Едем всей командой домой. Судя по навигатору, нам еще шесть часов лицезреть безжизненный север.

Отец с водителем впереди. Ожидаемо грузит бедолагу размышлениями о том, на какой стадии развития находится российское общество относительно какой-нибудь ныне не существующей империи.

Дальше сидит хорек и еще один новенький – Витя. В середине Карина и Джамал, в последний момент сорвавшийся вместе с нами. Трещат безостановочно, с момента как мы тронулись из Коврова. Напротив них, справа, сидит в одиночестве гимназистка Даша и, покусывая кончик косы, смотрит в окно. Затем пустые два кресла справа и слева и я в конце. Тоже как бы смотрю в окно, но на самом деле, как последний неудачник или серийный убийца, поглядываю в расщелину меж кресел на краешек лица Карины. На то, как она смеется над каждой шуткой Джамала. А он все продолжает и продолжает трындеть. О фильмах, об играх, комментирует новости и всякую фигню за окном. Ничего остроумного в его шутках нет. Я бы тоже так мог, но смеялась бы она?

Приходит сообщение:

«Что-то сидишь грустный. Подозреваю, что Даша надеется на твою компанию».

Я смотрю на отца. Он подмигивает мне и отворачивается. Даша выдыхает на окно и рисует не то солнышко, не то сердечко. Смотрит по сторонам, встречается со мной взглядом, отворачивается и быстро стирает то, что нарисовала.

Хочется ответить отцу, что она не в моем вкусе, но проблема в том, что мне не из чего было сформировать свой вкус. Сидни Суини и Зендея не в счет.

– Внимание-внимание! – объявляет отец. – Остановка. Чтобы успеть домой до поздней ночи, больше останавливаться не будем. Поэтому сейчас мы выходим кто в туалет, кто поесть. Сегодня гуляем на мою зарплату.

Машина останавливается.

– Вон там кафешка, – водитель кивает куда-то в сторону от дороги.

– Отлично. Вроде место приличное. Все вместе заходим, все вместе выходим. По пятьсот рублей на нос. Джамик, по-братски, не заказывай креветки!

– Тут нет халяльного мяса.

– Ну рыбу-то вроде можно?

– Тогда я хочу сибаса! Сибаса отсюда!

Все смеются.

– Когда эта шутка была популярна, ты еще не родился. Выходим, – еле сдерживая смех, кивает отец.

Я вылезаю последним. Все уже входят в кафе. Водитель курит, пытаясь что-то высмотреть в телефоне.

– Жопа не онемела? – спрашивает Джамик, выходящий из-за маршрутки.

– Ага. Но больше хочу ссать.

– Вот, – он указывает на одиноко стоящую в поле дырявую деревянную будку. – Тока смотри, чтоб зад не продуло.

Я усмехаюсь.

– Есть не будешь?

– Буду, наверное. Салат какой-нибудь или пиццу.

– Тяжело без шаурмы, – киваю я.

– Брат, я за слова тебе отвечаю, эта земля держится на шаурме! И на бульоне.

Мы идем в кафе.

– Что слушаешь? Ты всегда в наушниках.

– Всякую фигню.

– У тебя иногда такой вид, как будто тебе там кто-то раскрывает смысл жизни.

– Русский рэп, – сознаюсь я, сбивая все эти размышления друга о высоком. – Лирика всякая. Тоже про смысл жизни, про любовь, про улицы, про дружбу, семью. Короче, про дерьмовую жизнь.

– Хтонь! Вот оно, мощное слово! Но если тебе интересно про хтонь, ты новости читай, и все.

– Это мое хобби, – сознаюсь я.

– Учиться смыслу жизни через русский рэп?

– Да нет. Просто слушать. У меня девятнадцать тысяч триста семьдесят восемь треков. Осталось.

– Блядь, откуда все это?

– Из вэка́. Со всяких сайтов. Накачал все, что нашел, с две тысячи десятого года. Ты прав – там реально много мусора… Там такие ужасные стихи… – Я закатываю глаза. – Ну текст. Слушаешь и кринжуешь или просто ржешь над этими метафорами о любви. Например: «Я без тебя совсем не мог. И решил купить себе глок. Но какой от него прок. Ведь ненавижу я…»

– Остановись. Мои уши…

– Вот именно.

– Тогда заче-е-ем ты насилуешь свой мозг?!

Вместо того чтобы объяснить, что благодаря этому «ужасу» я рифмую, а благодаря рифме собираю мысли в слова, я говорю:

– Не знаю. Это прикольно. Я каждый день слушаю по десять песен. Ты не представляешь, как это круто, когда во всем этом мусоре находишь какой-нибудь крутой трек и добавляешь в свою подборку. На сто песен находится три-пять годноты. Иногда хорошая музыка, иногда суперталантливые стихи, иногда автор под какой-то унылый бит читает еще бо́льшую фигню, но читает очень хорошо. Понимаешь? У него есть этот… флоу!

– Че за суета? Флоу… – Он будто распробует это слово на вкус.

– Стиль. Как ты читаешь.

– Это как Тимати типа?

– Тимати шляпа, – отвечаю на его дагестанский манер. – Бывает, найдешь что-то… Ну вот, – передаю ему наушники и включаю найденную жемчужину:

Я смотрю на его задумчивое лицо. Лицо человека, которому дали попробовать невиданный ранее фрукт, вот только разжевывает он его не зубами, а мозгами. Мне очень хочется, чтобы ему понравилась эта песня, а для этого очень важно не думать о ней, отключить серое вещество, не искать смысл и просто слушать, чувствовать общую идею и атмосферу. Чувствовать флоу.

Джамал снимает наушники и молчит. А потом, как рэпер, зачитывает:

– Оставь себе свой флоу. Я хочу узбекский плоу-у-у. – Смеется. – Не понимаю, мужик. «Ты хотела выбросить меня, но не получилось ни фига» – это что такое вообще? Это рифма? Может, русский мой не первый язык, но даже я понимаю, что это, мягко говоря, не очень! Пушкин в гробу кувырок сделал бы. Отвечаю!

– Да ты не понял! Ты должен…

– Да шучу я, – ржет он, положив руку мне на плечо. – Я понял. Там есть этот флоу. Слова шляпа, конечно, но музыка ниче. Есть свой стиль.

– Иногда работает одно, иногда другое. И редко когда все вместе.

Мы входим в кафе.

– Сколько у тебя этих песен, ты сказал?

– Девятнадцать тысяч. Осталось.

– По десять в день?

– Ага.

– Сколько лет это займет?

– С учетом того, что постоянно появляются новые песни, лет семь, наверно.

– Ты гребаный псих.

Меня много раз в жизни называли психом, но впервые это слово не делает мне больно. Наоборот, я вдруг из никого превратился в странного парня со странными интересами. Парня со своим флоу.

Мы заходим в кафе.

– Кто хоть поет?

– Э-э-э… – Я читаю с телефона: – Маст, Джиос и Саша Ролекс.

– Саша Ролекс, – усмехается Джамал. – В натуре клички. – Я только открываю рот, но он меня опережает: – Да, да. В этом смысл, еу-еу! Как тебе мой флоу? – Он становится в глупую рэперскую позу. Я толкаю его. – Так-то музыка харам. Но если выбирать, я лучше буду слушать про разбитое кумыкское сердце. Там не то что флоу, там вся жизнь!

* * *

За окном темно. Проезжаем небольшую деревню. Отец нервничает, поглядывая на часы. Карина спит на плече Джамала. Он смотрит в окно.

– Вот, авария, я же говорил, – бурчит водитель.

