Смотрю на ручку двери в кабинет психолога. Тянусь, останавливаюсь. Мозг рисует тысячу вариантов: меня ударит током, я обожгусь, ручка отвалится, и я буду тем дебилом, из-за которого злобная бабуля застрянет в кабинете; или я возьмусь за ручку, и в тот момент дверь откроется, или я возьмусь и нащупаю на ней что-то скользкое, мерзкое и сопливое, или я возьмусь и даже открою, а там окажется другая бабуля-психолог и скажет: «Закройте, пожалуйста, с той стороны» или что это вообще не та дверь.

Я поднимаю глаза. Ни фига себе – и вправду не та дверь. На меня смотрят две девушки, пьющие чай с печеньками. Закрываю. Подхожу к следующей.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

– Блядь… Ладно. – Берусь за ручку. – Я иду на битву с драконом. Я обязан его победить. Мне не надо его престола. Лишь бы голову с плеч отрубить, – тараторю, а затем дергаю.

Драконобабуля сидит на маленьком стуле за маленьким столом. Поднимает на меня глаза.

– Здравствуй. Заходи.

Сажусь напротив. Она напряженно проверяет телефон, потом бросает в мою сторону:

– Сейчас. – И начинает что-то печатать. Вот бы припомнить ей нашу прошлую встречу и про проявление уважения и ответственности. Но тогда она не обойдется звонком маме, а напишет жалобу, и мне опять придется болтать с говнюком из соцслужбы. А если эта дамочка добавит «вел себя агрессивно», тогда и инспектора приволокут. Они все окружат меня на кухне и будут опять зачитывать мне самые плохие сценарии про то, что закончу в психушке или наркоманом умру в загаженном подъезде. Или меня грохнут за городом на очередной бандитской сходке. Расскажут, что парень, похожий на меня, в каком-то из городов не выдержал однажды и пришел в школу с пистолетом. Потом мент наклонится ко мне и спросит, бывают ли у меня такие мысли. «Только честно, Данила, скажи как есть. Я знаю. Этот мир жесток. У меня тоже бывают плохие мысли». Я скажу, что нет, а он: «Ну хорошо. Имей в виду. Мы ведь не хотим повторения того, что было?»

Я на это не ведусь. Тут проблема в другом. На это ведется мама. Она обязательно будет сидеть рядом, в слезах, держать мою руку, кивать и вздыхать на все, что они скажут, а когда уйдут, пойдет плакать. А потом ей станет очень плохо, и она опять попьет таблетки, накатит сверху укольчик и уснет, повторяя ненавистный мне, но успокаивающий ее стих о первой, мать ее, любви начинающего писателя.

Поэтому, заткнувшись, я просто жду, пока бабуля закончит свои гораздо более важные, чем сидящий напротив склонный к насилию, психологически нестабильный подросток, дела.

– Да… извини. – Теперь она говорит, глядя на меня, но я понимаю, что она еще там. В телефоне. Что за вопросы вселенской важности решает соцработник этого Зажопинска? – Дима. Данила. Я… – Она будто силой воли открывает боковой шкафчик, наполненный почему-то мятыми салфетками, и бросает туда телефон. – Итак, в прошлый раз мы почитали твое личное дело. И немного поговорили о переезде?

– Да, – говорю я. Мы не говорили о переезде. Вообще, кажется, ничего не обсудили, но так даже лучше. Можно скипнуть лишнюю болтовню и перейти к необходимым медикаментам.

– Как тебе новый колледж?

– Норм.

– Подробнее. – Она почти отдает команду. Странно, что не просит добавлять в конце каждого моего ответа «мэм».

– Обычный колледж. Обычные ребята.

– Ты говоришь какими-то общими фразами. Норм, окей, обычные ребята. Обычные – это какие?

– Нормальные, – отвечаю я. Нормальность – это вроде штука относительная. Для нее нормальные – это советские дети, резвящиеся в лужах, облизывающие лучший в мире советский пломбир и планирующие покорение всего мира равенством и дружбой. А моя нормальность – это шпана, избивающая какого-нибудь московского недоноска за дневник с наклейкой Вали Карнавал. Даже не знаю, кто это, но знаю Юру, которому досталось за это недельку назад.

– Нашел себе друзей?

– Да.

– Расскажешь о них?

– Джамал. Мы вместе ходим на дебаты.

– Дебаты?

– Да.

– Расскажешь, что вы там делаете?

ТО ЖЕ, ЧТО ДЕЛАЮТ ОСТАЛЬНЫЕ! МЫ СПОРИМ! КОНФЛИКТУЕМ! ВОЮЕМ! СТРЕЛЯЕМ ДРУГ В ДРУГА АРГУМЕНТАМИ И ДОБИВАЕМ КОНТРОЛЬНЫМ ВЫСТРЕЛОМ В ГОЛОВУ ИЗ ОСКОРБЛЕНИЙ И ФАКТОВ, КОТОРЫЕ НЕВОЗМОЖНО ОТРИЦАТЬ.

– Обсуждаем всякие важные вопросы. Учимся, – говорю я то, что она захотела бы услышать, но, учитывая, что в прошлый раз она просекла эту фишку, нужно что-то новое. Такое, чтобы звучало искренне. Вспоминаю слова учителя: – Ищем свой голос. Учимся защищать свою позицию. Аргументированно.

– Звучит интересно. Нравится?

– Да.

– Значит, у тебя все хорошо?

– Да. – Хочется вернуть ее же комментарий про общие фразы. Что значит «все хорошо»? Как определяется хорошесть? Я жив, и это, пожалуй, уже хорошо. Мэм, почему вы не задаете более конкретных вопросов? Может, потому, что не уделили достаточно внимания моему делу? Может, потому, что вы мыслями все еще находитесь в телефоне?

– Не было никаких эксцессов, конфликтов? – спрашивает она вкрадчиво.

– Не-а, – отвечаю я, начиная догадываться, что тут что-то не так.

– А то, что произошло на этих самых дебатах? – Последнее слово она выплевывает особенно гадко. – Ты поругался с кем-то, насколько мне известно.

Ну просто офигенно. Гребаный круговорот болтовни за спиной. Папа маме. Мама психологу. Психолог мне.

– Ничего такого. Я просто проиграл, и мне стало обидно. Но это моя вина. Я не привык выступать на людях и пока учусь реагировать на критику. – Вспоминаю то, что Вальтер пару раз назвал меня дерьмом. Критика действительно была серьезной, с глубоким пониманием моей натуры.

– Что ты чувствовал, когда понял, что проиграл?

– Я же говорю. Обиду.

– В твоем деле от предыдущего психолога… – Она залезает в стопку на столе и достает бумажку. – …И в характеристике, которую дали тебе твоя классная руководительница и специалист из соцслужбы, довольно часто можно найти что-то общее – обиду. Предлагаю обсудить это.

«Обида» – звучит как-то просто для того состояния, с которым я живу. Звучит так, будто кто-то отобрал у меня мороженое в парке. Звучит, как будто я гребаный нытик, ищущий повод на кого-нибудь обидеться. Наверно, я так и выгляжу со стороны. Вечно обиженная, кислая морда.

– Данила? – говорит она и как-то мерзко, по-учительски стучит ручкой по столу, будто вбивает гвоздь мне в череп. Я поднимаю на нее глаза. – Попробуй описать ее.

– Обиду?

– Да.

– Я не понимаю, о чем идет речь. Это слишком общий вопрос. Вы говорите о том, что случилось, или обо всей моей жизни, или об отце. Я не могу соединить все это во что-то одно, чтобы вам было удобно там у себя что-то написать. Придумать мне новый диагноз.

– Данила? – Она округляет глаза и даже немного привстает.

Я произнес это вслух. Блядь. Блядь. Блядь!

– Извините. Я просто не понимаю, чего вы от меня хотите.

– Во-первых, я хочу, чтобы ты перестал… – начинает она таким тоном, как бабуля с фашистскими замашками, уставшая оттого, что внуки не сидят за столом ровно, но какое-то правильное слово подобрать не может. Перестал что? Хулиганить? Истерить? – …Перестал хамить. Я задала тебе вполне конкретный вопрос.

