской.

– Пизде-е-ец, другой конец города. Че хоть тут потерял?

– Провожал… – отвечаю я, пытаясь определить наш с Кариной статус. Подружку, коллегу, девушку, знакомую, любимую?

– А вы че? Мутите? – усмехается он.

– Нет-нет. Она одногруппница.

– Понятно… – Он, выдохнув, возвращает нас на проспект, а затем кивает, как будто сам себе: – Симпотная. – Затем быстро осознает, как это звучит. – Так-то она мелкая! Вы все – дети. Но вообще, будь я твоим ровесником, бегал бы за ней с дымящимися штанами. – Он усмехается своей метафоре, а я думаю о том, что штаны у меня не дымят, но бегать за ней с дымящимися пятками я готов хоть на край света.

– Че как лох, садись вперед, – говорит Петя, тормозя. Видимо, наш короткий разговор в его глазах вывел наши отношения на новый уровень.

Меня с детства учили слушать полицейских, и поэтому я сажусь на переднее сиденье «патриота». Мы едем дальше. Проезжаем рядом с местом, где еще недавно я грозился разбить голову засранцу куском льда. Полицейских там нет, но есть в соседнем ликеро-водочном. Навеселе что-то обсуждают с продавщицей. Петя им сигналит, но те машут нам рукой, будто прогоняют. Водитель усмехается, качает головой, и мы едем дальше.

Останавливаясь, мы видим женщину, охраняющую вход в подъезд.

– Мама? – спрашивает Петя.

– Да.

– Пиздец?

– Кажется.

– Ща вырулим.

Я выхожу из машины и иду к ней. Она смотрит то на меня, то на «патриот». Обнимает и начинает ругать. Я молча слушаю. Хоть и не слушаю.

– Простите, – говорит Петя, вылезая из машины. – Не ругайте пацана. У нас просто непонятка вышла.

– Непонятка… Что за непонятка? С полицией? Что произошло? – спрашивает она у нас обоих.

– Он это… ну… – Вижу по лицу, что парень напряг все имеющиеся извилины, чтобы придумать рабочую версию: – Да там это… к девушке хулиганье приставало. Ваш пацан вмешался, защитил. Начались разборки, а потом мы приехали, все отрегулировали. Пришлось ехать в участок. Сами понимаете, документы оформлять.

– Какие разборки? С тобой что-нибудь случилось? – Мама оглядывает меня со всех сторон.

– Да не, мам, – почти скулю я. – Все хорошо.

– Вы их арестовали? – спрашивает она Петю, выбрасывая меня за ненадобностью из этого разговора. – Этих хулиганов.

– Разобрались, – кивает полицейский, глупо улыбнувшись.

Читаю по губам, она что-то про себя произносит, а затем начинает плакать.

– Ну что, ну… это же мелочи… – продолжает парень.

Я закатываю глаза. Похоже, у него никогда не было мамы. По крайней мере, любящей.

Мы возвращаемся домой. Она пьет свои таблетки, а я пью свои «пока все хорошо».

Она лежит, я сижу рядом. Остановившись где-то в пограничном состоянии – между сном и реальностью. Она произносит:

– Это все, чтобы дать мне время… – Она еле подцепляет

– Даник… это время… это не лечение. Мне не станет лучше. Понимаешь? Не станет…

Из уголка ее глаза медленно течет слеза.

– Когда я умру, ты останешься тут сам. В этом злом мире. Без меня. Я хочу понимать… я хочу понимать, что, когда я умру… когда отправлюсь к Господу, что у тебя все будет хорошо. Понимаешь? Я хочу умереть со спокойной душой. Хочу знать, что мне можно закрыть глаза навсегда. Прошу тебя… береги себя.

Слышу, как пакет с баночками, с таблетками и с пилюлями с обещанием исцеления и истребления любой заразы падает на пол.

Мама закрывает глаза. Я сжимаю ее руку сильнее, просто от мысли о том, что однажды она и вправду больше их не откроет.

* * *

Учитель берет бумажку и вновь зачитывает тему:

– «Вдохновению не место в современном творчестве. Решает ремесло». Джокер за, – он указывает на высокого студента справа, с торчащей вверх рокерской копной волос, а затем указывает налево: – Маугли против.

Джамик, как Брюс Ли, большим пальцем щелкает по своему носу и подпрыгивает на месте.

– Пока мы не начали, есть ли что-то, что участники хотят сообщить о своем выступлении?

Оба мотают головами.

– Совсем не хотите дополнительных очков?

Оба участника батла разводят руками.

– Ну хорошо. На всякий случай. – Дмитрий Наумович поднимает руку, привлекая внимание. – Я вижу в зале новые лица. Этот момент для вас: помните, что на время батла у вас нет собственного мнения. Освободите разум от предубеждений и дайте равные возможности парням показать вам мастерство выступления. Мы начинаем. Первый раунд. Джокер, у тебя пять минут.

Дмитрий Наумович пятится и нажимает на экран телефона.

– Вдохновению не место в современном творчестве. Решает ремесло! – объявляет первый участник так, будто он верил в это всю жизнь. – Может быть, когда-то вдохновение и было самым главным в творческом деле, но сегодня ситуация другая. Сегодня все определяется рублем. – Он достает из кармана купюру в тысячу рублей. – К сожалению, сегодня творчество такое. Оно покупается и продается. Сегодня творчество – это товар. Книги, музыка, фильмы и сериалы – это все товар, который может существовать только потому, что кто-то за него платит. Прошли времена, когда голодные творцы творили, потому что не могли не творить.

Джокер хорош, это стало понятно, как только он открыл рот. Теперь он расхаживает по сцене, смотря на нас в ожидании поддержки. Часть зрителей едва заметно кивают.

– Более того, товар не только то, чем мы занимаемся, – мы сами теперь товар. Я – товар. Все мы обязаны вести социальные сети, создавать образ успешного творца. – Он достает из кармана губную гармошку и исполняет короткий мотив. Залу это нравится.

– Это нечестно! – заявляет Джамал в шутку.