Вижу вдоль дороги несколько обычных машин, затем ДПС, скорую, разнесенную в хлам «семерку» и с десяток зевак. Два тела накрыты одеждой у дороги. Следы разбитого стекла и кровь человеческая вперемешку с машинной.

– Смотри, – говорит Джамал. – Трупы. Авария.

– А? – она просыпается.

– Трупы, говорю. Вон.

Чуть дальше кое-как припаркован грузовик с разваливающимся сзади кузовом. Карина лезет в конец маршрутки, ко мне, садится рядом, немного наваливается на меня, пытается увидеть тела. Я чувствую плечом ее грудь и дыхание, но ситуация не располагает к тому, чтобы обрадоваться.

– Жаль, – говорит она тихо, а потом вдруг спрашивает у меня: – Думаешь, они уже в раю?

Я смотрю на нее, не понимая, что ответить. Она не выглядит человеком, верящим в загробную жизнь, но, видимо, я многого о ней не знаю. Может, четвертая часть ее крови, дагестанская часть, взяла вверх, и она теперь мусульманка.

– Не знаю. Или там. Или в аду. Или… – Мне хочется добавить еще один вариант, что они вполне, может быть, нигде, но, по некоторым исследованиям, многим людям хочется верить в рай и ад. Чтобы верить хоть во что-то. С учетом того, что Карина недавно потеряла отца, вполне вероятно, что она об этом задумывалась много раз. Не мне лишать ее надежды встретиться с отцом после смерти.

– Думаешь, там ничего нет? – спрашивает она.

Я слабо пожимаю плечами и задаю ответный вопрос:

– Думаешь, есть?

У въезда в город нас встречает большой рекламный щит с предложением пойти на службу в армию. Бравый молодой человек в новой форме высится над нами, обхватив автомат, и смотрит прямо в мои глаза. Под ним обозначена зарплата и разовая выплата от губернатора региона. Выплата неожиданно в три раза выше, чем была в Кинешме.

– Что-то должно быть, – отвечает Карина.

– Надо спросить у Джамала. Какой-то вариант лучше, чем никакой.

– Я уже спрашивала. У него и рай, и ад, и великий суд, весы, еще мост, по которому будут ходить люди, видеть врата рая и падать прямо в огонь. Если на весах в минус пошли. Жуть. – Она быстро проверяет телефоны. Краем глаза я вижу красную полосу – три сердечка на экране старого кнопочного. Мгновенно появляются мысли о тайном возлюбленном, но это семейный телефон, а значит, это может быть кто угодно. Мама, тети, дяди. Или все же Джокер с его губной гармошкой. Видел их взаимные подписки и его комментарии под каждой ее фоткой. Говнюк. Но пусть делает что хочет, а Карина могла бы не отвечать. – Нет, я просто… просто мне кажется, что не может так быть, чтобы ничего потом не было. Понимаешь?

– Не-а, – сознаюсь я. Потому что ничего там нет. Тьма. Ничто. Ни времени. Ни света. Ни пространства. И мамы там не будет, с распростертыми объятиями встречающей меня. Никого там не будет. Там будет только одна смерть. Пустота. Забвение. Я хочу ей это сказать, но, думаю, она и без меня рано или поздно к этому придет.

– Если допустить, что наш мир – испытание что все, что происходит, – это такой экзамен… жизнь, смерть, войны, друзья, любовь, работа, мечта, боль, радость, столько всего происходит. И у тебя, и у меня. Целое кино. Нет. Огромный роман, на миллион страниц. Понимаешь? Столько всего. Ну не может так быть, чтобы после этого всего ничего не было. Переворачиваешь последнюю страницу, а там…

– Просыпаемся, дети! – объявляет отец, прерывая наш разговор. – Через пять минут мы подъедем к колледжу. Ничего не забудьте. Кого не заберут родители, отвезу я сам, так что не беспокойтесь. Главное – предупредите их. А еще у меня плохая новость.

Мы все смотрим на отца.

– Федерация дебатов попросила нас сменить название. Говорят, что сейчас не лучшее время для любого названия, в котором есть слово «смерть». Сами понимаете. С этого момента, точнее, со следующей игры мы не «Звезда смерти», а просто «Звезда». Тоже вроде неплохо.

Ребята переглядываются между собой, не зная, как это комментировать. Дашка встает, поворачивается ко мне и возвращает куртку.

– Спасибо.

– Не за что.

– У меня вопрос! – говорит Джамал. – Вот если бы вам надо было обозначить свою жизнь одним словом, какое бы слово это было?

– Отлично, вопрос, чтобы мы все взбодрились, – хлопает отец. – Включаем головы! Ну давайте, Федор Палыч.

– Чего? Я? – удивляется водитель.

– А почему нет? Одним словом обозначьте вашу жизнь.

– Да че я… ну это… водка, епта, – усмехается он. Все ржут.

– Ну что за пример, Палыч, – качает головой отец, сдерживая смех.

– А не, дорога. Во! Дорога! Вся моя жизнь. Всю жизнь за баранкой. Туда кручу, сюда кручу.

– Прекрасный ответ. Глубокий! Идем дальше. Даша?

– Учеба, – отвечает она бесхитростно.

– Витя?

– Движение вперед, – отвечает новичок сразу, как будто заготовил ответ заранее. Мысленно закатываю глаза.

– Уже два слова. Володя, может, три слова?

– План на жизнь.

– Есть три слова! Ответы усложняются.

Остаемся мы втроем, ну и сам отец.

– Джамик?

– Суета. Сплошная суета!

– Это точно про тебя, – говорит отец.

– Суетолог, – шутит Карина.

– Колледж, – объявляет водитель, заезжая на стоянку.

– Карина?

– Поиск, – отвечает она. – Поиск себя и ответов на вопросы.

Мы собираем вещи.

– И наконец, Данила?

Все смотрят на меня, вместо того чтобы покинуть маршрутку.

– Не знаю, – отвечаю я, обламывая всем шоу.

– Стесняешься? Давай вначале я. Слово, которым я охарактеризовал бы свою жизнь…

ПРЕДАТЕЛЬСТВО. ТРУСОСТЬ. СЕМЬ…

– Семья, – говорит он, глядя в мои глаза. Его взгляд одновременно и просящий прощения, и смирившийся. Взгляд отца, надеющегося на что-то.

Я иду к выходу, открываю дверь и первым оказываюсь на свободе. Разминаю затекшие ноги на асфальте, покрытом тоненьким слоем снега. За мной выходят и все остальные.

Вижу машину мамы. Иду к ней.

– Даник! – Карина нагоняет меня и протягивает телефон. – Ты забыл.

– А. Спасибо.

Мы оба смотрим на машину, из которой выходит мама.

– Это твоя мама?

– Да. Тебя подвезти?

– Нет, я и Джамик с Дмитрием Наумовичем.

– Ладно, – вытягиваю я улыбку. Отец выходит из «газели». Встречается взглядом с мамой.

– Слушай, ты был сегодня очень крут. Мы их уделали благодаря тебе.

– Я был как овощ. Мычал себе под нос.

– Ты себя недооцениваешь!

Мы прощаемся. Подхожу к машине.

– Привет! – радуется мама и обнимает так, будто встречает сына с фронта. Дебаты в каком-то смысле тоже фронт. Она, не отпуская меня, машет отцу, и он тоже поднимает руку вверх.

– Все, что пророку оставалось, – это обомлеть! – надрывается проповедник по радио. Я сразу делаю звук тише.

– Что за девчонка? – спрашивает она, когда мы оказываемся на дороге. – С кем ты там прощался. Такая красивая. На полголовы выше тебя.