– Да нет там ничего конкретного! – вспыхиваю я. Она опять что-то чиркает, еще подбрасывая брови так, будто вспомнила очень важный факт обо мне, который срочно надо отметить в ебаной бумажке, иначе забудет. Я вижу, как она кусает губу, читаю на ее лице это сладкое «Да-а-а, да-а! Ох, достанется же тебе!».

– Послушайте, пожалуйста… – Она не слышит. – Извините… – Ничего. Сплошное ничего. Я ничего. Я невидимое чмо. Бью ладонью по столу. Она поднимает глаза. – Я реально не понимаю! Вы взяли всю мою жизнь и засунули ее в какие-то… – Я рисую в воздухе задницу. – Рамки! Но я не понимаю! Какая обида вас интересует? То, что меня унизил перед всеми какой-то хулиган? Или то, что у этого козла другая, счастливая семья? Или то, что я обиженный на весь мир мямля? Какая из всех этих обид вас интересует?! Что именно я должен описать?!

Она ничего не отвечает. Смотрит на меня брезгливо. Ее ноздри медленно расширяются, как крылышки маленького мерзкого дракончика. Она медленно подносит ручку к бумажке и опять что-то записывает.

– Пишете на меня жалобу?

Не отвечает.

– Вы не жалобы должны писать, а говорить со мной об этом.

– Ах, теперь он меня еще и учит…

– Потому что вы не понимаете, что делаете! Вам надо пройти эти тесты на профпригодность! Что за пиздец?!

Ее глаза отрываются от бумажки и вспыхивают.

– Вы буквально видите проблему, – я указываю обоими указательными пальцами на свою рожу, – и вместо того, чтобы ее решать, идете и кому-то жалуетесь! Прекрасно зная, что можете создать мне проблемы. Давайте! Напишите! Склонен к насилию! Опять собрался кого-нибудь убить! Я пришел к вам с проблемами, а вы просто хотите, чтобы я слушался вас и отвечал так, как хочется вам! Еще психологом себя называете! Уберите на хуй табличку с двери! Вы просто обиженная на весь мир воспитательница из детского сада!

Не знаю, в какой конкретно момент я начал плакать, но, похоже, начал.

– Все нормально? – спрашивает девушка, постучав и сразу открыв дверь.

– Да, – сухо отвечает бабуля. – Очередное хамло. – Дверь закрывается. – Все сказал?

– Мне, блядь, плохо… – выдавливаю я из себя.

– Плохо? Это тебе-то плохо? Ты и понятия не имеешь о том, где и кому сейчас плохо. Там на границе сейчас плохо. Ребятам, которые лежат в окопах, плохо. – Она вытаскивает телефон из шкафчика с использованными салфетками и судорожно проверяет что-то.

– У меня заканчиваются лекарства. Выпишите мне, – почти молю я.

– Какие? – бросает она, не отводя глаз от телефона.

– «Пока все норм…»

Она смотрит на меня непонимающе.

– Желтые.

Ее глаза опять на телефоне. Мои глаза охреневают от ее глаз. Она перечисляет названия. Одно за другим: хренадин, хуядол.

ЖЕЛТЫЕ! ЖЕЛТЫЕ!!! ТЕ, КОГДА МИР ЕЩЕ НЕ СХОДИТ С УМА, КОГДА ЕЩЕ ПОНИМАЕШЬ, БЛЯДЬ, ГДЕ НАХОДИШЬСЯ, И ДЫШАТЬ ЕЩЕ ПОЛУЧАЕТСЯ НОРМАЛЬНО! КОГДА В ГОРЛЕ НЕ СТОИТ СВЕРЛЯЩИЙ ИЗНУТРИ КОМ! ВОТ ТАКИЕ, БЛЯДЬ, ЖЕЛТЫЕ!

– Эти, – я показываю пальцем на желтые капсулы. – Осталось на два дня.

Она убирает телефон.

– Вам кажется, что весь мир желает вам боли, но нет. Миру на вас плевать, потому что мир занят другими вещами. Мир занят этим, – она показывает телефон. Я не понимаю, о чем идет речь. Вижу ленту телеги. – А вы просто беситесь оттого, что никто не обращает на вас внимания, – ставит она мне диагноз и возвращается к бумажке, которую терпеливо заполняет, а потом еще в уголочке ставит свою подпись, с таким размахом, как будто подписывает приговор на расстрел.

– Отлично. Я тоже напишу на вас жалобу.

Я встаю и иду к двери.

– Чтобы меньше отвлекались на телефон и больше работали с проблемами больных. Напишу, что вы опасный человек. Возьму и выпрыгну на дорогу, чтобы машина сбила. Немножко. И расскажу, что это потому, что вы тут мне напудрили мозги.

Она все еще в телефоне. Ей плевать.

Хлопаю дверью.

Чертовы госпсихологи… Ни образования, ни знания, ни гребаных купленных дипломов. Четырех поменяли за полтора года. Ну, нашли же еле нормальную! Была же Александра Пална! Красотка, умная и такая, которая хотя бы делала вид, что хочет мне помочь. Зачем надо было переезжать? Почему нельзя продолжать с ней по видеосвязи? Пусть выписывает гребаные капсулы и высылает СДЭКом!

– Молодой человек, извините, – говорит девушка и, обойдя меня с коляской, ступает на зебру. Я поднимаю глаза. Вижу зеленый светофор.

«Когда сложно, назови эту вещь и скажи, что ты собрался с ней делать».

Дорога. Я собрался ее перейти. Дорога. Я собрался ее перейти. Дорога! Я собрался ее перейти!

– Эй! – Меня хватает усатый смуглый мужик и тянет резко назад. – Ты чего, пацан?! – кричит он на меня. Через секунду передо мной пролетает орущий КамАЗ. – Красный же!

– Красный, – киваю я. Красный КамАЗ. Красный светофор. Красный я сам. Злой я сам.

Мужик качает головой. По глазам читаю: «Наркоман, что ли?» Уходит.

Остаюсь там же.

– Молодой человек, нажмите, пожалуйста, – бабуля указывает мне на кнопочку для светофора. Тычу. Зеленый. Собираюсь идти, но ноги не идут. Надо пить черненькую, но она в зимней куртке, а я в легкой. Блядь.

– Ал-ло, мам.

– Данила, что-нибудь случилось?

– А-а-а-а-а, нет. – Держусь за столб рукой.

– Точно?

– Да. Нет. То есть я… злюсь. Немножко.

– Понятно. Сядь где-нибудь.

Сажусь прямо на тротуар.

– Ты забыл дома баночки, – утверждает она. Слышу, как она идет по дому, слышу шуршание пакета. – Ничего. Все хорошо. Все ведь хорошо?

– …

– Тук-тук, это червячок, разожмите кулачок.

Опускаю взгляд и вижу кулак, сжимающий штанину.

– Тук-тук. Это червячок. На улице дождик. Я совсем-совсем промок.

– Мам…

– Все хорошо. Все хорошо. Тук-тук. Это червячок. Разожмите кулачок.

– …

– Даник. Теперь все хорошо?

* * *

Сажусь ужинать. На тарелке все меньше нормальных углеводов и все больше полезной клетчатки. Хочется уточнить, откуда у нас денежки на эти «радости», ведь, насколько мне известно, второе – всякая зелень – значительно дороже риса, макарон и каш. Но спрашивать не приходится, мама опять что-то рассказывает о том, что прочитала про целебные свойства низкоуглеводных диет и хочет попробовать голодание.

– Мам, ну какое еще голодание, – возмущаюсь я. – Ты же держала Великий пост. Не помнишь, что было? Болела голова, ходила вялая.

– Помню, но то было не по уму. В этот раз я сделаю все правильно. Плавно уменьшу лишнее, прикуплю витаминов и попробую. Мне кажется, что это может помочь. Я же не отказываюсь от лечения. – Улыбаясь, она садится рядом и сует мне свой телефон. – На самом деле я за эти дни много чего про это прочитала. Тут есть сайты, статьи. Написано про целебные свойства голодания. Это называют чудом! – Я лениво беру телефон, а она вкрадчиво добавляет. – Посмотри вкладку «отзывы». Их там больше ста, и некоторые говорят про уменьшение раковой опухоли.

Я поднимаю на нее глаза. Она смотрит на меня как ребенок, с такой надеждой, будто ждет только моего кивка, чтобы начать это чудесное исцеление.

Молчу.