– Да! Вот именно! – подхватывает парень. – Это нечестно, то, что творчество больше не в цене! Я с детства мечтал играть на этой штуке, хотя родители настаивали и продолжают настаивать на том, чтобы я занимался фортепиано… – Он кривляется и пренебрежительно играет пальцами на воображаемом пианино. – Реальность в том, что я не Баха люблю, а Циммера! – Он играет всем известную мелодию из «Пиратов Карибского моря». – Но есть и другая реальность… – Он замолкает, рисует грустную гримасу, как мне кажется, переигрывая, но зал захвачен его выступлением. Зал будто под гипнозом. – В том, что Антошка-харпер никому не нужен. А Антон Владимирович Калужный, пианист, нужен всем. Потому что это продается. Потому что в Доме культуры будут слушать не Циммера, а Баха. Потому что фортепиано – ремесло. А гармошка – хобби для песенок у костра. Мне двадцать лет. Я начал играть в шесть и закончил два года назад, и с того времени я воюю, чтобы больше не прикасаться к черно-белым клавишам! Но это ремесло профессионалов, и, не прикасаясь к нему, я лишаю себя заработка! А губная гармошка – это про вдохновение, и играю на ней я только четыре месяца. Играю в подъезде студобщаги, играю тут, в кафешке напротив, и играю в нашем бойз-бенде. Я люблю это делать, но понимаю, что в жизни это мне никак не поможет. Такова реальность творчества: чтобы добиться чего-то, надо заниматься этим каждый день! И в какой-то момент денежки придут, но не с губной гармошкой. Этот акт абсолютного творчества, вдохновения, музыкальной импровизации должен умереть. К сожалению.

– Время! – объявляет учитель.

Зал аплодирует. Аплодирует Дмитрий Наумович, Вальтер, который болеет скорее против Маугли, чем за музыканта, аплодирует нехотя и сам Джамал, и аплодирует вдруг оказавшаяся в толпе Карина. Слишком активно для подруги Джамала. Надеюсь, этот парень не покорил ее сердце, как московский говнюк в кумыкской песне.

– Ну… Джамал, – учитель качает головой. – Надеюсь у тебя есть ответ, потому что твой противник был сегодня на высоте.

– Я тоже надеюсь, – смеется он. – В натуре, четкое выступление.

– Спасибо, – отвечает музыкант.

– А кто такой хапер? – спрашивает взрослая женщина из зала.

– А?

– Вы сказали «Антоха-хапер» или «гапер».

– А, харпер. Тот, кто играет на губной гармошке.

– Маугли, готов? – спрашивает учитель.

– Хочу внести коррективы.

– Какие?

– Будет нарратив. Ко мне только что снизошла крутая история.

– Хочешь три балла? Ну давай. Маугли! – Учитель, показав залу экран с таймером, нажимает на него.

Джамал с десяток секунд театрально молчит, будто размышляет, а потом произносит:

– Жил-был художник. Художник мечтал рисовать грязью. Потому что он так чувствовал творчество. Он рисовал на заборах, на стенах сараев, в подворотнях своего богатого города. А самые лучшие и известные художники страны несли свои эти… ну, – он показывает что-то большое и квадратное, – ватманы… холсты! Все несли свои холсты к местному мэру, ну или царю. А он, как любитель всех этих художеств, одаривал их авторов подарками. Показывал эти работы на выставках, в общем, возвеличивал, в то время как наш герой так и оставался любимым среди простого народа. И многие люди говорили ему, чего, мол, ходишь такой бедный, никому не нужный. Днем пастух, а вечером грязевой художник. И вот однажды он соглашается представить свое творчество царю и рисует на бумаге. Без вдохновения, не чувствуя рисунок так, как он чувствовал раньше, – своими пальцами. Рисует прекрасный закат этой… ну, пусть будет пустынной страны. Приносит, показывает работу! И что же получилось? «Суперработа. Невероятный талант. Такой рождается один раз в тысячу лет», – говорит царь. Художник получает и подарок, и денюжку немного, и обещание показать его работу на выставках. Царь берет картину и ставит в свое легендарное хранилище. Через неделю герою снится его картина, точнее, то, что там не хватает какого-то финального штриха. Он понимает, что даже не подписал ее! Вдруг люди забудут о том, кто ее автор?! Возвращается он к царю, просит о возможности подписать холст. Они спускаются под землю, подходят к воротам, открывают их десятью разными ключами, снимают все золотые цепи и входят в хранилище. Художник смотрит на бесчисленное количество картин. Спрашивает, где искать его родненькую. Царь уточняет, что было там нарисовано. Герой, удивленный, что его творчество не запомнилось царю, говорит: «Наш невероятный, славящийся на весь мир алый бесконечный закат!» Царь отвечает: «А, второй поворот слева». Герой, настороженный, бежит туда и, завернув, видит пятьдесят картин с закатами. Все красивые, все нереально бомбические… – Джамал берет долгую паузу. Зал ждет финала в гробовой тишине. – И все одинаковые. Он в шоке смотрит на них, царь не спеша доходит до него. Герой спрашивает: «Какая моя? Тут все красивые и везде один и тот же наш закат!» А царь отвечает: «Какая разница? Если ты сам не узнаешь свою, то как же я узнаю? Подпиши любую». Конец!

Джамал смотрит выжидающе на зал. Все перешептываются. Я вижу, что и он тоже ввел людей в гипноз. Рассказал интересную притчу, но будто чего-то не хватает. Нет финала. Фокусник сумел спрятать в шляпе змею, но что насчет ее возвращения?

– Завершил выступление? – аккуратно уточняет Дмитрий Наумович.

– Нет.

– Еще минута.

– К чему эта история. Да, сегодня творчество, по ходу, реально про бабки. Ремесло! Знаете, у нас в Дагестане один чувак соединил клубняк и лезгинку, и это стало бомбой, и все начали делать так. И продолжают. И в любом творчестве так: кто-то снимает ужастик с ожившей игрушкой – и все начинают это делать. И все это работа. Я не спорю, всем нужны продукты. Но только истинное творчество рождается через вдохновение и один раз, остальное вторично. Истинное творчество сохранит тебя в истории. – Он поворачивается к музыканту. – Как ты, братан, и сказал, не через это… – он тоже играет на воображаемом пианино, – а через эту суету у тебя в руках. В конце концов, какая разница, важно только то, счастлив ты или нет, занимаясь своим творчеством. Антоха-харпер, который бросил ремесло, ты ведь теперь счастлив?

Тот кивает.

– Художник не должен был поддаваться просьбам. Рисовал бы и дальше грязью на стенах, для себя, для души и был бы тоже счастлив. К черту ремесло.

Антоха погружается в себя. Кажется, получилось: в идеале ритор должен убедить оппонента. Должен заставить того засомневаться в своей точке зрения, а затем и в самом себе. И тогда победа в кармане.

То, что сделала Карина с «Победой». То, что сделал Вальтер со мной.