– Ну спасибо, – бурчу я. – Наша староста Карина. И капитан команды по дебатам.

– Это ты перед ней тогда проиграл в соревновании?

– Да.

– Интересно…

– Что?

– Вы просто друг на друга так поглядывали.

– Как? – спрашиваю я неожиданно для себя с надеждой. Если со мной все очевидно с высоты маминого взгляда, то, может, она и в глазах Карины увидела эту искру?

– Ну так, – мама играет бровями. У меня не получается сдержать улыбку. – Она тебе нравится?

ЗАСЫПАЮ, ДУМАЯ О НЕЙ. ПРОСЫПАЮСЬ, ДУМАЯ О ДЕБАТАХ. А НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ НАОБОРОТ. В ПОСЛЕДНИЕ НЕДЕЛИ МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ВСЯ МОЯ ЖИЗНЬ СОСТОИТ ТОЛЬКО ИЗ КАРИНЫ РЯБЦЕВОЙ И СПОРОВ НА СЦЕНЕ. ВЛЮБЛЕН ЛИ Я В НЕЕ? ДУМАЮ, НЕТ. ЭТА СТАДИЯ УЖЕ ПОЗАДИ. СКОРЕЕ ВСЕГО, ЖИТЬ БЕЗ НЕЕ НЕ МОГУ.

– Она прикольная, – пожимаю плечами.

– Нра-а-авится, – хитро улыбается мама. На ее лице часто улыбка, но она всегда такая не настоящая, такая, которую носишь, когда не хочешь признавать, что все плохо. Такая, когда будто ею защищаешься от мира. Такая, когда знаешь, что скоро умрешь, но делаешь вид, что завтра всей семьей вылетаете в кругосветное путешествие. Но в этот раз улыбка другая. Честная. Я ловлю себя на мысли, что хочу с ней говорить об этом. Хочу поговорить о Карине и о том, что чувствую. С кем, если не с мамой, шептаться о любви?

– Немного.

– А ты ей?

– Ну… – На секунду мне хочется ответить, что она от меня без ума, но только для того, чтобы посмешить маму. – Мы близко дружим.

– Насколько близко? Типа свидания?

– Нет, обсуждаем всякие личные темы.

– О, личные темы, – произносит мама лукаво.

Я усмехаюсь:

– Да ничего такого. Она классная.

Смотрю в окно. У женщины прямо на выходе из супермаркета рвется большой пакет. Гастарбайтеры собирают покатившиеся апельсины и возвращают ей.

Слышу, как хнычет мама. Поворачиваюсь к ней. Все ее лицо в слезах.

– Мам, ты чего?

Она не отвечает. Теперь она плачет. Еле дыша.

– Мам? Что-то стало? Ты была у врача? – Она мотает головой, не в силах ответить. Меня мгновенно накрывает страх, ужас, отчаяние. – Что он сказал? Все плохо? Мам!

Она продолжает мотать головой. Резко останавливается. Пакеты с задних сидений валятся на коврики. Машина, объезжающая нас, злобно сигналит. Мама жалобно рукой извиняется перед водителем, но тот, что-то крикнув о женщинах за рулем, уезжает.

– Мама! Да что стало?

– А что будет с вами дальше? Пора задуматься, что же нас ждет на той остановке… – Выключаю радио.

– Все хорошо… – еле выдавливает она. – Ничего.

– Тогда почему ты плачешь?

Она, шмыгнув, вытирает нос. Ищет салфетки, но не находит. Отец в тот день быстро нашел, хотя вряд ли он плачет так часто, как мама.

Она вытирается рукавом.

Врач предупреждал нас об изменениях и даже отдельно остановил меня в коридоре под каким-то предлогом и сказал что-то про гормональный фон, про частые смены настроения и про влияние лекарств. Я кивнул, и он, наверное, подумал, какой молодец ее сын, сразу все понял.

– Все хорошо, – повторяет она через минуту.

Я лезу назад, подбираю пакеты, полные овощей. Болгарский перец, много чеснока, лук, сельдерей, целая тыква, капуста обычная, цветная, квашеная в ведрышке и брокколи.

– Просто, когда я умру…

– Мам, – пытаюсь ее остановить. То, что она собирается сказать, я слышал уже много раз.

– Когда я умру…

– Ну мама…

– Да ты послушай. – Она находит силы, чтобы взять меня за руку и сжать. Слабо.

– Послушай. – Она тянет руку к бардачку, но не достает ничего. – Открой. – Я открываю. Бардачок забит медикаментами. Одна из баночек вываливается оттуда мне под ноги. – Это все меня не спасет. Это не спасение. Это продление жизни. Понимаешь? Это просто запас времени.

– Ты уже…

– Я. Хочу. Понимать. Что ты будешь. Жить. Дальше, – говорит она громко, поверх моих слов. Маниакально. Как зомбированная проповедями.

– Да зачем ты накупила все это?

– Замолчи! – вскрикивает она и дает мне пощечину. Мы молчим. – Прости, прости. – Она сжимает мои руки. – Просто послушай. Мне будет только хуже. – Я пытаюсь отстраниться, но она прижимает меня к себе.

– Надо опять ложиться, – говорю я.

– Нет. Еще одну химиотерапию я не выдержу. А если выдержу, то буду тратить наши накопления и заполнять бардачок лекарствами и выигрывать время дальше. Или попытаюсь сделать что-то новое.

– И что это? Есть овощи, политые церковной водой? Сейчас, когда надо…

– И уповать на Бога. – Она мягко берет меня за лицо и, глядя мне в глаза, говорит: – Я так решила. Я не собираюсь поливать овощи святой водой. Я говорила тебе уже о диете и голодании. Надо попробовать. Но что бы со мной ни произошло, мне важно, чтобы ты жил дальше. Понимаешь? Чтобы ты не существовал как зомби, а жил. Я плачу не потому, что мне плохо, а потому, что рада, что есть девушка, которая нравится тебе и которой нравишься ты – такой, какой есть. Что у тебя появляются друзья и отец. Я большего у Бога и не прошу. Просто хочу знать, что, когда я отпущу одну твою руку, другую будут держать люди, которым ты дорог.

Она заводит машину. Нажимает на газ и поправляет крестики. Тот, что на груди, и тот, что на зеркале.

– Дима тебя не оставит. Он будет рядом.

Молчу.

– Ну ладно. Когда я умру, можешь неделю-две по мне поплакать. Мне будет приятно, – улыбается она. – А потом уже живи дальше. Ходи на свидания и рассказывай ей, какой я была хорошей мамой. Даже если такой не была.

Она смотрит мне в лицо.

– Прости, я… пыталась пошутить. Прости.

Дальше мы едем молча. Я надеваю наушники, в которых надрывается impulse:

* * *

Пока еду в автобусе, смотрю запись своего выступления, которое похвалила Карина. Мямлю что-то про вакцины, про важность для страны и для мира. Про то, насколько опасны сомнения тех, кто не готов вакцинироваться. В итоге я был самым слабым звеном, но победа каким-то образом досталась нам.

Прихожу к психологу. Администратор сообщает, что она болеет уже неделю. Ну и прекрасно. Оставляю на нее жалобу и в письменном виде. И на «Госуслугах». Всегда улыбчивая консультантка несколько удивленно принимает бумажку, узнав о ее содержании. Хочет вроде что-то сказать, но я ухожу.

Дальше дебаты. Сегодня гости из Костромы разносят нас в пух и прах после первого раунда. Во втором отец заменяет меня на Джамала и мы немного поправляем ситуацию, но в третьем они добивают нас. Ни одна из тактик против них не срабатывает.