– Есть еще один сайт. Природный дух… – Она выхватывает у меня телефон. – Сейчас. – Что-то пишет, в поиске вылезает пиксельная загрузка, как в играх. Только вместо какого-нибудь золотого ключика как символа разгадки тут крест как бы заполняется золотом, пока прогружается сайт. Я закатываю глаза. – Сейчас, сейчас…

– Я думаю, что сейчас не самое лучшее время для таких экспериментов… – произношу я. Где-то внутри, в пространстве, где я люблю маму, назову это душой, это предложение звучало как-то мягко, но пока оно добралось до рта, транзитом через мозг, полный, мягко говоря, негатива ко всем маминым прозрениям, оно – предложение – как-то нахваталось колючек и впитало в себя яд и поэтому прозвучало грубее, чем мне бы хотелось.

Улыбка сходит с маминого лица. Жизнь будто покидает ее в мгновение ока, и она сама стареет на десяток лет.

– А когда будет лучшее? Когда мне станет лучше?

Теперь молчу я, потому что понимаю, что пару дней назад пришел к ней с точно таким же запросом, с желанием попробовать что-то новое, и она тогда ответила примерно то же самое, что в моем нынешнем положении подобные эксперименты скорее ухудшат мою ситуацию. Но разница наших положений в том, что ей шансов никто уже не дает, а стало быть, есть это маленькое оправдание, чтобы идти во все тяжкие. Шанс на чудо.

Она тянет руки ко мне, как делает всегда, когда собирается сказать что-то важное, что в девяти из десяти случаев мне и так известно и поэтому не всегда является реально важным. Я вскакиваю и ухожу.

Пока я спускаюсь по ступенькам, чувствую накапливаемую уверенность, что смогу вырваться из липких вонючих лап общаги. Спускаюсь быстро и шумно, выхватываю на каждом этаже запахи еды и вони. Выбегаю из подъезда с чувством, будто снова могу дышать.

«Обижен на весь мир».

С одной стороны, эта психологичка будто обесценила все то, через что я прошел, то, через что проходит мама. Я имею право быть обиженным. Имею право ненавидеть мир! Но с другой, может, она права: я гребаный отстой, нытик, слабак. Нельзя так реагировать на то, что происходит с тобой, даже если это угасание твоей мамы. Надо быть мужиком. Мир – это не веселая прогулка. Мир – это не только жизнь, но и смерть. Просто, блядь, соберись уже, тряпка! Соберись и живи эту жизнь! Я даю себе пощечину. Чтобы пробудить себя. Точнее, мужика внутри себя.

Приходит сообщение от Джамала. Спрашивает зачем-то точный адрес, где я живу, и через пять минут приезжает за рулем белой «весты».

– Падай, – говорит он, опустив стекло.

Это самая крутая вещь, что происходила в моей пацанской жизни. Кто-то ночью заехал за мной на тачке. Я сажусь.

– У тебя есть права?

– Не-а. Я же говорил, что дядя иногда дает погонять ночью по дворам.

– Ты же далеко отсюда живешь.

– Ну, везде есть дворы, – говорит он и давит на педаль.

Некоторое время мы молча едем.

– Че мы как лохи? – задает он риторический вопрос и нажимает на кнопку. Включается какая-то лирическая песня на кавказский мотив, а потом какой-то чувак начинает что-то петь. Мне ничего не понятно, кроме припева, на котором тот переключается на русский и поет о глупой девчонке, променявшей его, красавца-бездельника, на какого-то богатого москвича.

– Это на каком языке?

– На русском, – смеется Джамал. – А вот сейчас… – Артист начинает завинчивать эмоции, запевая с удвоенной страстью, и тут Джамал подхватывает страдания красавца-бездельника, и вместе они завершают песню. – Это, брат, кумыкский.

– Что-то знакомое, – киваю я. Его косой взгляд стреляет в меня. – Мама смотрит турецкие сериалы.

– А-а-а… Да, у нас языки чуть-чуть похожи.

– О чем была песня?

– О любви, конечно. О чем еще петь кумыкам? – Он ржет. Как я понимаю по контексту, кумыки в Дагестане отвечают за дела сердечные. Аварца по колледжу в Кинешме я помню как парня довольно воинственного, и истории, в которые он попадал каждый вечер, были такими же.

– Там какой-то сюжет, кажется.

– Там драма!

Мы тормозим на светофоре. Рядом останавливается «киа», оттуда выглядывает другая кавказская шпана, по виду немногим старше нас. Поздоровавшись, приглашают погонять до следующего светофора, но Джамал отказывается. Говорит, что нет прав. Парням этот факт нравится. Со словами «В натуре ты дерзкий» они давят на газ.

Жаль, не поучаствовал в уличных гонках, но я все равно чувствую себя крутым.

– Там, короче, такая история: парень и девушка встречаются. Ну, такая кавказская любовь. Родители не знают, но они там переписываются, планируют свадьбу. Если что, думают сбежать, туда-сюда. Короче, все серьезно.

– На твою историю похоже.

– Вообще не похоже. Ну, у меня была игра в одни ворота, а тут любовь. И вот они любят друг друга. – Он на мгновение становится серьезным. – Только без лишнего. До свадьбы никакого перепиха.

– Понял, – пожимаю я плечами.

– И так случается, что они оба оказываются на чужой свадьбе, случайно. Парень думает, что эту возможность надо использовать, чтобы это, ну, легально, короче, с ней зажечь. Лезгинку дать перед всеми, показать ее родителям серьезные намерения. И тут он пересекает весь банкетный зал, и в последний момент его опережает какой-то московский черт.

– Русский? – удивляюсь сюжетному повороту.

– Да не! Наш, ну такой, расфуфыренный, при бабках. А наш бедолага с дырявыми носками. – Мы оба смеемся. – Не, я серьезно, он так и поет о себе. Это тебе смешно, а там настоящая драма. Короче, пацан переглядывается с ней и глазами, понимаешь, – он стреляет в меня бровями, – дает ей разрешение потанцевать с этим, мол, некрасиво будет отказаться. Она тоже соглашается, а че, танец как танец. Что может произойти?

Я опять пожимаю плечами.

– Вот! Там в танце, пока герой на них смотрит, зарождается любовь! Или не любовь, герой не знает, но что-то в ее взгляде меняется, понимаешь?! Пока она танцует с другим. – Джамал, вошедший в роль, будто описывающий свою жизнь, продолжает: – Она возвращается за стол… но она уже другая. Все. Она потеряна навсегда. Искра любви, жи есть! А герой это сразу понял, но не подал вида. И через неделю выясняется, что она с тем в переписке, бах-бух, и уже засватана. Все так быстро происходит. Герой бежит к ней, ломится в дом, в последний момент чтобы сделать ей предложение, но не успевает. Она уже умотала в Москву. Прикинь?!

– Да… – Я тоже как-то неожиданно для себя проникаюсь трагичностью песни. – Как быстро.

– Вот именно. И бедолага герой сидит грустный на скамейке у ее подъезда и видит пролетающий над головой самолет. Гадает, а может, она прямо сейчас сидит там. А еще больше гадает над тем, почему она ушла: дело в любви или в кошельке? И что из этого было бы обидней: то, что разлюбила или продалась? Конец! – торжественно завершает он историю. Затем, вздохнув громко, добавляет: – И между прочим, основано на реальных событиях.

– Да не гони!

– Серьезно! – ржет он. – Не, так-то, может, они для хайпа это занесли. Есть музыкальный клип. Шляпа. Лучше бы не снимали. Но в титрах так и написали, – он проводит рукой перед лицом, – «Основано на реальных событиях». Шесть миллионов просмотров за полгода. Теперь на каждой кумыкской свадьбе играет эта суета. Мен сен суеме-е-е-е-е-е-ен! – опять смакует финальные слова Джамал.

– А это что?

– Мен сен суемен?

– Звучит как оскорбление. Типа «Ах ты тварь, бросила меня».

– «Я тебя люблю», ты че! Главные кумыкские слова эвер! – Он стукает меня кулаком по плечу. Мы смеемся.

Машина неспешно вкатывается в мой двор.

– А зачем ты приехал? – вдруг спрашиваю я.

– Да просто, – пожимает он плечами. – Скучняки были дома.

Лучшего ответа и быть не могло. Парню стало скучно, и он приехал к другу, чтобы вместе покататься по ночному городу.

Машина останавливается у подъезда.

