Опять идет дождь. Смотрю в окно на капли. Мама спит. Оставленный для меня ужин на столе, рядом с ним на всякий случай три капсулы «пока все норм» и одна «все плохо». Само собой, он звонил маме, потом мама поговорила со мной, и мы решили, что все нормально. По крайней мере, пока.

Интересное наблюдение: чувствую, что вымотан. Из-за него. Ненавидеть – это тоже работа. Она отнимает силы. По-настоящему. Работа, которая отнимает энергию. Мы с мамой в команде выполнили много такой работы. Но, как только мы сюда приехали, мама начала халтурить. Я ей иногда напоминаю о том, какой он, но все без толку. И теперь я один за обоих должен его ненавидеть. И вдвойне от этого уставать.

Приходит сообщение. Что-то от Карины. Читаю как ссыкло – не открывая сообщение – уведомление на экране, что-то про то, чтобы не парился по поводу Валеры, что она с ним поговорила и пригрозила проблемами в учебе. Потом начинаются слова поддержки. Хочется ответить. Хочется сказать, что я норм. Если я битый и опозоренный норм, то каково быть не норм?

Смотрю на ее сообщение – ее снисходительный, этот старшесестринский тон. Шансов, что между нами что-то будет, тоже нет. И вправду птица другого полета. Я бы мог быть влюбленным дураком, лучшим другом, советующим, как ей наладить жизнь с ее бойфрендом, иногда говорить о нем фигню, чтобы она на его фоне заметила настоящего хорошего парня.

Что бы я ни запланировал, сейчас я действую по лузерскому плану. Меня от хулигана защищает девушка, в которую я влюблен. Я жалок.

Открываю чат с Джамалом: был в сети три минуты назад. Можно было бы что-нибудь написать. Признать, что был не прав, что перегорел. А потом пошутить о том, что ожидаемо опозорился и чуть не наложил в штаны. Ну и извиниться, само собой. И за то, что проблевался ему под ноги и нагрубил. Хотя я не помню, что там ему наговорил. Вообще ничего не помню. Зато помню учительский взгляд. Жалость. Когда идешь по парку и видишь инвалида или сумасшедшего и понимаешь, что ничего не можешь, кроме как пожалеть и, может быть, сунуть сотку в стакан. Но брезгливо, с расстояния. На лице Карины было примерно то же самое, но еще и такое материнское.

Все-таки надо Карине ответить. Беру телефон, но, как только я успеваю его разблокировать, приходит сообщение: «слышал, что ты облажался. ну че?»

Не совсем понятно, что он этим имеет в виду. Он ждет, чтобы я признал, что он был прав, что надо было его слушать? Не думаю, что это что-то изменило бы. Вальтер при любом раскладе сломал бы меня.

«Ничего. Проиграл, и все», – отвечаю я. Затем набираю что-то для меня привычное, пораженческое, но удаляю. Набираю другой вариант, про то, что все просто вернулось на круги своя. Что я просто был разоблачен и занял свое место в пищевой цепи. Тоже звучит как дерьмо. Как я. Я даже не чувствую злости. Я просто я.

«че будем делать говорю», – напирает он, проигнорировав мой ответ.

«Ничего».

«неправильный ответ»

«А какой правильный?» – спрашиваю я. Хочется добавить, куда он потерял знаки препинания и заглавные буквы.

«смотря что ты чувствуешь. если тебя все устраивает, то правильный ответ. если ты злишься, то неправильный»

Долго ничего не отвечаю. А что я чувствую?

Вначале была обида. Затем злость. Теперь принятие. Окей, поиграем в эту игру.

«Я злюсь».

На самом деле если я честно задам себе этот вопрос, то, наверное, расплачусь. Потому что это чувство внутри меня, и, кажется, так давно, что было со мной всегда.

«Мне очень пл…» – зачем-то пишу я, не уверенный в том, готов ли я отправить ему это сообщение.

«трактат риторика Аристотеля страница 172. про удовольствие. почитай жду», – перебивает он мою искреннюю попытку объясниться.

«Знаешь, как меня твоя Греция зае…»

Останавливаюсь. Гуглю. Нахожу. Читаю.

Аристотель размышляет о природе гнева. Приходит к выводу, что гнев всегда содержит в себе элемент удовольствия. Все это начинается с того, что человек обижен. Ну прикинем, что это я. Это чувство обиды ведет к боли. И это тоже пусть буду я. А это порождает стремление к мести. Нет. К «демонстративной мести». Перед публикой. Мести обидчику. И сама эта мысль о том, как ты отомстишь, уже приятна. Это не мое мнение, это все еще Аристотель. И эта приятная мысль о мести – неотъемлемая часть гнева. Гнев сладок. «Он слаще меда, сочится сладостью и растекается по сердцам людей».