Первое, что я слышу, когда мы все возвращаемся в кабинет, – это крик души Карины:

– Мы могли их победить! Мы должны были на них нападать. У нас столько фишек! Столько способов их разнести! – Она замолкает. Делает глубокий вдох, затем выдох. Валится за парту и разочарованно добавляет: – Мы должны были утащить их на темную сторону.

– А почему мы не… – начинаю я, но Джамал сразу отвечает:

– Дмитрий Наумович запретил нам использовать эти инструменты. Была жалоба. Наверное, от «Победы». – Он берется за подоконник, выглядывает в окно и качает головой. Володя сидит за партой, уткнувшись головой в рюкзак, а Даша открывает книгу «Маленький принц».

– Не поэтому. Чтобы не снесло башку, – теперь отвечает сам отец, входя в кабинет. – Садись. – Джамал медлит. – Джамик, садись. – Отец берет учительский стул и ставит в центр спинкой вперед, садится. – Ваша финальная позиция, ваше доказательство состоит из двух вещей. Какие они?

Все молчат.

– Ну давайте, ребята, – он хлопает. – Включайтесь. На каких двух китах стоит ваше доказательство?

– Истинность и важность, – отвечает Дашка.

– Вы провалились по обоим пунктам. Что такое истинность, Володя?

– Верное утверждение.

– Верное – расплывчатое понятие.

– Фактически верное утверждение, – дерзко отвечает Карина, прожигая отца взглядом. Он не сразу кивает. Будто пытается понять, что творится в ее голове.

– Да. Фактически. Если у вас нет фактов, а так бывает, что у вас их нет, потому что нет телефонов, что вы делаете? Джамик?

– Создаем правдоподобную картинку, – мямлит тот.

– Громче, – почти отдает команду отец. Досада или гнев? Давно его не видел таким.

– Создаем правдоподобную картинку о том, что дела обстоят именно так, как говорим мы.

– Вы создали картинку?

Все молчат.

– Мы попытались, – говорит Карина.

– Может быть. Но вы должны верить в эту картинку! Единая школьная форма – так просто. Могли бы ткнуть в страны Азии. В Японию, в Китай, и увязать это с высоким уровнем образования и дисциплины. Где ваша креативность? – обращается он ко всем. – Ладно. Первое: истинность. Второе? Данила?

– Важность, – отвечаю я.

– Тоже провал. Вам и это разжевать? У меня времени много.

Джамал мотает головой.

– Ладно. – Отец смотрит на часы. – Идите, отдохните. Джамик, Данила, останьтесь.

Все уходят. Карина нехотя стоит пару секунд у двери, ждет чего-то от отца, будто она его капризная дочь и сейчас самое время начать сцену, но тот ее игнорирует, а затем, посмотрев на выход, дает ей понять, что разговор окончен. Она уходит, хлопнув дверью. Похоже, не видать нам инструментов с «Темной стороны».

– Это я все просрал, – сознаюсь я сразу. – Они стреляли в меня целенаправленно.

– Да… Ты замер, как олень в свете фар. Они быстро поняли, что ты слабое звено. И перестроили тактику под тебя. Ничего. Разберемся. Мы вернулись на шестое место в таблице, но шансы на высшую лигу еще есть. Джамик, ты начал плохо работать с чужими аргументами. Все твое выступление было в обход слов соперников. Да и нашей команды. Вернись в наш мир. – Джамик кивает. – Данила, то же самое, ты все еще не научился вычленять из выступления соперников то, за что можно зацепиться.

– Исправлю, – киваю и я.

– Ну ладно, – вздыхает отец. – Сегодня ночью «Темная сторона». Твой соперник…

– Не рассказывай, – перебиваю его я и, посмотрев на Джамика, добавляю: – …те. Простите. Не рассказывайте. Я хочу победить честно.

– Ладно. Имей в виду, ты сегодня должен победить. – Он смотрит на меня пронзительно.

– Я постараюсь.

– Нет. Ты обязан. Это важно.

– Почему?

– Пока не скажу, но ты должен победить. Джамик, загляните к нашим коллегам из «Точки отсчета». Ты же понял, что не так с ним?

– Да, – кивает тот уверенно. Я смотрю на них обоих, пытаясь понять, что опять со мной не так.

– Отлично, отведи нашего Бильбо в пещеру к гоблинам.

– Будет сделано.

– Я не имею права вмешиваться, но друг на то и друг. – Он подмигивает нам обоим. – Данила, победи дракона. До вечера.

Мы выходим на улицу.

– Есть планы? – спрашивает Джам, и по его тону я понимаю, как правильно ответить.

– Не-а.

– Теперь есть, – он показывает водительские права. – Поздравь меня.

Как только машина трогается, он объявляет:

– Нам выдали квест! Поедем на «Точку отсчета».

– Это что?

– Другие «ораторские курсы». Там должен быть этот… Смерть.

– Чего?

– Не Смерть. Труп. Не, Жмур. Точно, Жмур! Один мужик.

– Так себе погоняло. Зек, что ли?

– Ага. Он местный чемпион. За тыщу готов батлиться с кем по кайфу. В натуре дракон, – усмехается Джамик.

– И зачем он нам?

Друг стреляет в меня каким-то злобным взглядом.

– Хочу, чтобы ты посмотрел на него. Может, чему-нибудь научишься, чтобы не случилось как сегодня.

– Ты вообще о чем?

– Если скажу, обидишься.

– Да скажи, что не так! Что за секреты от меня у вас, – не выдерживаю я. Выдержал бы, если бы в этом деле не был замешан отец, но теперь, когда Джамик и Дмитрий Наумович знают о чем-то, о чем не знаю я, мне становится обидно.

– Ладно-ладно, – он качает головой. – Сам попросил. Ты сказал, что просрал выступление.

– Ну.

– Но на самом деле ты обосрался, – смеется он, затем разводит руками и опять хватается за руль. – Я предупреждал. Извини. Говорю как есть – ты обосрался. Они на первом месте в таблице и, скорее всего, станут чемпионами, это понятно, но выступление у них было обычное. Обычное, хорошее. Вокруг них витает чемпионская аура, и ты… упал до выстрела.

Я молча обдумываю его слова. И вправду стремно осознавать, что твой отец увидел твою трусость. Увидел отец, значит, и Карина увидела.

– А что с этим делать? – вслух задаюсь я вопросом, почувствовав себя львом из сказки про Дороти. Тем, что просто нашел свою храбрость. – А где мне ее искать?

– Тебе надо почувствовать чемпионскую ауру. «Смертельную»!

– Ты про Жмура?

– Да. Надо научиться выбрасывать из башки весь этот… контекст. Весь авторитет того, кто напротив тебя.

– А ты что, совсем не испугался? – не выдерживаю я.

– У дагестанцев эта часть мозга выключена. И некоторые другие тоже, – ржет он. – Не, если серьезно, я думаю, что Дмитрий Наумович не хочет, чтобы повторилось то, что было с Валерой. Сегодня на «Темной стороне» ты должен выиграть, – произносит он заговорщически.

– Почему?

– Он попросил не говорить. Тебе нельзя забивать этим голову. Нужно просто выйти на сцену и порвать в клочья противника. Все.

– Теперь мне страшно.

– Я думаю, что знакомство с Жмуром должно произвести на тебя правильный эффект.

Мы подъезжаем к заводу, в который на грузовиках завозят деревья, а на площадке у входа стоят уже готовые пиломатериалы на продажу. Паркуемся и выходим на территорию.