– Думал, перед кем попонтоваться. Че, как тебе индивидуальное занятие с Дмитрием Наумовичем?

– Он объяснил основы. – Я пожимаю плечами. – Кто, как и зачем спорит.

– Четко объясняет, скажи?

Я киваю. Если он знает, что это мой биологический отец, то все это какой-то очень грубый прикол и он будто ждет, пока я проколюсь, но по лицу такого не скажешь. Скорее если он и знает, то просто подталкивает меня сознаться, нахваливая его. Или это мне просто кажется из-за постоянной хитрой ухмылки на лице Джамала.

На секунду мне действительно приходит в голову эта мысль. Сказать все как есть. Просто выпалить, будто в этом нет ничего особенного. Учитель оставил за мной право рассказывать об этом или нет.

Но что будет, если я ему это скажу? Конечно, начнутся биографические вопросы. Кто, куда, зачем переехал. Придется обманывать, чтобы не вскрылось, что он «залег на дно».

– Я иногда удивляюсь, как такие мозги попали в такую дыру, – задумывается он вслух.

– А?

– Ну подумай. И ежу понятно, что он тут не в тему. Посмотри на меня: чурка на севере, учусь, делаю шавуху, таких тыща. Смотри на себя: просто какой-то бедолага, живешь в общаге, учишься, и все. Ты же не обижен? – Я развожу руками. – Вот. Когда видишь таких мужиков, как Дмитрий Наумович, сразу представляешь, что они владеют каким-то серьезным бизнесом, или депутаты какие-нибудь, или профессора в Москве. Во! – оживает Джамал. – Я понял, на кого он похож.

– И на кого? – спрашиваю я с легкой обидой, зная, почему на самом деле учитель тут, а из-за него и мы с мамой находимся в этом Зажопинске. Просто в этих Москвах и Питерах проверяют, кого нанимают на работу, а тут нет. Может, ректор и знает, но если что-то учитель и умеет делать как надо, это очаровывать женщин любых возрастов.

– Блядь, на двойного агента! Ну знаешь, супершпион. Смотришь на него и понимаешь, что с такими знаниями он не в нашем колледже должен преподавать, а в МГУ. Он просто шифруется. Может, он наемный убийца или чей-нибудь секретный охранник. Таких обычно приставляют к детям богачей. Может, он из какой-нибудь секретной службы и ищет террористов. Короче, он как будто что-то скрывает.

– Что-то криминальное?

– Не знаю. Что-то крутое. Да и пофиг, понятно же, что мужик четкий. Пусть хоть инопланетянин. – Джамал замолкает, задумавшись о чем-то, а потом цокает, так, прямо по-кавказски, и изрекает, почесывая бородку: – Вот щас я понял, какой же жопой была бы учеба в колледже, если бы не он… Ни дебатов, ни нормальных уроков. Ничего. Он один с нами общается на уровне, понимаешь? Ну, как будто слышит, что я говорю, и не считает, что я какой-то шкет, который в жизни ничего не видел. Если так посудить, то я кучу всего видел. Где тока не работал… – Он начинает перечислять места работы.

Я офигеваю, как же прав и не прав Джамал одновременно. Правда, как чаще всего бывает в жизни, намного скучнее, но не лишена двойных игр, криминала, и приходится признать то, что человеку, считающему себя моим отцом, реально место в лучших университетах страны. Или он запросто мог бы презентовать новый айфон.

– …Когда в конченом клубе играет один нормальный футболист и тащит этот клуб, – завершает мысль Джамал. – Их так и называют – тащеры. Дмитрий Наумович не то что колледж тащит, он весь город тащит! – Вздохнув, он добавляет: – Это все евреи.

– А?

– Евреи. Они ж такие. Самые умные, – произносит он, но не то чтобы в оскорбительной форме. Скорее очень серьезно. – Знаешь, в этой дунии все неспроста. Аллах дал им много чего.

– Что за дуния? – Мне вдруг становится интересно. Что это их Аллах отдал нам. По крайней мере, пятидесяти процентам меня. Что бы ни было отдано учителю, до меня оно явно как-то не добралось.

– Эта жизнь. Ну… мир. Да чтоб… – Он что-то вспоминает. – Материальный мир! Во! Аллах отдал евреям власть в этом мире. Так что они всем рулят: бизнес, наука, кино. Везде.

Все у нас. Прикольно. Я смотрю на загаженный подъезд общаги с раскрытыми дверьми, словно приглашающими меня вернуться в мою действительность.

– Они умные, брат. В этом Его мудрость. И испытание для них.

– Какая? – На секунду поверив в эти теории заговора, я подаюсь вперед. Вдруг он скажет нечто такое крышесносное, что откроет мой разум. Вдруг там есть плод истины.

– Не знаю, – разочаровывает он меня. – Во всем есть мудрость. Есть всегда и плохие, и хорошие стороны. Видел документалку про то, сколько всего они в мире изобрели. Всегда есть какая-то мудрость. Ну взорвались же башни в Америке. Эти, которые одиннадцатое сентября.

– Ну.

– Весь мир накинулся на мусульман. Вот думаешь, какая в этом мудрость? Столько людей умерло. Столько гнобили мусульман везде потом. А сейчас смотришь статистику и видишь, европейцы и американцы начали узнавать, что за религия такая, и в мире стало больше мусульман. Я про то, что везде есть мудрость, незаметная сейчас.

Нас, брат, полтора миллиарда уже. – Он хлопает меня по животу. На секунду мне кажется, что в этом «нас» он имеет в виду и меня. Меня – умного и богатого, которому Бог отдал этот мир. Ну. Половине меня. Видимо, где-то в мире живет мой еврейский двойник. И, как подобает законам драмы, у него есть все, а у меня ничего. Какой-нибудь другой сын Дмитрия Наумовича. Вспоминаю, что у них родился сын. Мой брат. Точно. Это все досталось ему.

– А Газа че? – продолжает он спор, кажется, уже с самим собой.

– Я пойду, наверно. Мама будет волноваться, – произношу я и понимаю, как стремно это звучит из уст парня, который ночью катался с другом по городу без прав, слушая песню о разбитом кумыкском сердце.

– Сейчас… – Он копается в телефоне. – Я выслал. Посмотри мастер-класс.

Мой телефон пипикает. Вижу на экране ссылку.

– Ага.

– Давай! – Он протягивает руку, я ее жму. Наверное, пока рано еще обниматься по-пацански, по-кавказски. Приключений, выводящих наши отношения на уровень братских объятий, пока не было. Если бы полицейские остановили нас и арестовали, вот была бы история.

Заверив маму, что «этот дагестанец» никакой не бандит и не мошенник (благо не спросила о террористических наклонностях), я спокойно сажусь за домашнюю работу и перед сном открываю ссылку Джамала. Американский мужик, где-то в университете, судя по субтитрам, рассказывает о дебатах. Он сгорблен, носит огромные прозрачные очки, малость заикается, перемещается такими трусливыми полушагами, выглядит как типичный научный работник, знающий о людях и их повадках только из книг.

Вдруг видео замирает, появляются стрелочки. Одна указывает на его плечи, другая на грудь. Справа появляется бегающий звуковыми волнами дисплей. Видео включается. Я ничего не понимаю в волнах, но в течение десяти секунд картина явно меняется, голос чаще доходит до красных значений, и в этот момент я бросаю взгляд на спикера. Он уже другой. Но как? Что произошло, пока я был занят анализом звуковых волн? Мотаю видео назад и теперь смотрю только на него. Плечи мужика расслабляются, грудь выходит вперед, каким-то образом еще недавно невзрачный подбородок вдруг начинает выделяться. Его движения перестают иметь бесконтрольный вид. Он плавно занимает центр и произносит свою речь. Меняется его мимика. Он перестает часто моргать, жестикуляция вдруг становится каким-то магическим продолжением его слов. Руками он будто разделяет предложения на слова, словно сам собой дирижирует, а затем завершает. Аудитория ошеломленно шепчется, затем начинает аплодировать. Перевожу описание ролика. Спикер – двукратный чемпион мира по дебатам.

«Черт возьми. Если бы этот мужик хотел захватить мир, не выходя из дома, он бы это сделал, выкладывая ролики на ютубе», – пишу я Джамалу.

«Стопудово, – мгновенно приходит ответ. – Вот чего от тебя ждет сенсей».