– Время!

Зал ликует, зал хлопает, и, кажется, последний лишний стремный хлопок, на который все оглядываются, происходит после моих усилий.

– Похоже, у нас сегодня тот самый день! Минута на отдых, и мы идем дальше.

Второй раунд проходит в такой же конкуренции: Джокер перечисляет факты в пользу ремесла, а Маугли идет прямо по брошюре своего учителя. Он делает утверждение, которое я записываю: «Вдохновение решает, ведь только с вдохновением можно достичь величия, к которому стремится каждый творческий человек».

Потом Маугли накидывает к нему доводы. Один за другим он перечисляет великие произведения великих авторов: фильмы, книги и музыку. То есть использует открытую информацию. Потом дополняет фактами, то есть берет высказывания о вдохновении творческих деятелей – все, что успел за полчаса подготовить. Бросает паланиковское мнение о том, что все усилия ничтожны, если нет вдохновения. На что Антон в свои пять минут парирует Чайковским: о том, что вдохновение обходит стороной ленивых.

Во втором раунде Маугли приводит финальный и самый сильный свой довод, с помощью которого нужно зациклить свою позицию, ну или попросту показать эту связь, на которой и держится вся его позиция. С небольшой корректировкой – Джокер сообщает, что сам по себе к величию не стремится, но вряд ли ему кто-то поверит. Из него сквозит самовлюбленность. Финальный довод Джамала звучит так: «Вдохновение решает, потому что только благодаря вдохновению можно создать великое произведение».

Джокерская позиция частично в стихотворной форме звучит так: «Ремесло решает, потому что только так можно достичь успеха в современном мире».

Я неожиданно понимаю суть дебатов. Парни только что на глазах пятидесяти зрителей и судей вывели суть спора: величие или успех.

Спикеры переходят к финалу – минутному выступлению. Джамал собирает свою позицию из первых двух раундов и делает это хорошо. Не подкопаться. В то время как Антон каким-то образом находит еще кое-что новое: он говорит о творчестве как ремесле, как о выходе на профессиональный уровень. О том, как важно во всем мире быть не просто капризным творческим деятелем, ждущим вдохновения во время любования потолком. О том, как важно стремиться стать профессионалом в этой деятельности, обрести финансовую стабильность, и, хоть сам он к собственному величию не стремится, он бы хотел, чтобы люди признали его талант, и именно в этом хорош ремесленный подход: терпеливое оттачивание мастерства, неизбежно приводящее к признанию таланта. «Во всяком случае, шансов больше, чем ожидании вдохновения в труселях в подвале».

– Ну, что я могу сказать уверенно… вы сегодня пришли не зря, – произносит учитель, выходя в центр. – У нас новый претендент на звание лучшего батла месяца.

Начинается гул: обмен мнениями по поводу самых ярких выступлений. Я тихо выдыхаю, потому что мое соперничество с Крашеным никто не вспоминает. Это хорошо. Никто не вспоминает, потому что это был яркий разнос и никакой конкуренции.

Вытираю вспотевшие ладони о джинсы. Чувствую возбуждение. Смотрю на остальных зрителей – они в таком же состоянии, но как это работает? Это ведь просто споры на сцене. Это не настоящий конфликт, не выяснение отношений на улице, чуваки полчаса назад даже не знали, на какую тему они будут спорить. И сама тема никогда никому из зрителей в жизни не пригодится. Батл, дебаты, агон, эристика. Как ни называй, есть в этом какая-то магия.

– Стоп, стоп, стоп! Голосование! Напомню, можно голосовать за обоих. Джокер – за творчество как за ремесло. Маугли – за творчество как за акт вдохновения. Карина. – Карина выходит на сцену. – Итак, Джокер!

Большинство в зале поднимают руки. Карина делает заметку в телефоне.

– А кто голосует за Маугли?!

Навскидку, голосует примерно столько же.

– Плюс две руки Джокеру за стихи во втором раунде. Плюс три Маугли за нарратив. И… минус два за мат. – Джамал только открывает рот, чтобы возмутиться, но учитель жестом руки останавливает его. – Было, Джамал. Конец второго раунда. Даже если бы зал не услышал, услышали мы трое.

– Ладно-ладно, – соглашается друг, сдаваясь ладонями вверх.

– Карина, результат готов?

– Да, – отвечает она и, приглашенная в центр жестом руки, объявляет победителя: – Джокер – сорок две руки. Маугли… тридцать семь. Победитель – Джокер!

Джамал театрально возносит руки к небу и кричит:

– Не-е-е-ет!

Антон-музыкант радостно аплодирует сам себе. Соперники пожимают руки, приобнимаются, видимо, выказывают друг другу спортивное уважение, хотя еще недавно между ними было такое электричество, что можно было зарядить телефон.

– Победитель – Джокер! – повторяет учитель. – Отличное выступление.

– Если честно, у меня были кое-какие заготовки, не на это выступление, просто на тему творчества. Повезло, что попалась эта тема.

– Везет сильнейшим, – парирует учитель. – Аплодисменты также и Маугли. Признаюсь, после такого сильного первого раунда от Джокера… даже при моей большой любви к Джамалу, я не думал, что у него получится составить конкуренцию. Но он смог и был близок к победе.

– Айл би бэк! – говорит друг и покидает сцену.

Человек пять успевают его похвалить, пока он идет в мою сторону, словно гладиатор после эпичной битвы. Проигравший, но пока еще со щитом в руке, а не на нем.

– Это было мощно! – сразу вставляю я.

– Так близко! – Он разочарованно плюхается на кресло рядом. – Четыре руки…

– Пять, – поправляю я. – Тридцать семь против сорока двух.

– Брат, only victory! Не важно, сколько рук, это было поражение. «Главное – участие»… вся эта шляпа мне не подходит.

– Все равно это было классное выступление. Тем более ему двадцать.

– Я слил середину. И в конце у него был припасен козырь. Мне тоже нужен был в финале крутой панч. Я чуть заигрался. А он… – он стреляет в Антона звериным взглядом и будто собирается выпалить какое-либо оскорбление, – блядь, хорош!

Победитель все еще принимает поздравления, в частности от Карины, которая уделяет ему чуть больше внимания, чем мне хотелось бы, но, видимо, таков удел победителей: все внимание им. Женщины, слава, деньги. Или как там.

– Да он же признал, что у него были заготовки! Это не очень честное выступление. – Я предпринимаю еще одну попытку.