Пишу:

«Прочитал»

Джамал отвечает:

«тогда повторяю вопрос. ну че? будешь?»

«Что?»

«мстить»

Печатаю…

Обидно. Удаляю.

Печатаю…

Больно. Удаляю.

Печатаю…

Злюсь. Отправляю:

«Буду»

«завтра скину ссылки»

Перед сном, набравшись смелости, пишу сообщение учителю. Судя по чату, в последний раз мы общались три года назад. Последнее его сообщение:

«я был бы рад, если бы мы общались чаще»

Последнее сообщение от меня:

«ок»

Без понятия, что тогда означал этот «ок». Но знаю, что спустя три года и четыре месяца мы находимся в том же положении. Человек, считающий себя моим отцом, который якобы хочет общаться, и я, не считающий, что у меня есть отец, который ок. Полный сплошной и бесконечный ок. И я сам, и вся моя жизнь.

«Хочу научиться спорить и побеждать. Хочу на Темную сторону».

Учитель читает практически сразу, но ничего не отвечает. Возможно, потому, что не знает, что ответить, а возможно, потому, что занят. Он ведь теперь семейный человек. Женился на той студентке, и ребенок есть. Тот, которого он называет моим братом. Плод любви, видимо. Потому что аватарка – женская молоденькая светлая ручка с кольцом на безымянном пальце в большой мужской руке, – уверен, что учительской, – говорит именно об этом: о любви и счастье, которые он испытывает сейчас. Испытывал еще неделю назад, до появления балласта.

* * *

– Ты уснул с телефоном в руках, – улыбаясь, сообщает мне во время завтрака мама. Опять эта снисходительная улыбка, такая нерешительная, будто спрашивающая: «Все ведь нормально?»

– Переписывался с другом, – отвечаю я.

– С тем дагестанцем?

– Да, – отвечаю я. На самом деле я около часа пырился на свое сообщение учителю. С десяток раз собирался удалить и еще больше раз думал его изменить. Что-то дописать, что-то убрать. А когда экран гас, я снова убирал блокировку и опять смотрел. И в какой-то момент уснул. Учитель так и не ответил.

– А кто он по национальности? – спрашивает она.

На всякий случай проверяю телефон, может, я удалил сообщение или все же изменил его. Или учитель ответил. Нет. Все как было.

– А?

– А кто он по национальности? Там же их много.

– Не знаю, я не спросил.

– Я встречалась с кумыком. Еще тогда, в Пятигорске. В начале двухтысячных. Правда, недолго это было. Пару месяцев.

– Очень важная подробность, – бросаю я. Может, я кумык? Так легче всего объяснить мою непохожесть на Дмитрия Наумовича. Я готов быть сыном кого угодно, лишь бы не его.

– Прости, – искренне улыбается она и ставит передо мной яичницу, зачем-то наваливая туда квашеную капусту.

– Я же не ем эту капусту.

– А ты ешь. Прочитала, что она очень полезная. Я и раньше знала, а сейчас нашла сайт, там всякие исследования по пользе овощей. И рецепты есть. Короче, ешь. Тебе понравится. Мы будем каждое утро есть квашеную капусту. Она дешевая и невероятно полезная.

– Когда мне понравится квашеная капуста… – поддеваю одну капустную нить, – я пойму, что стал старым.

– Очень смешно.

Мама устало усаживается напротив. Ей тридцать восемь, но из-за этих неторопливых действий она выглядит на пятьдесят. Морщины, мешки под глазами, обвисшая кожа на локтях и подбородке. Раньше хотя бы глаза выдавали ее молодость – игривость, вечный позитив, но теперь и они, кажется, угасают.

– Хочешь обсудить вчерашнее?

– Нет. Я уже разобрался.

– Просто… просто скажи мне, это был какой-то дебатный клуб? Дима о нем рассказывал.

Ну прекрасно. Ну блядь, просто прекрасно! Когда это мы успели из «твоего отца» перепрыгнуть на Диму, минуя другие стадии просто отца и Дмитрия?

– Ораторский кружок, – отвечаю. – Они там батлятся. Спорят на разные темы.

– Учатся отстаивать свою позицию?

– Да, типа, – киваю я, пропуская через себя вьетнамские флешбэки о том, как отстаивал свою позицию Вальтер.