* * *

– Гребаный «Мартин Иден», – бурчу я перед дверью в книжный магазин. Заглядываю через витрину: они уже там. По времени еще десять минут в запасе, почему они пришли раньше? Почему никто не мог опоздать? В рейтинге худших моментов в моей жизни этот, постоянно повторяющийся, когда я куда-то вхожу последним и все смотрят на меня, занимал бы первое место.

Оглядываюсь в сторону дороги, откуда пришел. Еще не поздно уйти, никто меня не видел. Да, встретиться с Кариной не получится, но ничего, завтра можно будет завести разговор. Спросить, как дела, как прошел книжный клуб, придумать отмазку, а потом индивидуально обсудить книгу в столовой. Вот же! Лучшее решение! Почему оно мне сразу не пришло в голову?

Надо просто отсюда свалить.

– Ссыкло, – говорю себе я, а затем проговариваю: – Я иду на битву с драконом…

– Ура! – ликует Карина, увидев меня. Еще ни один человек не реагировал так на мое появление. Разве что мама, но мамы всегда такие. – Нас не пять, а шесть!

– Привет. – Я приподнимаю руку. Ребята отвечают своими приветами. Вешаю куртку и, взяв свободный стул, подсаживаюсь к склейке из трех столов.

– Это Паша и Ира. – Карина показывает на высокого парня и девушку. Оба в очках, оба ботаны, у него черные длинные волосы каре, четко по овалу лба, у нее хвост и пышная челка – прически из времен, когда я еще не родился. Держатся за руки – ага, парочка. – Они администраторы книжного. Аня из студактива, Дашка из нашего клуба дебатов. – Указывает на гимназистку, которой, по мнению учителя, я нравлюсь. – И Марина.

– Я просто по объявлению, – улыбается она и указывает на витрину, где все еще висит приглашение. Девушка симпатичная, лет тридцати, которой, кажется, немного неудобно оттого, что ее окружает такой детсад. – Активная читательница.

– А это… – Она берет паузу, глядя на меня. Ну пипец. Забыла мое имя. Вот тебе и любовь с первого взгляда. Надо было свалить. – Извини, Даник, не придумала, как тебя поинтереснее представить. А, стоп! Вот. Это Данила, эксперт в области книжных клубов.

– О! – радуется Паша. – Ни фига се.

– Да я так… – начинаю я мямлить. – Был пару раз. До переезда.

– Он новенький в городе, – добавляет Карина.

– А откуда ты?

– Кинешма, – отвечаю я.

– Ты говорил, что твой папа оттуда, – влезает Ира.

– Да! Мир круглый! Выпьем же за круглый мир! – Паша достает из-под стола детское шампанское и, подмигнув мне, объясняется: – Хулиганим немного.

– Если книжный клуб, то только так, – добавляет Карина, протянув пластиковый стаканчик.

Этот книжный клуб уже круче кинешемского.

– У нас ровно час, – замечает Дашка, зачем-то посмотрев на меня, как будто у нас с ней после книжного есть какие-то планы. С ней нет, а Карину какой-нибудь джентльмен должен проводить до дома. Как-никак уже темнеет.

– Наверное, мы как-то должны обозначить предмет обсуждения? – спрашивает Паша, и все зачем-то смотрят на меня. Я киваю, потому что ничего не помню из того, как проходил тот книжный клуб. Собирались чуваки и обсуждали книгу, а я просто слушал и иногда с умным видом кивал.

– Итак, «Мартин Иден»! Я тут подготовила кое-что… – Карина копается в телефоне. – Собрала небольшую историческую справку. А, вот. Короче, дело обстоит так: это автобиографическая книга Джека Лондона. Он был точно таким молодым писателем-неудачником, мечтавшим достичь успеха. Но ничего у него не получалось. Он тоже работал в прачечной, выходил в море, влюбился в расфуфыренную красотку из богатой семьи и тоже в какой-то момент стал литературной звездой. Книга стала хитом, издается по сей день и лежит у вас во-о-он там, – она указала пальцем за спину Иры и Паши. На полке лежит несколько переизданий «Мартина Идена» и даже вариант на английском. – Там еще всякие данные были в «Вики» про влияние на общество, но, думаю, это не важно. Давайте обсуждать! Все же прочитали? Можно со спойлерами?

Мы все соглашаемся. Я, само собой, тоже. Хотя на секунду мне хотелось воспротивиться. Ненавижу спойлеры, а книга, судя по всему, хорошая. Проблема в том, что у меня закончился интернет прямо в процессе просмотра полуторачасового разбора. Я идиот.

– Даник, может, ты начнешь? – спрашивает меня Карина.

– А? Не… я пока послушаю.

– Давайте я, – предлагает Марина, все соглашаются, и она начинает хвалить книгу. Вначале за идею, что ради любви можно настолько поменяться. Ей кажется, что миру не хватает таких сюжетов, потому что герои фильмов, сериалов, да и музыка о тачках, сексе, виллах, а тут такой, в своей старости и наивности свежий сюжет.

– Я, между прочим, из этой обезьяны тоже человека сделала! – шутит Ира, глядя на Пашу. Все смеются.

– Давай не будем, а кто тебе над «Пропастью во ржи» впарил? «Эта книга изменила мою жизнь!» – парирует он.

– Офтоп! Мы обсуждаем Мартина Идена, – влезает Карина. Инициативу выхватывает Дашка и своим полумеханистическим голосом объясняет, что хоть любовь к женщине и была толчком, но затем литература взяла верх. Она хвалит Идена за мучения, на которые он пошел ради мечты: голод, ужасная работа, бедность.

– Блин, эти фрагменты, как он работает, как будто сама находишься там. Пипец, – соглашается Ира. – Вот вспоминаю, и уже мурашки по коже. Вся эта химия, липкость, пар в лицо, да я почти задыхалась там! Клаустрофобно, короче. Бр-р-р.

– Можно я вставлю сюда немного маскулинности? – влезает Паша. – Какая дурочка эта Руфь!

Все смеются.

– Ну блин, парень ради тебя распинается, а ты сидишь и думаешь про свои цацки!

– Не скажи, вообще-то она ему помогает половину книги, – не соглашается Ира.

– И чего? Помогает! А потом, когда он уже прошел ее обезьяний этап эволюции, она просит его притормозить. Перестать развиваться! Выбросить весь этот коммунизм из головы! Вообще-то мы, мужики, так не делаем. У нас есть цель. – Он рисует обеими руками перед лицом тоннель. – И мы. К ней. Идем. Мы такие вот достигаторы. Захотел стать успешным, и хрен кто остановит. А женщины вокруг успешного мужика сами как-то появляются. Вот я отличный пример!

– Я с тобой из жалости, – парирует Ира, толкнув его плечом.

Наступает очередь Карины. Она размышляет о том, что глупенькая Руфь была не такой уж и глупенькой. Что, возможно, она видела, к чему идут его философские размышления, и пыталась его остановить. Чтобы не сошел с ума окончательно.

Ура. Теперь я знаю финал. Чувак сошел с ума. Ну, в принципе, это читалось с самого начала. Вся эта классика либо про суицид, либо про глупую или случайную смерть, либо про шизиков, не находящих себе места среди нормальных людей. Вспоминается отец из моего детства. Мама всегда говорила о нем как о невероятно умном и талантливом. Несмотря на поступок. И все в окружении это знали. Какое-то время он реально мечтал стать писателем.

– Ну, че сидишь, спасай, женщины нападают, – смеясь, обращается ко мне Паша. – Где мужская солидарность?!

– Ну… – Я беру нерешительную паузу. Все смотрят на меня, будто в ожидании, что я сейчас скажу невероятно глубокую мысль. Так бывает, когда человек все собрание молчал, а когда прочистил горло, все вдруг замолчали. – Я забыл, как это называется, когда судят о людях, живших в другое время.

– Презентизм, – сразу выдает Дашка, чем меня совсем не удивляет.