Увидев выходящего из будки охранника, Джам произносит:

– Мы на «Точку», – и тот отстает. – Официальных ораторских курсов шесть. Есть еще мелкие площадки. Сами по себе, – объясняет друг.

– И везде батлят?

– Ага. По нашей области надо проводить антропологические исследования.

Вспоминаю, что примерно то же самое мне сказала Карина.

– А что тут такого особенного?

– То, как зашел нам этот формат, что-то космическое. То же самое, что в Дагестане борьба. Национальный вид спорта. Нигде в мире столько человек не занимается боевыми искусствами, как у нас. Согласись, в этом что-то есть.

– Ну да.

– А тут, непонятно где, в каком-то городке на подсосе нефтевышек, куча батл-площадок. Тысяча зрителей посещает площадку за площадкой, и так по кругу. У нас закрытые группы, каналы, афиши турниров. Рейтинги риторов. «Темная сторона» – реально феномен. Знаешь, что я понял?

– Что?

– Люди хотят иметь голос. Северные уж точно.

Теперь вспоминаю слова отца про обретение голоса. Что это потребность каждого человека.

– Это «Точка отсчета». Самая крутая из неофициальных. Тут собираются странные чуваки: фрики, зеки, наркоты, готы, панки, алкашня, даже ебаные сектанты.

– Сектанты?

– Ну эти, – он выставляет пальцами над головой рожки. – Которые дьяволу поклоняются.

– Те дебилы, которые поклоняются дьяволу?

– Да. Которые «Рамштайн» слушают.

– «Рамштайн» вообще-то рокеры слушают.

– Одна суета, – отмахивается он.

Мы обходим завод. Мужики в касках и очках что-то обсуждают. Собаки лают в нашу сторону, но подойти боятся. Выходим на полуразрушенную баскетбольную площадку и видим в ее конце остатки от некогда зрительских кресел в два ряда. Толпа уже там, и я догадываюсь для чего.

– Когда они начали тут собираться, их было не больше десяти. Но за пару месяцев точка выросла до пятидесяти. Это в каком-то смысле андерграунд от мира риторики. Видел «Восьмую милю»?

– Не-а.

– Посмотри. Здесь чисто их уличный вайб.

Мы подходим ближе.

– Они батлят прямо тут?

– Есть помещение внутри одного из цехов, но они любят на свежаке рубиться. Смотря на погоду. И тут есть определенная особенность. «Точка отсчета» отличается от остальных.

– И чем?

– У них нет правил. Вообще. И гасят они друг друга без тормозов. – Он вглядывается в толпу, забравшись на трибуну. – Что-то я его не вижу.

– Жмура?

– Да, он всегда тут бывает. На самом деле он не официальный чемпион, но народный. Всем нравится, потому что не щадит никого. Не сюсюкается и всегда устраивает зрелище. Ну и через него проходит каждый новичок этой площадки. Если вступишь с ним в бой, начнешь играть по его правилам – проиграешь стопудово. Потому что это… – Он показывает на идущий батл. Высокая девчонка покрывает трехэтажным матом толстого бородатого мужичка. – …Это территория всяких фриков. Идем.

Мы проталкиваемся внутрь круга.

– Оставь себе нормы общественной морали, мужик. Ты должен был понять, что тут они работают, в момент, когда перешел дорогу на Николаевской. Или тебе эта надпись ни о чем не говорит? – Она указывает за свою спину, где на кирпичах кто-то краской написал «РЕВОЛЮЦИЯ!». – Хочешь стоять в очередях за мороженым?

Девушка завершает. Все ей хлопают. Мужик тоже, как бы признавая поражение, поднимает руки. Выглядит все это странно – как в американском фильме, немножко стремновато, и зрители тоже разодеты так, будто им не место в нормальном мире. Я бы назвал странными отбросами с еще более странными выступлениями.

– А, вот он. – Джамик указывает мне на подходящего к толпе парня лет тридцати. Он весь в татуировках, носит кожаную куртку и огромную серьгу в одном ухе. Частично лысый, но с какими-то бороздами на затылке типа шрамов. Встреть я такого на улице, решил бы, что наркоман-анархист. – Есть единственный человек, который победил его тут, во дворе, без правил.

– Ты, что ли? – удивляюсь я.

– Не-а. Дмитрий Наумович. Вот это был разъеб. Он реально снял пиджак, бросил его тут на кресло. Подвернул рукава на белой рубашке с галстуком. Как гребаный Джон Уик. И резко перешел на местный жаргон. Знатная была перестрелка. Мы видели запись. Выступление века. Так что, брат, на «Точке отсчета» то, что нужно тебе. То, о чем он намекнул мне в классе.

– Храбрость?

– Яйца, – усмехается Джамик. – Прямо здесь где-то ты найдешь свои яйца. Когда выйдешь против него, – он кивает на Жмура.

– Чего? Я? – Я рефлекторно пячусь назад.

– Ну да. И не важно, проиграешь ты или выиграешь, главное – выйти на бой и посмотреть смерти в глаза. Гарантирую, никогда в жизни более страшного противника ты не встретишь.

– Ты же сказал просто посмотреть на него!

– Ну, у тебя будет самое лучшее место. Сейчас разберусь. Наумович уже договорился.

– Стой, стой, стой! Ты что, совсем головой приехал? Я не буду батлиться с каким-то Жмуром. А вдруг ему что-то не понравится? Вытащит заточку и ткнет меня пару раз.

– Да ниче не будет. Рано ссать. К победе над ним есть ключик.

– И какой?

– Тот, что ты должен был использовать. И когда батлился с Вальтером. И против костромчан. И будешь использовать сегодня на «Темной стороне».

– Какой ключ?! – спрашиваю я, чувствуя поступь паники.

– Подумай хорошенько. Хочешь, чтобы я рассказал, или поймешь все сам?

– Расскажи! – говорю я, затем вспоминаю отца, который точно так же, как и я, пришел сюда и вышел против Жмура. Вряд ли он искал храбрость, но, что бы он ни искал, он это нашел. И победил.

– Ну ладно. Тебе просто надо…

– Стой. Я сам, – говорю я.

– Блин, ты красава, – кивает Джамик, теряется в толпе и выныривает обратно. – Чтоб ты понимал: он пришел сегодня из-за тебя.

– Скажи хоть, тема у нас какая?

– Тема? – усмехается он и опять теряется. – Оглядись. Для них есть только одна тема – жиза.

Джам оказывается на другой стороне со Жмуром, жмет ему руку, протягивает купюру и указывает на меня. Я вспоминаю сцену-мем из фильма с Ван Даммом. Актера боевиков девяностых. Когда сенсей загнал его героя в бар и наплел местным бандюкам, что герой хочет переспать с их матерями. Бандюкам это не понравилось. И началась заварушка, в которой победителем вышел, само собой, Ван Дамм. Проблема в том, что я выписывать тройные вертухи в воздухе не умею.

Джамик возвращается.

– Все, порешили. Давай, брат. И не забывай про пафос. Греки шляпы не придумают.

Он указывает мне через толпу на центр. На Жмура.

– Нас ждет историческая хуйня, – цитирует он известного рэпера, выходя в центр. Я становлюсь напротив. Все замолкают. – Наемный убийца вернулся. С новым наказом, – он поднимает над головой купюру в тысячу рублей. – Дело оплачено. Даже переплачено. И вот моя цель. Этот шкет.

– Сам ты шкет, – огрызаюсь дрожащим голосом.