– Отец сказал, что вы с кем-то поссорились и так решили разобраться.

– Да, и я проиграл. – Последнее пытаюсь произнести максимально спокойно, с принятием, чтобы мама видела, что, несмотря на вчерашнюю ситуацию, разум мой чист и нежная натура не задета. Даже если она – моя натура – напоминает того персонажа Ди Каприо после встречи с медведем в лесу. А пытаюсь я показать себя таким, чтобы добавить: – Я буду ходить в этот клуб.

– Я… – Мама запивает еду стаканом воды. – Мне не кажется, что это подходит для тебя. Ты же помнишь наш план? Максимальное спокойствие. Никаких стрессов. Они вредны и тебе, и мне. Может, шахматы? Тебе раньше они нравились.

– Я спокоен. Ты же видишь.

– Вчера ночью мне так не показалось.

– Это было в первый раз. И там… – Смотрю на маму. По ее лицу понятно, что простого объяснения ей не хватит. Но история о великой мести ей явно не понравится. – Я проиграл перед одной девушкой, которая мне нравится. И другом. И…

– И папой?

«ПОШЕЛ ОН!» – думаю я, но говорю:

– Да, перед ним. Но мне понравилось участвовать. Стоять на сцене и защищать свое мнение. Хочу попробовать еще раз. Думаю, мне этого не хватает… для уверенности. Хочу научиться выступать на сцене.

На самом деле я не верю своим словам. Мне больше не хочется. Пробовать не хочется, рисковать шкурой, но победить – другое дело. Жаль, что никто не может гарантировать успешную месть.

– Ну… ладно. Если ты считаешь, что это тебе поможет.

– Поможет. – Даже если не поможет, успешная месть хотя бы сделает меня счастливым. Пусть и ненадолго. – Ты хотела, чтобы я общался. Вот решение.

– А может, тебе записаться на дебаты в колледже?

– Я подумаю… – отвечаю, посмотрев на телефон. Джамал отправил целую гору ссылок.

– И когда ты мне расскажешь о девочке?

– Какой? – Я продолжаю изучать ссылки.

– Которая тебе нравится. Ты о ней мне раньше не рассказывал.

– Просто девочка, – отрезаю я, вскочив со стула. – Все, мам, надо кое-что изучить.

Я убегаю в комнату. Нельзя терять время. Проверяю телефон. Так и не ответил. Ну и хрен с ним. И с тем фактом, что он не ответил, и конкретно с ним.

Открываю первую же ссылку. Про Грецию, первых риторов и дебаты. Прекрасно. Будем копать глубоко.

* * *

Аристотель, похоже, был прав: само представление того, как я побеждаю Вальтера перед всеми, позорю, срываю с него шмотье каждым хлестким предложением, как люди ржут над ним и аплодируют мне, – сладкое чувство мести. В школьные времена провел сотни часов, воображая, как спасаю от хулиганов одноклассниц, как выбиваю дерьмо из задир. Лузерские мечты – это про меня, и до недавнего времени мне их хватало. И только сегодня, с утра, захотелось крови.

В конце концов, «Темная сторона» – это единственная площадка, где у меня есть шанс выиграть у хулигана хоть в чем-то. В кулачной драке мне ловить нечего, но это впервые, когда хулиган приходит на мою территорию. Я отберу у него все.

Все воскресенье трачу на гребаных воздуханов, как сказал бы Джамал: греков и римлян, на основы дебатов, на утверждения, доказательства, доводы и разногласия. На самые разные исследования психологов и лингвистов. Пытаюсь разобраться, кто, как и зачем спорит. Все заканчивается ожидаемо. Я перегреваюсь и к вечеру понимаю, что ничего не запомнил. Но, главное, я понял, что искусство ведения спора – чертова наука. И энергичное опрыскивание оппонента и зрителей слюной тут не поможет. Точнее, в некоторых случаях помогало. Увидел нарезку споров Жириновского с описанием «гений дебатов», и в некоторых из них, признаю, он выходил победителем, просто перекрикивая оппонента. Но это исключения.