– Сейчас, смотря на них, кажется, что они все какие-то неправильные. Думаю, что Руфь имеет право быть такой…

– Пустоголовой! – добавляет Паша, и, даже если это звучит грубо, я тоже, судя по часу разбора, который я успел прослушать, думаю о ней примерно так. Хотя нет. Тут есть кое-что другое. Я вдруг улавливаю мысль и силюсь донести ее правильно, сам прямо по ходу процесса копаясь в ней:

– Нет, она не то чтобы пустоголовая. Она же не тупая. В смысле интеллекта. Ну, ай-кью. Руфь как бы… соответствует тому времени и своему аристократическому окружению. Она образованна и воспитанна. Она не выбирала цели, мечты и интересы. Она очень правильная для того общества девушка. И вообще-то все равно действует против мнения семьи.

– Но потом сдается, – добавляет Паша.

– Да, потом сдается. Просто… Руфь просто поверхностная вначале. Такая куколка в поисках выгодной партии. Как и все в то время. Но потом она влюбляется, и что-то меняется в ней, но тут вопрос относительности. Для Идена она все равно в плане глубоких смыслов и возвышенных идей уже пустая.

– Что я и говорил, она пустоголовая, – смеется Паша и получает теперь локтем от Иры в бок. Он начинает меня бесить.

Все возвращают внимание ко мне, как будто ждут продолжения. Я пытаюсь добить мысль, но та не идет дальше. Может, если бы прочитал, было бы по-другому и я смог бы удержать еще на десяток секунд внимание Карины и, может быть, сказал бы что-то невероятно глубокое, такое, после чего ее жизнь не будет прежней, такое, после чего она подумает, что не сможет жить без такого источника мудрости, как я, но нет. Ничего больше нет.

– Каждой твари по паре, – подхватывает мысль Марина. – Наверняка она нашла себе человека такого же уровня. Ее в этом смысле не жаль. Она, наверно, без проблем влюбится в кого-то другого. Умного и успешного.

– Это удел гениев, – многозначительно говорит Карина. – Быть непонятыми. Представляю, как он себя чувствовал, будучи, по сути, гением среди таких поверхностных болванов. Как, этот был же, ну… Синий тот чувак из «Хранителей». Вы видели?

– Мистер Манхэттен, – подсказываю я, потому что сразу понял, что она имеет в виду, и от этой мысли внутри становится неприятно. А еще потому, что при переезде пришлось продать комп и я остался без фильмов и сериалов. В телефоне я их не смотрю.

– Да. Он просто понимает, что выше всего этого. И отдаляется от людей. Гении, наверное, чувствуют себя так же. Вне времени. Одиноко.

Ее слова напоминают мне слова Джамала. Примерно так же он говорил об учителе. А она произнесла свои слова, смотря мне в глаза. Надеюсь, Дмитрий Наумович не наплел ей какую-нибудь чушь о том, что я скрываю свою гениальность. Мама рассказывала, что он говорил обо мне: этот парень изменит мир. Горе-писатель. Горе-выдумщик.

– А как еще стать настоящим писателем? – задается Карина вопросом. – Нужно отдавать всего себя. Как, наверное, мучительно Мартину Идену было понимать, что он должен заниматься литературой, создавать великие произведения, смыслы для таких людей, а вместо этого занят какой-то стиркой.

Карина и понятия не имеет о том, что ее, вероятно, любимый учитель тоже когда-то мечтал стать писателем. Только, в отличие от матроса, имевшего мечту, ради которой нужно было засучить рукава, ничем таким не занимался. Он просто был до хрена умный, гениальный и весь такой талантливый Дима из третьего подъезда, который много чего-то писал о сложных судьбах страны, иногда по пьяни пытался объяснить окружающим, что пропадает, чахнет в однушке под Москвой. Вот только с работой, настоящей, где надо сунуть голову в чье-то дерьмо, у него не задалось. Талант, видимо, не разрешал, которого в любом случае ни на одну годную книгу не хватило, но с лихвой хватало, чтобы охмурять провинциальных глупеньких девчушек.

Дмитрий Наумович, родившийся не в том месте и не в то время. Мечущий бисер перед свиньями. На словах ему надо было создать источник вечной энергии. Ага, конечно. Вот только они не знают его так, как знаю я.

– Именно эта часть мне понравилась больше всего, – продолжает мысль Карина. – То, кáк он добивается своей цели, как люди превращаются в… не знаю, какое слово подобрать.

– В дерьмо, – нехотя произношу я. Наверное, мы с мамой в глазах гения в дерьмо и превратились, когда он наконец устроился преподавателем в университет. Когда студентки заметили красивого и умного начинающего писателя.

Ребята смотрят на меня несколько удивленно, но Карина вдруг включается:

– Да. Вот именно. Неужели ради них я проделал весь этот путь? Неужели для такого общества я пишу книги?

– А как же любовь? – спрашивает Ира.

– Это просто забавно, – добавляет Паша, – мы с Иркой до начала смотрели мировую статистику, за что читатели во всем мире любят Мартина Идена, и семьдесят процентов читателей, в основном девушек, что характерно, за любовную линию.

– Метать бисер перед свиньями, – повторяю я вслух. Все обращают внимание на меня, и я озвучиваю главный вывод об этом мире: – Кажется, большинство людей глупые. Слушают попсу, смотрят всякую фигню, как фильм «Форсаж» или «Мстители», и читают «Четвертое крыло».

– Я бы попросил! – смеется Паша. – То, что читают, уже хорошо! Каждый месяц мы продаем сотню таких книг.

– Вот об этом я и говорю. Люди видят то, что на поверхности, и ваша статистика это подтверждает. Надо быть довольно тупым, чтобы считать историю Мартина Идена историей про любовь. – Я вдруг ощущаю, как не пойми откуда взявшаяся смелость начинает течь по венам, пока не выходит изо рта, превращаясь в умные слова.

– Считаешь, что любовь – это поверхностное чувство? – вдруг спрашивает Карина, и в ее глазах я вижу неподдельное желание докопаться до сути моего утверждения. Я и раньше видел этот взгляд. Когда она на сцене уничтожала «Победу». Кажется, я попал.

– Ура, дебаты! – хлопает Ира.

– Нет-нет, – ретируюсь я. – Просто книга же о другом. Она больше чем просто про любовь. Она обо всем. Она о жизни, о творческих муках, о поиске себя, а любовь – это просто фон для всего остального, – завершаю я мысль, удивившись, как складно и достоверно объяснился, особенно с учетом того, что я и страницы не прочитал.

– Мы переходим к критической части? – спрашивает у всех Дашка. Мы смотрим друг на друга, думая, найдется ли храбрец, который будет критиковать великую книгу великого автора. Ну или никакую не великую, а просто мелодраму.

Карина, кажется, не удовлетворенная моим ответом, крутит мысль в голове, и я вижу это боковым взглядом.

– Я нет, – говорит Марина. – Прекрасная книга. Мне понравилась. У меня критики нет.

– Наивная книга, – говорю я, тот самый храбрец. – В жизни так не бывает. Идея о том, что любовь способна изменить человека, – наивная. Хорошая книга, крутая и драматичная, но это так не работает. – Я с трудом удерживаюсь, чтобы не добавить: «Проверено на собственной семье».

– Любовь – наивное и поверхностное чувство? – возвращается в разговор с удвоенной силой Карина.

– Нет, но… – пытаюсь я ответить, но она меня перебивает:

– Мне кажется, что любовь – реальная сила, способная стать как минимум началом. Это так же, как с книгами. Думаешь, наивно думать, что книга может поменять человека?

Я не отвечаю, но из меня всегда лезла эта скептичность, а второй психолог из четырех предложила мне «изжить в себе ничем не обоснованный для такого возраста цинизм». Я просто реалист. И книги, фильмы, музыка, картины и тем более любовь людей не меняют, но на короткий момент времени позволяют посмотреть на мир по-новому. Захочется правильно питаться и открыть свой бизнес. А потом все вернется на свои места. Эффект уйдет, и никто вновь станет никем.

– Я думаю, ты ошибаешься, – продолжает она. – Книга способна дать начало, как и любовь. Любовь пробила в грубом матросе маленькую дырочку, а литература сделала все остальное – заполнила ее.

Я опять молчу. Все молчат. Все понимают, что она меня разделывает, как суши мастер.

– Прости, можешь не отвечать. Мне просто очень интересно. Ты думаешь, что, если влюбишься в кого-то, ради этого любимого человека ты не сможешь поменяться в лучшую сторону?