– Я тоже хитрил. У меня тоже есть всякие заготовки, и у тебя будут, когда втянешься. Будешь перед сном думать, как бы так закрутить мысль, как бы заманить в ловушку соперника – и хопа, по печени, – он бросает короткий удар открытой ладонью, как мастер кунг-фу. – Хочешь не хочешь, у тебя появятся какие-то подготовленные ответы. Просто… – Он резко замолкает, глядя на Антона. Теперь тот показывает ребятам губную гармошку, видимо объясняя принцип ее работы. Передает Карине.

В ожидании продолжения мысли я смотрю на Джамала, а он смотрит в пустоту, но если следить за взглядом, то будто бы сквозь всех смотрит на нее и во взгляде этом есть что-то.

– Что? – спрашиваю я.

– А? – будто просыпается Джамал.

– Ты говорил что-то про подготовленные темы. Что они бывают у всех.

– А, да. Антохе повезло, короче. У всех нас есть пара тем – личных, настоящих, которые связаны с нами. Ну типа только про нас.

– Как книга, которую читаешь и понимаешь, что она про тебя? – уточняю я, потому что прохожу через такой же эффект, читая «Мартина Идена».

– Да! Это была его тема по жизни. Больная точка – музыка, ожидания родителей. И поэтому она шла… типа знаешь… от души.

Я, хоть и понимаю, что он провалился в какие-то свои размышления, не могу удержаться и открываю рот, чтобы спросить про его личные темы, но он меня опережает, фальшиво усмехнувшись. Затем с карикатурным кавказским акцентом добавляет:

– Че, тронусь я. Ты учись дебатам, а мне надо поехать. Родня приезжает.

– Я тоже пойду, что-то нет настроения, – говорю я, бросив взгляд на Карину. Спустя два дня после книжного клуба она объявилась. И тут, а не в колледже. Не поздоровалась, хотя я пришел раньше. Может, я что-то сделал не так той ночью?

– По ходу, не судьба, – Джамал указывает на Дмитрия Наумовича, который показывает пальцем на меня и на свой телефон. Я заглядываю в телефон и вижу его сообщение: «Если нет планов, оставайся до конца. Хочу поболтать. Твоя мама не против».

Еще бы обвел жирным слово «твоя мама» или капслоком.

– Хочет поговорить насчет дебатов, – объясняю я.

Джамал меня приобнимает, еще раз хлопает по груди и уходит. Получилось почти естественно. Как будто друзья, которые прошли через что-то вместе. Он, бросив еще один взгляд в сторону сцены, то ли на Карину с Антоном, то ли на учителя, уходит.

* * *

– Привет. – Я открываю глаза и вижу перед собой Карину. Она улыбается. – Ты уснул.

Я вскакиваю со скамейки у входа в спортзал, куда я сбежал от шума дебатов. Телефон падает на землю.

– Ночью спал несколько часов. Джамик скинул подкаст про важность мимики. – Я впервые называю его Джамиком. Легко и непринужденно, будто всю жизнь так и звал. Видимо, так и работает это внутреннее чувство дружбы, которое выражается в неконтролируемом желании перейти на уменьшительно-ласкательную форму.

– О, класс, – реагирует она, но несколько по-другому. Неискренне. – Слушай… я… ну. Короче, тогда ночью, ну с полицией, я, наверно, была слишком грубой. Хоть ты ничего не сделал. Я… не знаю. Они испортили настроение, и я как-то… – она показывает свои ладони, сходящиеся как створки лифта, – закрылась.

– Хорошо, что приехали полицейские.

– А? Нет, я не про тех гадов. Я про полицию.

Карина садится рядом. Я, как дурак, зачем-то едва отодвигаюсь от нее, а ведь вместе теплее.

– Помнишь, начальник полиции Говорухин сказал, что они с папой были близкими друзьями?

– Да.

– Не были. Я даже не думаю, что они были знакомы. А когда папа погиб… Знаешь, они все делают так, как будто он их, а не мой. Они все сразу заговорили о том, каким он был хорошим человеком. Героем не только там, но и в жизни. Подъехали дипломы, медали, деньги, подарки. Начали выкладывать фотографии с ним, как будто всю жизнь дружили. Заммэра вообще фотошопом приделал себя к нему на фотке! – взрывается она. Мне хочется ее поддержать, но что я скажу? Что понимаю ее? Что тоже жил без отца все эти годы? Что отец ее хотя бы любил, а мой – настоящий подонок. После чего она выдаст тираду о том, что я совсем не знаю Дмитрия Наумовича, что он лучший учитель в мире, и человек тоже, кладезь мудростей, Мартин Иден и вообще такой отец – мечта, а я просто не понимаю этого. А она понимает, особенно когда потеряла своего собственного.

– Какой-то бред… – выдыхает она. – Прости, опять раскисла.

Той ночью, когда мы вышли из полицейского участка, я смотрел на нее, мечтая, чтобы между нами случился этот самый разговор. Когда надо излить душу, сказать все, о чем сказать больше некому, а затем взяться за руки и понять, что после этого разговора вы стали друг для друга кем-то большим.

– Спасибо, что вступился за меня. Ты классный. И храбрый.

Она, улыбнувшись, слегка толкает меня своим плечом. Я тоже улыбаюсь.

«Личный разговор имеет ценность, и, вступая в него, вы будто берете обещание с другого человека, что он не растопчет то, что вы дали. Личный разговор повышает ставки. Подлинная искренность – это всегда риск в той или иной степени быть преданным», – говорилось в том самом подкасте. «Подкаст про мимику» – звучит красиво, но называется он по-другому: «Позитивные манипуляции. Как управлять людьми».

Что касается личного разговора – моя совесть чиста. Не я поднял ставки. И рискую не я. Карина прямо сейчас передала мне что-то ценное, веря, что я это не разобью. Это все она. А я лишь аккуратно помогу вывести наши отношения на новый уровень. Потому что хочу, чтобы она мне доверяла, и потому что сам хочу довериться ей.

Я медленно тянусь к ней и беру ее за руку.

Позитивная манипуляция.

Она смотрит на мою руку, потом на меня, мягко улыбается. Она такая красивая.

– Что у тебя там? – спрашивает она, глядя на мои наушники. – Где бы тебя ни увидела, ты всегда в них.

Хорошая песня. Хороший момент. Будто предначертанный нам. Два разбитых отцами сердца. Но совсем по-разному. Я вижу музыкальную пелену на ее глазах. Вижу, как что-то обволакивает ее. Магия музыки уносит ее.