– Воу! – Тот отступает назад и театрально защищается руками. – Вот это панч! Слышали? «Сам. Ты. Шкет!» – Все ржут. Он хватается за сердце. – Сука, прям по сердцу ножом. Ладно, давай пообщаемся. Во-первых. Я тебя раньше тут не видел, школяр. Как тебя зовут?

На школяра отзываться не собираюсь. Пусть дальше тужится. Он выступает первым, и в этом мое преимущество. Или и это правило тут отсутствует?

– Молчишь? Окей. Буду называть тебя школяром. Что ты тут вообще забыл? Знаешь, на кого ты похож? На персонажа компьютерной игры. Тебя только оторвали от сиськи, наебали, что он избранный, и отправили в путь. Искать приключения в светлом лесу с эльфами, бабочками, магией и ебаным Гэндальфом! А ты, задрот, посеял, по ходу, карту и свернул не туда. Тут не твой уровень, парень. Здесь территория рейд-боссов. Знаешь, школяр, вообще-то в правилах убийцы есть исключение. Я детей не убиваю. Я же не монстр. Тем более таких прыщавых девственников. Так что можешь свалить отсюда, пока я зеваю.

Он демонстративно зевает. Я все еще перед ним.

– Ты меня не понял? – Он делает ко мне пару быстрых шагов. Я отступаю. Увидев это, он ухмыляется. – Во-о-от. Приоткрыл немного маску. Ты не готов к этим пляскам. Что бы ты тут ни отыгрывал, хуйло. Внутри тебя живет ссыкло. Я могу взять тебя за ручку и отвести к мамочке. И знаешь, что она скажет, когда увидит нас? – Он разводит руками и смотрит на зрителей. – Любимый, ты вернулся? И привел нашего сына!

Все громко ржут. На мгновение представляю его с мамой в постели. Мне хочется на него напасть. Вгрызться зубами в шею. Выколоть глаза. Вырвать каждый из оставшихся желтых зубов. Отрезать язык, сделать из него фарш и скормить обратно. А еще мне страшно.

– Сынуля, ты что, меня не узнал? Обними своего папочку! – Он подходит ближе. Берет меня за плечи. – Посмотри! У тебя мои глаза! – Его глаза красные, с взорванными кровавыми капиллярами, мелкие звериные зрачки наркомана. Шрам делит одну из бровей надвое. А что до моих глаз, то они у меня от другого человека. Единственное, что мне от него досталось. – Ну же, обними меня. Я так по тебе скучал.

Я отталкиваю его. Он смеется. Все смеются. Собираюсь ему ответить, но слова не выходят. Ноги каменеют. Чувствую, что сейчас обоссусь. Из-за обиды, из-за стыда, из-за злости.

Из-за страха.

Кажется, я никогда в жизни не встречал такого мерзкого человека. Такие обитают только в кино. И там они дохнут в первом же кадре. Их мочат в сортирах.

– Сука, знаешь, что я думаю, школяр, нам надо пойти к терапевту. Тебе и мне. Наладить, так сказать, мосты. Я вернусь в семью, начну новую жизнь, буду трахать твою мамку иногда, будить тебя по утрам на зарядку, отвозить в школу. И перестану бухать, само собой! Все, как делают нормальные родаки. У меня таких не было. Я раньше тебе не рассказывал, – он приобнимает меня, – но ты уже взрослый, и пора тебе узнать, твои бабушка и дедушка сгорели вместе с притоном и другими десятью нариками, тут через пару перекрестков, пока я был в школе. – Он указывает пальцем куда-то за здание цеха. – Я буду лучше, чем они. Я буду о тебе заботиться. Нам надо вместе справиться с этим кризисом.

И продолжает нести чепуху, поднимая меня на смех. А я думаю о том единственном способе победить такого засранца. О способе победить Вальтера и любого, кто способен забираться под кожу. Лезть своими щупальцами через уши, ноздри и глаза в мой мир.

Что он делает? Он произносит слова. Это просто слова. И я не должен их впускать в себя. Мне надо изменить к нему отношение. Никакой он не уличный чемпион. Не дракон. И Вальтер тоже никто. А костромская команда просто ботаны. Я должен себе объяснить, что передо мной простой человек, гоняющий воздух.

– …Маминой сиси тут не найти…

Чушь.

– …Могу поковыряться в телефоне, может, найду для тебя мультики…

Шляпа.

– …Прости, школяр, но тут тебе не Диснейленд…

Ничего из того, что ты говоришь, не имеет значения. Ты не сделаешь мне больно, потому что ты не дорог мне. Потому что ты не мой отец.

И никакой ты не авторитет. Никакой чемпионской ауры нет. Вот оно!

Никакой чемпионской ауры не существует.

Жмур делает паузу на вдох, и я пользуюсь этим:

– Эй, папаша-алкаша.

– Папаша-алкаша? – переспрашивает он у меня. Зрители хихикают. – Неплохо-неплохо. Давай, пацан, че там у тебя, показывай.

– Ты меня своей докторской колбасой не лечи.

– Ты че, блядь, поэт? – спрашивает Жмур, ошеломленный услышанным. Я держусь за пах. Все молчат. Джамал стоит открыв рот. Я понимаю, что захватил внимание. Не потому, что пришла моя очередь говорить, я забрал себе все. Забрал его ауру. Зал мой.

Жмур разводит руками:

– Что за пиздец…

– Возвращайся в свой дворец, – я указываю на уличный туалет, откуда вылезает, застегивая ремень, грузный рабочий.

– Тормози-ка, школяр. Че-то ты слишком…

– Сам тормози, сядь в уголок, тебе пятерка, молодец.

Жмур срывается с места и толкает меня на пол. Зрители хватают его и оттягивают. Он кричит на меня.

Вижу Джамала. Вспоминаю: Греция. Драматизм. Героизм. Пафос.

– И это ваш народный чемпион? – обращаюсь я к толпе, разводя руками. – Так он же шут! Клоун!

– Сука, прибью, школяр! Задушу!

– Как страшно, ой, блин, не могу!

Я замолкаю. Все замолкают. Молчит и Жмур. Я вижу в его глазах то, самое важное: мои слова теперь живут в нем. Мне больше не надо доказывать ничего зрителям. Они знают:

– Я думал, он в своем деле профессионал.

– Новый король! – вскрикивают хором все.

* * *

– Это что было?! – спрашивает Джамик, заводя машину. – Охренеть! Кто ты, воин?!

– Я это… рифмую просто, – скомканно отвечаю я, не вдаваясь в подробности. – Я не говорил?

– Нет! Ты, типа, пишешь стихи или что?

– Нет. Просто в башке, бывает, кручу слова.

– А зачем?

– Я не знаю. Я… – Вспоминаю отца. Наши игры. Его вопрос «Играешь еще в рифмы?». Не играю. Игры заменила лирика в моих наушниках. Отвечаю: – Мне так легче.

– Думать?

– Да, – отвечаю я. На самом деле ответ – «Жить». Мне так легче жить. Справляться с проблемами. Вынул ком из горла, превратил в рифму. Превратил в игру. Превратил в ничто. Боль – ничто. Злость – ничто. Рак – ничто. Смерть – ничто. Жизнь – ничто.

– Стой-стой. Тест! А ну давай рифму про меня.

Не задумываясь выполняю:

– Жужжишь под ухом всегда. Твоя болтовня не стоит выеденного яйца.

Он ржет.

– В натуре, шутка за триста.

– На самом деле это фигня, ничего сложного, – объясняюсь я. – Простые дурацкие рифмы.

– Ты странный.

– Ты уже говорил. Все говорили.

– Ты странный, но крутой. – Он протягивает кулак, и я по нему стучу своим. – Блин, надо было это снять! Дмитрий Наумович охренел бы, если бы это увидел.