Я влюбился, и из-за девушки, сидящей напротив меня, смотрящей на меня каким-то большими и невероятно красивыми глазами, ожидающей от меня какой-то умной мысли, из-за нее я вышел на сцену, победил, а потом был уничтожен. Из-за нее записался на дебаты. Да и сюда приперся из-за нее. Это я, неуверенный в себе лох, неспособный собирать слова в предложения, пытаюсь сделать так, чтобы она меня заметила. Ради нее я учусь говорить, спорить, отстаивать свое мнение. И руки мои потеют только от ее взгляда.

КАК ТЫ НЕ ВИДИШЬ? ЭТО Я ГРЕБАНЫЙ МАРТИН ИДЕН! СИЖУ ПРЯМО ПЕРЕД ТОБОЙ!

– Не знаю, – отвечаю я. – Надеюсь.

Она еще некоторое время смотрит на меня, будто что-то ищет, а я всем своим видом пытаюсь дать понять, что уже влюблен в нее, что она мне снилась вчера, что я с утра репетировал, как заведу с ней разговор о книге, и что у меня для этих целей есть как минимум пять заготовок, куда бы разговор нас ни повел.

– В любовь надо прыгать. Мне кажется. Как Мартин Иден. И позволить ей менять себя. Для этого нужна храбрость, – завершает она мысль, но затем вдруг добавляет с такой уверенностью, будто это неотвратимо: – Ты узнаешь, когда это с тобой случится.

Мы все замолкаем.

– Че-та загнались мы этой книжкой, – влезает Паша.

Все хихикают. Я тоже. Как будто хихикаю. Как будто я.

Ребята продолжают обсуждать роман как ни в чем не бывало. Зачитывают любимые цитаты, интересные фрагменты, а я молчу, чтобы вновь случайно не подхватить черную метку.

– Ну и финал… – произносит Ира, обведя нас всех взглядом. – Данила, что-то ты замолчал. Что думаешь?

– Финал? – переспрашиваю я. – Ну, хороший финал. – Я смотрю на лица остальных участников книжного клуба. Судя по всему, я облажался, потому что они переглядываются. Ну да, какой еще «хороший финал»? Он же сошел с ума. Пытаюсь вывернуться: – Мне кажется, ожидаемый. Глубокий смысл.

– Не, ну а че? Мне тоже понравился! – поддерживает Паша и спасает этим меня. Раньше он меня бесил, а теперь нравится.

– Не знаю, что хорошего в самоубийстве, – качает головой Ира.

Я смотрю в стол. Пипец я, конечно, промахнулся. Ну ничего. В половине классических книг главный герой убивает себя. Тоже глубокий смысл.

– Мне тоже кажется, это угадывалось. – Марина поддерживает меня.

А Карина тем временем продолжает с интересом за мной следить.

Ребята еще двадцать минут что-то обсуждают, выбирают следующую книгу, я киваю, хотя знаю, что не буду ее читать. И вообще больше не приду. И книг, наверное, лучше не читать. Даже если допустить магическое свойство книг менять свойства человека, в себя я не верю. Тут книгам не справиться. Можно сразу вызвать экзорциста.

Мы прощаемся. Надежда проводить Карину гаснет, потому что Джек Лондон внес в наши отношения разлад. Я выхожу и иду сразу к остановке.

– Это называется синдромом Мартина Идена.

Я оборачиваюсь и вижу у входа Карину. Она надевает шапку и идет ко мне.

– Ну, когда достигаешь цели. Точнее, когда у тебя есть мечта всей твоей жизни и ты ее достигаешь, а потом понимаешь, что дальше жить незачем. Больше нет великой цели у гения. Ну и… появляются мысли о смерти. Так написано в «Вики».

– Ты все смотришь в «Вики»? Ее можно самому редачить. Я бы не доверял.

– Ты, видимо, давно читал книгу, потому что явно забыл, чем она заканчивается. – Она держится холодно, но уголки глаз будто намекают на ее желание улыбнуться.

– Вообще не читал, – сознаюсь я. – Прослушал обзор и краткий пересказ – и то не успел. Интернет закончился.

– Так и думала, – улыбается она. – В дебатах полезно замечать, когда оппонент блефует. Дмитрий Наумович нас учит.

– Ты знаешь, когда человек врет? – Эта девчонка не перестает меня удивлять. Пожалуй, для нашей совместной семейной жизни это умение будет скорее во вред.

– Только в половине случаев. Знаешь, определенные люди как открытая книга. Их легко разгадать.

Я киваю.

Худшее, что может услышать мужик от девушки, в которую влюблен, – это то, что в нем загадки с голубиный помет.

– Ой, прости! Я не это имела в виду, просто есть те, у кого на лице написано… блин, не то. Я тупанула, прости! Короче, у тебя мимика… Когда ты вспоминаешь что-то, ты поднимаешь глаза в угол, как по учебнику, когда врешь, отводишь глаза в другой угол. Магия мимики. Чешешь нос, сплетаешь пальцы, когда нервничаешь. Это как люди, поддающиеся гипнозу. Это либо заложено в тебя, либо нет. Так что ты не очень хорошо умеешь врать. Хотя это даже хорошо.

– То есть я из тех, которые «у тебя все на лице написано».

– Ага.

– Понятно, почему я тебе проиграл в дебатах, – я киваю на книжный магазин.

– Блин, прости за это. – Она виновато улыбается. – Я немного поддала газу. Мне просто показалась тема интересной и то, как ты рассуждал, и мне захотелось посмотреть, до какой степени ты веришь в свои слова. Ты домой?

– Да.

– Нам пока в одну сторону.

Мечта сбылась. Мы с ней идем вместе. В темном небе от солнца остается едва уловимое голубое свечение. Молчим с минуту, перепрыгивая через лужи. Я вспоминаю про свои заметки в телефоне. Пять разных тем, чтобы завести с ней разговор. Проблема в том, что я вспоминаю только об их существовании, но не о содержании.

– Он в самом деле убился, потому что достиг всего? – спрашиваю я.

– Говорят, такое происходит в реальной жизни. Человек над чем-то работает многие годы, загоняется, а потом вдруг добивается мечты и не знает, что делать дальше, потому что не было плана на жизнь после мечты. Да и сил уже нет, наверное, на что-то новое, еще более грандиозное. Как будто в голове переключается что-то, и ты понимаешь, что теперь незачем жить. Предназначение исполнено. – Она разводит руками, затем делает шаг, поскальзывается на слякоти, но вовремя хватает меня за плечо. Было бы лучше, если бы я схватил ее, но получилось так, как получилось. – Ой. Прости. Как думаешь, у нас есть предназначение?

– У нас – у человечества?

– Нет. У тебя, у меня.

Мне в голову приходит отличный вариант: продолжить род человеческий на какой-нибудь планете в совместном предназначении. Только я и она.

– У меня нет. У тебя да. Ты обязана изменить мир, – говорю я неожиданно для самого себя очень серьезно. Она усмехается. – Нет, честно, если кто-то из этого города и способен добиться чего-то важного, то это ты. На уровне всей страны точно.

– Спасибо, – говорит она. – Знаешь, в чем еще была беда Мартина Идена?

– А?

– Он слишком прокачался в принципах и идеалах. Стал очень умным, и ему казалось, что все эти люди, ну эти аристократы, которые читают великие книги, что все они такие, а когда добрался до их уровня, понял, что нет у них никаких идеалов, что они просто жирные болтуны и даже не понимают, о чем говорят. Он понял, что они недоумки.

А я вдруг понимаю, что и Карина тоже немного Мартин Иден. Она уж точно идет строго вверх, и если для кого-то все остальные и превращаются в простых людей, рождающихся и умирающих, то это точно для нее. Потому что даже ее взгляд устремлен в вечность. Карина особенная, она герой романа, а мы, все остальные, просто массовка. Те самые недоумки.

– Карина.

– А?

– Поможешь мне с дебатами?

– Я думала, тебе помогают Дмитрий Наумович и Джамал.

– Да, но учиться надо у лучших. Ты так офигенно выступаешь. Может, у тебя есть советы?

– Есть, но взамен ты поможешь мне нарушить закон. – Ее дерзкая ухмылка блестит под уличной лампой.

– Нарушить закон?

– Ага. Мне надо кое-что сделать. Важное. Поможешь?

– Ну если важное… – мямлю я.