Может, сейчас я должен это сделать? Все, что надо было сказать, уже сказано. В такие моменты кто-то должен взять дело в свои руки. Кто-то должен закрыть глаза и податься вперед.

Позитивная музыкальная манипуляция.

– В этом секрет. Понимаешь? В самый важный момент, когда все ждут от тебя слова, ты – наоборот – берешь паузу.

– Театральную?

– Да. Можно назвать это так. Секрет в паузах. Ты почувствуешь этот момент. Окей?

Слышу шаги. Момент утерян.

– Спасибо, Дмитрий Наумович! Я постараюсь! – На улицу выбегает парнишка.

– Осторожно, тут лужи. – За ним выходит Дмитрий Наумович и, увидев нас, говорит: – А, вы тут. Едем? – спрашивает он у меня.

Я встаю.

– Рябцева, за тобой приедет мама?

– Она… занята. – Карина вытягивает улыбку. – Я на такси.

– Нет-нет, какое еще такси, ты еще не в том возрасте.

– Да мне уже…

– Неважно! Своему учителю, как и родителям, это не объяснишь! Садимся.

* * *

– Вот, в этом месте, ко мне пристали те болваны, – Карина сзади указывает на перекресток.

Дмитрий Наумович качает головой.

– А вот нефиг ночами шастать по улицам.

Переглянувшись с Кариной, мы будто оба соглашаемся, что история с арестом и начальником полиции ляжет с нами в могилу. Общие секреты делают нас ближе. И общая могила тоже.

– Вообще-то я умолчала кое о чем, Дмитрий Наумович, – говорит она весело.

– А ну, – хмурится он, зыркнув на нас через зеркало заднего вида. – И пристегнись, пожалуйста.

Карина окидывает взглядом себя, а потом меня, пристегнутого хорошего папенькиного сыночка, и делает то же самое.

– Вообще-то меня защитил ваш сын.

– Данила? – переспрашивает он зачем-то. Хотя кто знает, может, с десяток сыновей уже заделал с момента, как сбежал от мамы.

– Ну не ваша лялька же! Даник схватил льдину! Вот такой кусок, – она показывает размер, мягко говоря, преувеличивая. – И бросил в них!

Я пытаюсь вставить туда хоть что-нибудь, чтобы немного сбить эпичность этой истории, но получается не очень. Учитель бросает на меня какой-то по-новому оценивающий взгляд. Справедливости ради для самого героя наличие храбрости тоже стало сюрпризом. Пусть гордится победителем драконов.

Сдвигаюсь в уголок, чтобы пропасть из зоны его видимости.

– И тот говнюк испугался! Простите.

Учитель никак не комментирует. Когда мы подъезжаем к ее подъезду, он спрашивает:

– Про восьмое помнишь?

– Да, день КВН, – отвечает она, закатив глаза. – Хочешь с нами?

Мотаю головой.

– «Светлая сторона», «Темная сторона», разборки с кавказцами, боюсь, КВН – это перебор для нашего героя, – говорит он, но потом быстро добавляет: – Прости. Если хочешь, само собой, иди. Я не…

– Ненавижу КВН, – отвечаю я.

– Я тоже, – соглашается Карина и выходит из машины.

Он ждет, пока она зайдет в подъезд, а потом поворачивается ко мне и говорит:

– То, что ты сделал, – защитил Карину… это очень храбрый поступок.

– Я просто…

– Нет. Даже не думай. Это храбрый поступок, на который не многие бы решились. Нет, Данила. Может, ты сам не понимаешь, но для меня… как для твоего отца это очень ценно. Я не стал тебя стеснять перед Рябцевой, но я тобой горжусь. – Он протягивает мне руку. В этот раз я ее пожимаю. Он усмехается и, подмигнув, говорит: – Чего еще ожидать от победителя драконов. Сядешь вперед?

– Сзади норм.

Мы выезжаем на дорогу.

– Я не хочу, чтобы ты подумал, что я уже считаю… перемудрил… – В этот раз для человека, так складно выступающего перед любой аудиторией, он не очень умело подбирает слова. Останавливаемся на перекрестке. Горит красный. – Не хочу, чтобы ты считал, что я считаю, что наши отношения вдруг наладились. Мне предстоит еще много работы. Я это понимаю. Я знаю, что должен завоевать твое доверие. – Загорается зеленый. – Перекусим? Тут рядом мак есть. Ну этот, «Вкусно – и точка» который.

– Лучше домой.

– Хорошо.

Машина трогается.

– Как дела с терапевтом?

– Норм.

– Твоя мать попросила с тобой поговорить. Психолог на тебя пожаловалась. Пока не официально. – Он поднимает палец и акцентирует на этом внимание. – Без бумажек. Но обещала в следующий раз довести дело до надлежащих органов.

Вот тварь. Сама торчала в телефоне. Надо было написать на нее жалобу – действовать на опережение. Сегодня же сделаю это.

– Говорит, ты агрессивный. – Он опять поднимает бровь. – Может, у тебя опять был нервный срыв? Или как это называется?

– Я… немного вышел из себя, – даю я скомканное объяснение.

Самое время уточнить, а каким еще быть победителю драконов, если не агрессивным.

– Психолог никогда не сможет тебя понять на все сто процентов. И перепады настроения – это нормально, но всякий раз, когда ты входишь в ее кабинет, ты должен помнить свою задачу.

«Моя задача – делать вид, что мне лучше. А ее задача – делать вид, что это ее заслуга. Я получаю баночки с капсулами, а она зарплату», – думаю я.

– Быть… нормальным. Нет. Извини. Ну, ты ведь понимаешь? – Он ждет реакции. Киваю, думая о том, сколько всего накатаю на нее в своей жалобе. Это я-то агрессивен? Блядь, завтра она проснется не только непрофессионалом, но и человеком, от которого надо беречь детей. Если я агрессивный человек, то она будет опасным для общества. – Надо показывать ей то, что она хочет видеть. Ты на учете в полиции. Это, конечно, звучит не очень, но все нормально. Просто… – Он пытается что-то сказать, но осекается. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что у меня в полицейском участке появились знакомые. – Я знаю, твоя мама знает, все, кто тебя хорошо знает, прекрасно понимают, что ты нисколько не опасен, но у них ты классифицируешься именно так. Им кажется, что ты нестабилен. Что можешь сорваться в любой момент.

– У меня давно не было…

– А она говорит, что ты сорвался на последней встрече. Начал истерить. Чуть ли не трясся от злости.