– Наверное, – скромничаю я. Наверное… было бы хорошо, если бы он гордился мной. Гордился этой победой. Как гордился в тот день, когда я научился наконец говорить.

– Эй, ну что, понял, в чем твоя проблема? – спрашивает Джамал.

– Чем выше ранг, тем больше страх. Чем больше страх, тем более убедительными кажутся их доводы. Это связь.

– Чисто самовнушение, брат. – Он стучит указательным пальцем по голове.

– Если бы не толпа, он бы меня грохнул… Опасный квест.

– Да. Но похоже, в той пещере ты нашел свою храбрость, Бильбо Бэггинс.

* * *

– А что касается того, является ли риторика бесполезной деятельностью, есть у меня одна интересная история. – Отец отталкивается от стола, к которому прислонялся. Он улыбается. – Греческая, само собой. Хотите?

«Темная сторона» почти одновременно кричит «да». Отец всегда умел выступать на публику, умел ее околдовывать голосом, жестикуляцией, мимикой и самим собой. Уверен, большая часть присутствующих женщин любых возрастов хотя бы разок заменяла в своих мечтах вторую половинку им. У отца широкие плечи, он стройный… большой мужчина. Всеотец. Он будто обволакивает всех и словами, и руками. Объяви он сейчас себя пророком, треть зала в него бы поверила.

– Ну ладно. Был такой человек в Древней Греции – Горгий. Все как полагается: умнейший в поколении, мыслитель, странствующий философ. Он занимался тем, что сегодня некоторым экспертам приносит огромные деньги, – выступал на разных площадках с интересными, необычными лекциями. Что-то типа «Не вините Елену за Троянскую войну!» или «На самом деле Гефест – обычный человек!».

– Кликбейтные заголовки, – кричит сидящий рядом со мной Джамик.

– Да. Именно! Он уже тогда понял, как завлекать народ, и был очень популярен среди молодежи. Проводил мастер-классы по ораторскому мастерству. Он собирал полные стадионы, обволакивал всех своими гениальными выступлениями. – Отец будто рассказывает о самом себе. Я смотрю на зал, боящийся моргнуть из страха, что он пропадет. Пафос и легкое актерское мастерство, паузы, мимика и жестикуляция – у отца в ход идет все. И то, как он в речи сохраняет эту дружескую неформальность. – И вот на каком-то закрытом мероприятии для известных людей Греции Горгий опять влюбляет в себя толпу. Неожиданно встает бородатый шестидесятилетний старик и спрашивает: «А как, собственно, называть тебя, Горгий, и к какому искусству ты принадлежишь?» Горгий отвечает: «Риторика, Сократ, мое искусство». Ну, – отец усмехается, – вы знаете Сократа.

Все начинают улыбаться.

– Душнила, – бубним мы с Джамиком одновременно.

– Он включает режим зануды. Горгий говорит, что риторика, мастерство, способна захватывать сердца толпы и даже убеждать врачевателей и наставников в том, что касается их профессии. Сократ согласился, что он великий мастер этого дела, и начал задавать один вопрос за другим, по сути заставляя Горгия признать, что риторика на самом деле лишь создает видимость сути вещи, но истиной на самом деле может и не являться. Что риторика – это инструмент захвата внимания. Риторика – искусство убеждения, и ради этой цели она использует любые методы, и честные, и немножко сомнительные, чего греха таить. Горгий, понимая, куда клонит Сократ, решил расставить все по своим местам и сказал, что риторика точно такое же преимущество в общении, как и наличие оружия в конфликте, и что его нельзя использовать просто так, так же как нельзя злоупотреблять силой прославленному кулачному бойцу. На этом Горгий попытался закрыть тему, вдруг окружающим она успела наскучить, но знатные граждане сказали: «Нет, напротив, продолжайте!» – и Сократ продолжил давить. – Отец поднимает правую руку вверх за философа. – Он произнес: «Ты имеешь в виду, что больной, выслушав врача и оратора по поводу своей болезни, возьмет мнение оратора?» – Отец поднимает левую руку за оратора. – Горгий ответил, что часто наблюдал такую картину. «То есть ты ведь говоришь о невежественных людях? Ведь грамотный человек не поведется на это?» – «Грамотный человек не поведется. Верно». – «И власти, получается, и силы убеждения у ритора больше, чем у действительно сведущего в том или ином вопросе?» – «Конечно!» – «Хоть он и не врач?» – «Хоть и не врач». Тут Сократ взял паузу, все обдумал и сказал, что риторика тогда никакое не искусство. Это просто некое действие, призванное лишь переубеждать, выходить победителем, получать власть, и в отличие от философии, стремящейся изучать суть вещей, искать истину, риторика нужна только для одного – для самолюбования и получения удовольствия. Она орудие. Инструмент. Это уже мои слова – сама по себе риторика штука довольно бестолковая. Благо сегодня мы научились направлять ее в правильное русло. И для этого существует «Темная сторона», – завершает мысль отец, и зал ему хлопает.

– И потом уже риторика пошла вниз? В смысле в истории, – спрашивает кто-то из зала.

– Нет, она еще какое-то время просуществовала, – отвечает отец. – Риторика укатила в Древний Рим, а там были такие глыбы, как Цицерон, Квинтилиан и другие. Ее подхватили индийцы, китайцы. Начали вводить свои какие-то штуки. И да, если в целом, риторика больше не была в таком положении, но критическая масса была набрана, и поэтому она быстро перекочевала в науку, которую преподавали в Европе в составе великой семерки. Кто знает, какие еще там были науки?

Зал молчит.

– Ну ладно, само собой, ответ знает Рябцева. Карина?

– Арифметика, геометрия, астрономия, музыка, грамматика, логика и риторика, – отвечает она, как искусственный интеллект.

– Спасибо, – отец разводит руками. – Такие дела. Ну ладно, лекция завершена, и мы переходим к батлам! Сегодня у нас три пары по классическим правилам и одна дуэль.

Он вновь объясняет всем правила:

– И начнем мы сегодня с дуэли. С участниками вы незнакомы, но их проблема знакома каждому. Между ними возник спор, а, как часто такое бывает, камень преткновения мужчины – женщина. Я приглашаю сюда Марселя и Андрея!

По зрителям пробегает нервный ропот. Такие конфликты все любят. За эти почти два месяца присутствия на «Темной стороне» я и сам полюбил неожиданные конфликты. Эти дуэлянты ничего не понимают в правилах, не имеют понятия, что значит слово «риторика», да и на дебаты они плевать хотели. Они знают лишь, что каждому из них отведено время и за это время они объяснят, что собой представляет оппонент, пользуясь всеми доступными им возможностями великого и могучего.

– Тьфу, опять будет какой-то «Дом–2», – бубнит надо мной бабуля лет семидесяти. Не совсем понимаю, зачем ей эти «ораторские курсы». Хотя отец сказал бы так: «У каждого из нас есть темная сторона» – и у ворчливых бабушек тем более. Каждый это знает.

– Орел, решка? – Отец выставляет руку с монеткой.

– Орел, – говорит Марсель, смазливый парень лет двадцати пяти, зачем-то нацепивший на лицо усы щеткой. Непризнанный поэт.

– Решка, – кивает Андрей, и это уже другое дело – густая борода, широкие плечи, рыжая копна кудрявых волос с седым островком слева от уха. Футболка обтягивающая. Мужицкий мужик с соответствующим голосом.