– Вот такое. – Она достает из рюкзака распечатку приглашения на следующий книжный клуб и скотч. Сует мне бумагу, а потом кусочки скотча клеит на верхние углы и на столб. – У меня таких пятьдесят приглашений, а ты уже соучастник! Так что отказ не принимается. Будем клеить?

– Куда? – Я инстинктивно понижаю свой голос.

– Во все места!

– Сейчас?

– Ага. Любые места, которые тебе кажутся проходимыми. Я уже все загуглила. Это вандализм. Полагается штраф. Для малолеток пять тысяч рублей. Это если поймают. Но нас не поймают. Мы будем как ниндзи!

Она готовит новую бумажку.

– Блин…

– Или как влюбленная парочка. Я буду Руфь, а ты Марти.

– Скорее уж наоборот. – Мы клеим бумажку на кирпичную стену бутика, прямо на перекрестке. Звонит телефон. Мама. Я скидываю.

– Хочешь сказать, что я безграмотный матрос? – спрашивает она.

– Мне кажется, это лучше, чем быть поверхностной куклой, – отвечаю я. – У тебя есть потенциал для роста. Это мы уже поняли.

– Хм… Ты прав. – Мы клеим третью бумажку. Зачем-то на стекло с продажей военной атрибутики. Место, конечно, проходимое, но боюсь, целевой аудитории магазина будет не до «Маленького принца» Экзюпери. Мы видим группу подростков на другой стороне дороги. У них бандитский вид.

– «Легкий доступ к оружию ведет к криминализации общества. Уберите оружие!» – произносит она, сразу приглашая меня в игру.

– Так… Сейчас. Справиться с криминалом на улицах поможет увеличение полиции.

– Супер. Ты сохранил оружие у людей, но предложил полицию. А еще ты можешь нападать прямо на меня.

– Переходить на личности?

– Почти. Вместо защиты оружия ты говоришь мне: «А вы-то сами зачем ходите с оружием?» Ну если бы оно у меня было.

– Блин. За этим же должны следить судьи. Чтобы я не хитрил.

– Ты видел наших судей, – отмахивается она. – Депутаты, завучи по воспитательной работе, общественники. Им без разницы, о чем мы спорим. Им важно, чтобы это было важно. Только Дмитрий Наумович знает про эти хитрости. Так что ты в проигрыше, если не раскроешь чужую игру. Ты должен настаивать на том, что я не отвечаю на вопрос. Но это все дело техники. Я могу так завуалировать свой ответ, что ни ты, ни судьи не поймут, что я хитрю.

Мы переходим дорогу и наклеиваем еще одно приглашение на стену алкогольного магазина.

– В этом суть дебатов, – она мне подмигивает. – Это шахматы. Тяжело сохранять разум холодным, когда на тебя набрасываются. Хочется сразу ответить и заткнуть. Тяжело становится, когда очень мало времени и ты понимаешь, что, если примешься раскрывать судьям мои хитрости, потеряешь ценные секунды на свои аргументы по теме. Если поддашься – рискнешь своей позицией. В дебатах надо всегда быть сконцентрированным. И всегда взвешивать шаги. Я рискнула и напала на «Победу» и в этот раз выиграла.

Она зачем-то наклеивает приглашение на припаркованный у дороги мусоровоз.

– Иногда нужно просто доверять своим инстинктам. Я увидела трещину в стене и всадила нож. – «Всадила» – самое правильное слово, которая она могла подобрать. – Мы победили, а значит, я была права. Но бывает так, что лажаем. Тут не подсказать. Инстинкты вырабатываются в процессе. Ты можешь десять минут атаковать оппонента, а потом придет его очередь, и он одним предложением покажет, что все мои уколы были мимо. Что все это были хитрости и манипуляция вниманием. Но у «Победы» не было шансов, потому что у нас есть козырь.

Она передает мне новое приглашение и ищет край скотча.

– Какой?

– «Темная сторона», – произносит она с огнем в глазах. – Уверена, что в других городах такого просто нет. Думаю, когда-нибудь этот феномен будут изучать так же, как изучают риторику Греции и Рима.

– Феномен? – спрашиваю я. Да, устраивать батлы – это прикольно, но называть это таким громким словом, как «феномен»? Либо она слепо влюблена в риторику, либо она знает то, чего не знаю я.

– Конечно! То, что тут создал Дмитрий Наумович… – Я подношу листовку к лофтовой отделке барбершопа «Горец», стоящего на перекрестке, и из-за угла выезжает машина ППС, причем так медленно, будто все это время нас пасла. Карина бубнит: – Блин… Это проблема. Идем.

Быстро прогладив бумажку, она разворачивается в противоположную сторону. Может, она и хотела сделать это без палева, но получилось наоборот. Я нагоняю ее. Машина сворачивает в нашу сторону.

– Едут за нами, – шепчу я.

– Еще бы… Ничего.

Я как бы невзначай оглядываюсь.

– Они тормознули у барбершопа. Там, где мы наклеили.

– Идем-идем. Сейчас свернем.

Машина едет дальше и тормозит теперь у столба, на котором тоже висит приглашение.

– Сейчас остановимся и поцелуемся, – вдруг говорит Карина.

– Чего?!

– В кино всегда срабатывает.

– Я не… – начинаю я мяться.

– Шучу, сворачиваем, – она кивает на темный переулок, часть входа в который перекрыта огромным мусорным баком.

Только мы делаем шаг вбок, как слышим за спиной спецсигнал, от которого подпрыгиваем. Наши лица освещает то красная, то синяя сирена. Мы держимся за руки, и, надеюсь, это потому, что испугалась она, а не я.

– Остановитесь, ребята, – звучат динамики.

Из белого УАЗа «Патриот» выходят трое. Два сзади – они идут к нам, один спереди – остается у машины, выставив автомат так, чтобы его заметили на снимках из космоса. Водитель, судя по дыму из окна, курит.

– Почему хулиганим? – сразу спрашивает полицейский.

– А вы разве не должны представиться? – отвечает вопросом на вопрос Карина, заняв позу, будто собирается победить в этих дебатах. Очень хочется ей напомнить, что в делах с полицией риторские умения не работают.

– О, – удивляется идущий впереди, который постарше и с пузом. Смотрит на плетущегося сзади помоложе. – Сержант Петров.

– А документы будут? – продолжает она. Я мысленно представляю себя на нарах через пять лет, за день до выхода на свободу, проклиная этот литературный вечер.

– А, будут! – Он лезет в карман и достает удостоверение. Открывает и показывает так, чтобы вопросов не осталось. Что он действительно сержант Петров.

– А вы? – спрашивает она у молодого.

– Иванов, – отвечает тот растерявшись.

– Иванов и Петров? Вы серьезно?

– Ну… Понятно, детишки, – выдыхает Петров. – Это будет для вас долгая ночь.

Представляю лицо мамы, когда ей позвонят из полицейского участка и начнут со слов: «Дорогая мамочка. У нас плохая и хорошая новость. Плохая: Данила вновь в полицейском участке. Хорошая: в этот раз он никого не пытался убить…»

– А документы? – продолжает она.

– Забыл в машине, – зачем-то сознается Иванов.

– Я не спешу, – Карина пожимает плечами.

Взглянув на старшего, младший нерешительно разворачивается к «патриоту».

– Стоять, – отдает команду Петров, только изредка отводя взгляд от Карины, а когда отводит – смотрит на меня. – Ваша очередь, влюбленная парочка. Документы.

Мы оба достаем студенческие. Сержант смотрит на них с пренебрежением, а затем спрашивает:

– Это что?

– Студбилет, – отвечаем мы одновременно, а он, поджав губы и помотав головой, смачно произносит: – Не-а. Не пойдет. – Поворачивается к младшему. – Ну что, хулиганы, для дальнейших разбирательств попрошу проехать с нами в полицейский участок.

В этот момент мне хочется взмолиться, чтобы нас простили. Придумываются варианты отмазок, что у нас был тяжелый день, что мы похоронили бабушку, что машина сбила мою собаку, что сегодня мы с Кариной расстаемся, и поэтому она, убитая горем, дерзила им, но я не успеваю открыть рот. Карина берет меня за руку и под охреневающими взглядами сотрудников полиции идет к машине, будто с самого начала так и планировала.

Едем мы молча. Только доехав до полицейского участка, я слышу за спиной слова водителя:

– Бля, лицо у девочки знакомое. Она не… – Звук хлопнувшей двери срезает конец его вопроса.