– Александра Пална была лучше. Эта тупая, – добавляю я не очень глубокие для участника дебатов доводы.

– Я понимаю. Это нелегко… – переходит он на отцовский тон.

– …И психолог психологу рознь, – завершает он мысль, которую я все равно упустил. Всегда, когда упускаю мысль, я отвечаю:

– Ок.

– Извини за этот разговор. Просто меня попросили поговорить с тобой. Чтобы мама не… ну ты понял.

ПЕРЕСТАНЬ ИЗВИНЯТЬСЯ, КАК БУДТО ТЫ ИМЕЕШЬ ДЛЯ МЕНЯ ЗНАЧЕНИЕ. КАК БУДТО ТВОИ СЛОВА МОГУТ МЕНЯ РАНИТЬ. КАК БУДТО ТВОИ ИЗВИНЕНИЯ КОМУ-ТО НУЖНЫ.

Я поворачиваюсь к окну.

– Обычно Джамал сидит до конца. Что-то рано он ушел.

– Сказал, что у него дела. Или гости.

Учитель проверяет телефон и усмехается.

– Последняя суббота месяца. Вовремя. Хочу показать тебе кое-что, если ты не против. Это недалеко. – Не дождавшись ответа, он сворачивает с главной улицы. И еще через поворот мы попадаем в промзону. – Ай, прости… – бросает он, поймав яму и услышав скрежет под машиной. Еще поворот, и мы останавливаемся в переулке, откуда видно двор с игровой площадкой и с «Шаурмой Халяль № 1», правда, с другого прохода.

Дверь открывается, и оттуда кто-то выходит с ведром в руках.

– Нет никаких гостей, – говорит учитель.

Джамал вытаскивает из ведра тряпку и начинает протирать подоконник и стойку ожидания в одном лице. Из шаурмичной едва слышно доносятся среднеазиатские мотивы. Дверь опять открывается. Выходит младший из таджиков и бухает рядом с Джамалом огромный, переполненный пакет для мусора.

– У тебя были проблемы с друзьями. В том колледже. А с Джамиком, как я понял, вы подружились.

Молчу. Есть ощущение, что я совершенно ничего не сделал для этой дружбы и, как следствие, ее не заслужил. Он захотел со мной дружить и просто начал.

– Просто хочу сказать, чтобы ты держался за него. Не только потому, что дружеская поддержка тебе нужна, но и потому, что он хороший парень и за своих стоит горой. Ты для него свой.

Джамал бросает тряпку в ведро. Оттуда будто в ответ выплескивается грязная вода и окатывает его спортивные штаны. Таджики внутри хохочут. Он рисует пальцем гениталии на окне. Когда на улицу выбегает старший, Джамал, уже схватив пакет, убегает к мусорке. Таджик качает головой, стирая писюн рукавом куртки, и возвращается внутрь, подхватив ведро.

– В прошлом году у него умерли бабушка и дедушка. Один за другим в течение недели. Ковид. Никому ничего не сказал. Но я заметил кое-что в настроении. Взял контакты отца и узнал, что случилось. Мы не обсуждали, да и кто я, чтобы лезть в его жизнь. Но все равно обидно, пройти все эти ужасы, а когда все успокоилось, в самом конце пандемии…

Он замолкает. Затем я слышу едва уловимое ухом всхлипывание с переднего сиденья.

– Твои дедушка и бабушка живы-здоровы. Если ты вдруг захочешь когда-нибудь их увидеть… Я обязательно тебя к ним отвезу. В любой день. – Он отрезает воздух рукой. – В любой! Ты, наверно, их и не помнишь. Но они скучают. Ты имеешь право отказаться… Боже, я так боюсь, что ты откажешься… – Он замолкает. Шмыгает носом. – Я дурак, это и так понятно, но они не должны из-за этого страдать. Как и вы не должны были с твоей мамой. Я один. – Он достает из бардачка салфетки. Вытирает лицо, тихо высмаркивается. – Не отказывайся сразу. – Он оборачивается ко мне. – Подумаешь?

Я киваю.

– Хорошо. Это хорошо.

Учитель заводит машину. Сдает назад.

– Был на стоянке-смотровой?

– Нет.

– Едем?

– Да.

Через десять минут мы оказываемся на краю города у входа на какое-то производство. За воротами виднеется огромное промышленное здание.

– Самый большой завод по металлообработке во всем регионе. Управляет одна из дочек «Металл-Урала», – объясняет он, затем сигналит и опускает стекло. Из-за ворот выходит мужик.

– Олег, привет, – здоровается он, высунув голову из окна машины.

– О, Наумович. Чего тут?

– Хочу сыну нашу смотровую показать. Разрешишь на стоянку?

– Извини, не могу. Камеры понаставили новые. Теперь уже рабочие. Из-за шпаны всякой.

– Что за?..

– Да обворовывают! На все свалки делают набеги. Еще знаешь какие хитрожопые? У нас же воруют и нам же загоняют! А шо сделаешь? Пятнадцать свалок только вокруг города. Миллионы тонн. Кто проверять будет? Руководство на Никольской собак завело. А наше – камеры, и на это смотри, – он вынимает оружие. – Травмат.

– Вот, а раньше говорил, что только дубинка и фонарик есть, – отшучивается учитель.

– Бля, это, конечно, хорошо, но не каждому же по стволу. Знаешь, сколько у нас на свалках охранников? За сотню. Они же ебнутые. Сука, нормальный человек охранять свалку не придет. Только я и парочка, и то потому что тут на КПП сижу с теликом. А те – алкаши, нарики, зеки. Да ну, этим похуй… – Он машет в сторону, где отдельно от цеха стоит крутое пятиэтажное здание с горящей яркими огнями вывеской «МЕТАЛЛ-УРАЛ». – Всем, на хуй, по стволу. И че, реально будем стрелять по тем, кто всякий хлам ворует? Слышал про Б2?

– Что с ним?

– Что-что… закрывают, – разводит тот руками.

– Не может быть. Мне только неделю назад начальник объекта Керя Глушин говорил, что все нормально.

– Блядь, уволен Керя Глушин. Вчера с ним сидели. Все. Тридцать два мужика на улицу. Он рассказал про папаню твоего ученика.

– Степаненко…

– Зашли в офис, пять минут, и все, подрезали вышку. – Охранник смачно харкает под ноги. – Ты человек умный, Дима. Во скажи, а че делать?