Думаю, бугаю не стоило идти на этот батл. Он бы мог просто съесть поэта на завтрак. Успеваем с Джамиком обсудить, кто победил бы в кулачном бою. Друг со знанием дела заявляет, что обычно эти накачанные собой ничего не представляют. Ткнешь пальцем в живот – сдуются, как шарик на день рождения.

Отец подбрасывает монету и приглашает Андрюху выступить первым.

– Понеслась, – радостно произносит Джамал, и действительно «понеслась» – лучшее слово.

Начинается все с оскорблений внешности. Что поэт этот никакой не мужик и что ему срочно надо пройти тесты, определяющие, к какому виду беспозвоночных существ он относится. Затем чисто визуально Андрюха определяет в нем «телочку», которой место на дороге где-нибудь в Таиланде. Комментирует его одежду, трижды называет бомжом и ставит себя в пример как человека почти состоявшегося, недавно открывшего фитнес-зал, в котором найдется место и для этого дрыща, если очень сильно попросит. Называет себя начинающим бизнесменом, человеком надежным, как гора, слов на ветер не бросающим, и утверждает, что каждое им сказанное слово подтвердят уважаемые товарищи по залу и дела, которые он делает. Затем еще пара оскорблений в виде сомнений в сексуальной ориентации. Что-то про прическу, про то, что в армии ему уж точно вернут мозги на место. Кажется, мужика совсем не заботит то, что батл предполагает, что победителя определит зал. Он пришел на разборки. Понятное дело, что не нам решать, кому достанется роковая дама, но и до нас он, наверное, что-то должен донести. Бабуля надо мной покачивает головой и иногда орошает мою макушку своими «тьфу» на его сомнительные доводы. А между тем штрафы за оскорбление личности бьют на воображаемом счетчике рекорд, что удивительно, совсем без мата.

Слово переходит к поэту, и тот, действительно оправдывая звание, которым я его нарек, выдает оскорбительное четверостишие, выставляя Андрюху тупой обезьяной. Тот, сжав кулаки, отвечает, что обезьяна тупая бизнес бы не создала. Отец просит его не нарушать регламента и, видимо заметив кувалды вместо рук, напоминает, что на батлах и рукоприкладство запрещено. Слово возвращается к Марселю. Тот, вылезая из-за широких отцовских плеч, продолжает сомневаться в умственных способностях соперника, переходит на внешность и среди прочих высмеиваний предлагает меньше колоться стероидами, так как это приводит к проблемам с архиважным для мужчин оборудованием. Бугай делает шаг в его сторону, а тот опять прячется за отцом, ну и отец шутками пытается разрядить обстановку. Поэт завершает первый раунд словами, что читал, будто мужчины отращивают большую бороду, чтобы скрыть комплексы.

Отец отправляет их по углам.

Начинается второй раунд, и тут парни наконец переходят к сути конфликта. Некая Анастасия. «Это для тебя она Анастасия, а для меня Ася! Видишь, ты даже не знал, что ее бесит имя Анастасия!» – вставляет сразу поэт. Андрей, вместо того чтобы опротестовать нарушение регламента, задается вопросом, что любимая нашла в этом дрыще. Отец уточняет: раз это дуэль, то парни могут сойтись на том, что у них не будет по пять минут и они могут все десять минут спорить, но на всякий случай предупреждает, что от таких споров, как правило, конструктива никакого не жди. Парни выбирают спор без правил. И вот теперь-то понеслась по-настоящему: Марсель принимается перечислять, почему Ася бросила Андрюху при его-то габаритах, мужественности и успешности. И почему предпочла ему скромного начинающего барда. Андрюха на это отвечает тем, что нрав у него горячий и, бывало, вскрикивал на любимую Анастасию, но сугубо от большой любви и руку на нее никогда не поднимал, а этот начинающий бард, живущий в доме напротив, просто ждал, пока девушка выбежит из подъезда в слезах, и сталкерил ее. Марсель отвечает, что это все тут ни при чем, а поразил он ее своим талантом музыку делать из воздуха. Андрюха сей талант демонстрирует, включив запись с телефона. Зал хоть в целом за Марселя, но вынужден признать, что поет он отвратно и, возможно, эта причина станет препятствием для серьезных отношений с Асей. Он оправдывается перед залом, что это экспериментальная музыка, да и вообще прямо сейчас он находится в поисках своего музыкального голоса. На что бугай предлагает направление поисков из трех букв. Зал неожиданно смеется.

Раунд завершается. Начинающий бард подавлен, начинающий бизнесмен духом явно воспрял. Финальное слово, которое длится минуту, парни используют, как ожидалось, не по назначению. Марсель, обиженный реакцией зала на его музыкальное видение, принимается доказывать, что когда-нибудь станет успешным и знаменитым; и когда уедет – почему-то – в Милан, передаст всем, кто над ним смеялся, селфи со средним пальцем. Андрей половину минуты ржет над словами Марселя, а потом лишь говорит: «Бля, ну я не знаю, что еще тут скажешь. Пацан с собой не определился, а собрался строить с кем-то отношения».

Конец. Отец предлагает залу голосовать. По количеству рук побеждает Андрей, но ввиду неоднократных угроз расправы барду лишается пяти рук, и потому ничья. И Анастасия, она же Ася, тоже остается ничья.

– Угар, – комментирует дуэль Джамал. Я соглашаюсь. Получилось действительно весело. В этот момент ко мне приходит осознание: «Темная сторона» действительно работает. Этот Андрюха запросто мог выкрутить башку Марселю, но вместо этого они оба притащились сюда, в место, где можно легально устроить словесную дуэль. Да, оно не идеально, случаются драки, периодически приходят какие-то мутные типы, но если это действительно разряжает обстановку на улицах города, а с учетом того, что этих точек по всему краю уже развелось немало, то я бы предложил вручить Дмитрию Наумовичу Нобелевку за мир. Приходится признать, что и я сам стал бы жертвой Вальтера и его банды, если бы он не вызвал меня на дуэль. Да, наверное, было бы лучше, если бы такие места, как «Темная сторона», вообще не пригождались, но то же самое можно сказать и про тюрьмы.

– На сцену приглашаются все три пары нашей официальной программы.

– Почему все? – спрашиваю я.

– Ну что, удачи. – Джамал, хитро улыбаясь, хлопает меня по плечу. Мои ладони мгновенно потеют, накатывает осознание, что я впервые после позорного поражения от Вальтера выхожу на сцену «Темной стороны». Здесь другая атмосфера – жестокая, агрессивная, будто я на боксерском ринге и зрители жаждут зрелища. Напротив меня становится блондин. Не видел его никогда. Выходят и остальные пары.

– Вы видите перед собой шесть участников дебатов. Победители сегодня получат приглашение на итоговый турнир из шестнадцати лучших. Все остальные места на основе последних месяцев розданы. Поднимите, пожалуйста, руку те из присутствующих, кто получил приглашение. – Руки поднимают с десяток человек.

Поднимает руку Джамал.

Поднимает руку Карина.

Поднимает руку Вальтер.

– Неспроста сегодняшние пары состоят исключительно из новичков. Я даю вам шанс, парни и девушки, стать чемпионом «Темной стороны». – Он окидывает взглядом троих слева и троих справа участников. Блондин, явно воодушевленный такой возможностью, зачем-то скалится в мою сторону. – Вторая и третья пары могут покинуть сцену. – Остаемся только мы с ним. – Ритор справа, представьтесь.

– Файер, – отвечает тот.

– Ритор слева?

– …Победитель драконов, – отвечаю я неуверенно. По залу бежит смешинка.

– Карина, начинаем.

Наши с ним телефоны одновременно получают сообщение:

«Является ли аборт убийством?

Позиция: является».