– Да х… – собирается выругаться учитель, но, едва обернувшись в мою сторону, замолкает. – Если скажу, пишите жалобы, петиции, ты скажешь, что делали уже все и что никакого толка.

– Скажу, – грустно усмехается тот. – И акции тоже делают. Только намекнули, что свалку свернут, и они уже наутро с транспарантами собираются. Прямо тут. Кричат что-то. Меня предателем называют, потому что к офису не пускаю. А я-то че? Я ж просто охранник. Устал… – затихает он.

– Гол забили, – кричат ему из будки. – Смотреть будешь?

– Ладно, поедем. Держись, – говорит учитель.

– Держусь, – он показывает травмат.

Мы отъезжаем. Он стучит по рулю задумчиво, а потом со вздохом, будто ничего и не было, говорит:

– Наш парень. С «Темной стороны». Я как Тайлер Дерден. Знаешь такого?

– Нет.

– «Бойцовский клуб». Отличный фильм. Я думаю, что тебе пока рано. Через пару лет можно. – Посмотрю сегодня же. Как только накатаю жалобу на бабку-психолога. – Там главный герой создает подпольный бойцовский клуб и в какой-то момент во всем городе, во всех местах, в полиции, в супермаркете, везде появляется по члену клуба. Вот и мы приехали на охраняемый объект, и тут тоже мой человек.

Мы останавливаемся на перекрестке. Учитель смотрит на здание.

– Как бы нам… – Он выходит из машины. Подходит к стене, что-то измеряет. Возвращается. – Хочешь сделать одну глупость?

– Какую? – спрашиваю я, хотя крутой сын, победитель драконов, не спрашивал бы, а ответил бы, что рожден для крутых глупостей.

Учитель сворачивает в переулок и едет вдоль ограждения высотой в два с половиной метра из больших бетонных плит.

– Мы можем перелезть через забор, а оттуда по пожарке наверх. Это опасно, но в теории возможно. Вот. – Он указывает на выползающую с территории свалки пожарную лестницу. Та линейкой растет прямо на самый верх, на крышу здания. – Ну что, делаем глупость?

– Да, – отвечаю я.

Подъезжаем впритык к стене, сминая высохшие сорняки. Он перелезает на пассажирское и затем выходит из машины. Снимает пиджак и бросает внутрь.

– Идем.

Я выхожу за ним.

– Ну вроде должны подняться… – говорит он, оценивающе глядя на забор, и, пока я ломаю голову над его планом, залезает по капоту на крышу. – Очень надеюсь, что камер тут нет. Давай!

Когда мы оба оказываемся на машине, он делится планом:

– Я тебя поднимаю, а ты сразу прыгаешь на стенку, оттуда на лестницу. Расстояние небольшое, около метра. Потом я за тобой.

– Попробую.

– Не пытайся устоять на ногах. Наоборот, выпрямляешься и сразу отталкиваешься. Я за тобой.

Я смотрю не очень решительно на стену. Видимо, прочитав это в моих глазах, он говорит:

– Мы можем туда не лезть. Это так – простое хулиганство. Оттуда неплохой вид на город, но ничего такого.

– Я готов.

– Ну давай. Раз, два, три! – Он легко подкидывает меня наверх. Я ставлю руки на бетон, затем ногу, слышу руководство снизу: – Вот, вот! Теперь вторая нога, выпрямляешься и сразу прыгаешь!

Где-то между точкой А и точкой Б, в полете, я замечаю, что пожарная лестница какая-то дряхлая, почерневшая от ржавчины, и вообще, некоторые прутья на ней отсутствуют. Уже со скрежетом ударившись в нее, но сумев устоять, я тихо радуюсь, что вешу как мешок картошки.

– Молодец! – радуется он. Странный отец. Ушел, вернулся и, кажется, пытается меня убить. Меня и себя, судя по звуку, с которым он хватается за металл. Вся лестница шатается, и он даже вскрикивает снизу: – Ох, блядь!

– Что?! – кричу я, готовясь к тому, что недавно найденный отец откинет копыта, так и не успев…

– Ничего. Поломалась лесенка. Охренеть. Она же ржавая!

– Я заметил.

– Ты как?

– Норм, – отвечаю я, смотря вниз на него.

Он поднимает на меня глаза и, почти возбужденно хохотнув, добавляет:

– Ну, что встал? Наверх!

И мы поднимаемся. Туда же направлен мой взгляд, и там, наверху, через смог едва пробиваются звезды.

– Надо было, пока ты поднимешься, дождаться, а потом уже прыгать, – размышляет он вслух, с одышкой. – Только не спеши. Мало ли. Проверяй каждый прут.

– Зачем нужна «Темная сторона»? – спрашиваю я вниз.

– А?

– И Джамал, и Карина мне говорили, что «Темная сторона» больше, чем просто батлы.

– Давай мы вначале поднимемся, – хохочет он снизу.

Через еще один этаж угол подъема меняется и становится легче подниматься, добавляются перила, и затем я перелезаю на крышу. Тяжело дышу. Смотрю вниз. Навскидку это семь этажей. Это верхний этаж автостоянки, без крыши.

Он поднимается за мной. Тяжело выпрямляется.

– Ух, – выдыхает он. Осматривает брюки, белую рубашку, находит на обоих локтях следы ржавчины. – Надя меня прибьет.

Я чувствую себя гораздо лучше, чем он, и впервые в жизни ко мне приходит осознание, что вечно подтянутый, живой, спортивный Дмитрий Наумович уже не такой. Он еще не старый, но стареет. Сорок пять – это еще не пятьдесят, но и не тридцать.

Если местные прозвали это место смотровой, то, наверное, здесь есть на что посмотреть. Но впереди только промзона. Ничего такого, что можно было бы назвать «городом как на ладони» или даже присвистнуть.

Учитель идет на другую сторону, хлопнув меня по плечу, и я иду за ним. Мы проходим мимо «калины» и какой-то старой иномарки – единственные две машины на верхнем этаже. У обеих спущены колеса, да и выглядят они скорее как забытые в этой дыре.

– «Темная сторона», хочется верить, и вправду больше, чем батлы, – говорит он, глядя на город. Я становлюсь рядом.

Говорят, что провинциальные города ужасны, и, наверное, это так, но ночью они приобретают вид. Не знаю, может, потому, что не видно всего этого градостроительного уродства, а может, потому, что ночь действительно обладает какой-то магией. Настолько, что даже этот город теперь, с крыши автостоянки, кажется не таким убогим.

– «Темная сторона» нужна, чтобы город не навернулся к чертям собачьим, – говорит он, посмотрев на меня. Я поднимаю взгляд на пролетающий над нами самолет, лениво сигналящий нам своими фонариками. – Город держится на нефтевышках и на металлообработке. Я уже говорил. Сюда свозится весь металл с Северного Урала и даже кое-что со стороны Москвы. Во-он там, – он показывает в один конец города, – вторая по размеру свалка, там третья, и вот таких больших и маленьких пятнадцать. Люди смеются, что хоть как свалка наш город ведь нужен стране. А теперь смотри на вышки. Это зона А, – он показывает на север – едва замечаю фонари нефтевышек. – Там их восемь. Две закрыты. Зона Б, – показывает на северо-запад. – Девятнадцать вышек. Пять закрыто. И так по кругу.

– Они все закроются?

– Я даю частные ораторские уроки некоторым местным политикам и бизнесменам. Ни у кого из них нет ответа. Я хочу сказать, что город напряжен. Это заметно и в полицейских сводках, и в подскочившем количестве разводов. Спор не только помогает выяснять отношения, но и сбивает напряжение. У меня с товарищами по всей области шесть «ораторских курсов», и мы, хочется верить, делаем хорошее дело. С разной периодичностью нас посещает около тысячи человек. – Он, взглянув на меня, будто говоря про меня, произносит: – Мы позволяем людям говорить. Потому что всем есть что сказать, но некому их слушать. И тогда начинаются проблемы. В семье, на работе, в темных переулках. Во всех нас есть эта энергия. Это есть и в тебе, – он указывает пальцем на мою грудь.

– Темная?

Он кивает.

– Нельзя убить в себе зависть, ревность, гнев. Это все копится и убивает, понимаешь? Всех нас. Это постоянный стресс, который нагружает наш, – он стучит пальцем по голове, – системник.

Я вспоминаю, как судорожно гуглил все, что связано с раком, когда узнал ту самую новость. Продвинутые исследователи заявляли, что во многих случаях рак сопровождался или, вероятно, появлялся во время или после того, как человек испытал большой стресс. Так что в какой-то мере он прав: темная сторона внутри нас – нас же и убивает. Стресс убивает и человека, и целый город.

– Это все надо перенаправлять. Если хочешь – в спортзал, если хочешь – на сцену.

Внизу проезжает грузовик с металлоломом. Сидящий в кузове рабочий держится за борт. Свистит водителю, указывает вбок, и тот сворачивает.

– Я вижу, как спорят в колледже: в коридорах, на улице… Когда смотришь со стороны, кажется, что их споры – какая-то фигня. Что все эти нервы вообще не стоят этого. После дебатов и «Темной стороны» другие споры выглядят бессмысленными.

– Но они продолжают спорить, – улыбается он. – Эристика. Эго. Люди спорят для самоутверждения. Пацаны спорят, чтобы засветиться перед девчонками, а девчонки, чтобы самоутвердиться в глазах мальчика. – Он усмехается. – Сексистская шутка. Никому не рассказывай. Просто знаешь… Идем. – Мы поворачиваемся и идем обратно к лестнице. – Люди всю историю человечества убивают друг друга. По крайней мере, ручаюсь за греков и римлян. Это наша природа. Естественная темная энергия, которая приводит к спорам на кухне или к войнам. И каждый сам решает, куда направить свою энергию. – Мы подходим к краю, откуда поднимались.

– Но есть же и светлая тоже. – Я вспоминаю людей, меня окружающих. Мама, Карина, Джамал. Я не вижу в них ничего темного.

– Светлую сторону мы показываем, а темную прячем. Как правило. И ты не пугайся, когда однажды проявится темная.

Он перелезает на ту сторону и оказывается на лестнице.

– Это нормально. Главное – не дать ей собой управлять. Иначе, – он бросает взгляд вниз, – упадешь.

Начинает спускаться, а я смотрю на него и пытаюсь переварить все эти метафоры и мысли, которыми он меня перегрузил.

Когда сам оказываюсь на той стороне, я напоминаю себе, что, что бы ни говорил мне он, что бы ни говорила мать и меняющиеся друг за другом психологи, никто из них меня не знает так, как знаю я сам.

Ловлю себя на мысли, что взгляд человека, который знает, что с тобой происходит, – это взгляд человека, который видит тебя будто без одежды. Не хотел, чтобы хоть кто-то смотрел на меня таким взглядом, будто все обо мне знает. Пожалуй, только тот человек, который меня любит. Тот человек, который, видя меня без какой-либо защиты, не растопчет… Карина могла бы быть тем человеком.

Что было бы, если бы никто не прервал нас? Она бы услышала и вторую часть припева. И, может быть, тогда почувствовала бы то, что чувствую я.

В этот раз мы обходимся без разговоров. Подъезжаем к подъезду. Я сижу впереди. Отец стучит пальцем по лобовому стеклу. Там красуется след от моих кроссовок. Он говорит:

– Это точно не я. У меня огромная нога. Сорок шестой.

Мы оба улыбаемся. Вяло, устало.

– Ты же помнишь про дебаты во вторник?

– Да.

– Не хочу, чтобы для тебя это стало новостью, но ты выйдешь в основной команде.

Сразу выпаливаю:

– Я же новичок.

– И что? На тренировках ты показываешь себя неплохо, но тебе нужно в бой, чтобы обрести уверенность. Соперники будут слабыми. Предпоследние в таблице. А мы, если победим, поднимемся на пятое место.

– Поэтому я и хочу батлиться на следующей неделе, – говорю я уверенно. Отец смотрит на меня молча. – Я знаю, что после Валеры ты думаешь, что «Темная сторона» не для…

– Я ничего не думаю, – перебивает он. – Хочешь? Отлично.

Я готов уронить челюсть. Весь день искал слова, как подвести его к этому. Не нашел. Думал, что начнутся разговоры о том, что я должен беречь психику, а он так легко соглашается.

– Я знаю, что ты себя покажешь. Соперник есть?

– Нет.

– Тогда я сам подберу кого-нибудь.

– Не хочу никаких договорняков.

– И не будет. Рябцева?

– Она меня живьем сожрет.

– Ха! Это правда, – поддерживает он. Мы оба смеемся, и, осознав это, я отворачиваюсь. – Она такая. Я подумаю, кого тебе предложить. Ну ладно, мама, наверно, волнуется.

Не «твоя мать»… Это хорошо…

Я киваю и выхожу из машины. Отец протягивает руку:

– До вторника?

– Да.