Смотрю на таблицу, полную ссылок, книг по общению, по «качественным контактам», что бы это ни значило, по манипуляциям, инсинуациям, интерпретациям, – по всей этой фигне есть фильмы, сериалы, манга, ютуб-каналы, и все эти чуваки учат других спорить. Убедительно и уверенно. Хитро и быстро. Красиво и громко. Столько разных способов открывать рот и выталкивать оттуда звуки. А все началось с того, как один придурок – Джамал прав, Сократ, по ходу, действительно был душнилой, – начал ходить по улицам и просто лезть в чужие разговоры со своей философией. Встревать, умничать, мешать другим парням в труханах и полотенцах жить, а потом уходил, оставив их в думках. Еще я понял, что совершенно не имею никакого опыта отстаивания своего мнения. Разве что спорить с мамой на кухне. О человеке, считающемся моим отцом. О методах профилактики отрицательных мыслей. И о том, почему я должен есть капусту, когда есть тысяча и один другой овощ. Например, картошка. Как можно есть капусту в мире, в котором существует картошка? Обсудить бы это с Сократом.

Я не могу вспомнить ни одного случая, когда вступал в спор с незнакомым или малознакомым человеком. Даже если тот был абсолютно не прав. Да и друзьям, теперь уже бывшим, я редко когда мог в чем-то возразить. Я, как всеядное животное, проглатывал все, что слышал в свой и не только адрес. И с горечью вынужден признать, что споры – это просто не мое. Я обладатель другого типа характера. Миролюбивого. Если Сократ душнила, то я терпила.

Это прозвище нависало надо мной с восьмого класса. Терпила Данила. И обидно, что в этом есть хорошая рифма.

Саша Бондарь был в этом хорош. Я вспоминаю споры с его участием, когда всякие ботаны и лузеры наподобие меня взывали к его разуму, пытались договориться, откупиться, а он пер напролом и в словах, и в действиях. Оскорблял и бил. И, к сожалению, приходится признать, что это тоже такой вот тип спора. Просто аргументы матерно-кулачные. Крепкие и неопровержимые, когда в споре побеждает тот,

* * *

– Я писал тебе, – говорю я.

Учитель оборачивается и видит меня у входа в учительскую.

– Писал? – спрашивает он, захлопнув пыльную книгу. Я собираюсь ответить, но он останавливает меня рукой, чихает два раза. – Прости, когда писал?

– В субботу ночью. После… – хочу сказать «позора», но замолкаю.

– Сейчас. – Он проверяет телефон. – Сообщений нет.

– В конце номера два-пять, два-пять.

– Я этим номером не пользуюсь очень давно. Наверное, уже на другом человеке.

Сейчас бы самое время ему пробросить комментарий, что таких ситуаций не случилось бы, если бы я хоть иногда выходил бы на связь. И не скидывал бы, как только узнавал его голос на той стороне. Учитель мог бы сказать много чего, но он вместо этого берет бумажку, записывает там что-то ручкой и передает мне.

– Мой номер. Извини, я сказал твоей маме о том, что случилось в субботу. Ты же знаешь. Я не мог…

– Пофиг, – перебиваю я. – Хочу в клуб.

– Ты хочешь… – Он встает со стула, обходит меня, выглядывает в коридор, закрывает дверь. – Просто уточню, ты хочешь на «Светлую сторону» или на «Темную»?

– Я не понял.

– «Светлая сторона» – дебаты. – Он поднимает правую руку. – «Темная сторона»… Ну ты видел. – Он рисует в воздухе кавычки: – «Ораторский клуб».

– Второе, – бросаю я бескомпромиссно. По сравнению с тем, что я увидел, через что прошел в субботу на «Темной стороне», дебаты – какой-то детский сад. Да и лепет тоже. Словесная травоядность. Для ботанов и гимназисток.

– Клуб свободный. Я не могу тебе запретить приходить. – Он разводит руками, а я киваю. Я получил что хотел. Он продолжает нерешительно: – Могу я узнать, зачем тебе это? Ты хочешь взять реванш у Тарасова?

– Это он взял реванш, – говорю я уязвленно. Видимо, грохот от моего поражения до сих пор звенит в ушах Дмитрия Наумовича, раз тот забыл, что вообще-то я уделал этого говнюка утром того же дня.

– Да, прости. Так зачем тебе это?

Я не отвечаю. Смотрю в окно. Вдалеке пролетает связка разноцветных шариков, видимо выскользнувшая из детских рук.

– Я… знаешь, я не уверен, что в этом есть для тебя польза. В твоем состоянии. А вот деба…

– Хочу учиться лучше разговаривать с людьми, – бросаю я заготовленную карту.

– Ну, тогда тебе самое место на «Светлой стороне», – оживляется учитель. Я открываю рот. – Подожди. Послушай. Дебаты – это как раз площадка для того, чтобы обрести уверенность в себе. Возможность научиться отстаивать свою позицию. Аргументированно…

– Это все есть и у вас. Все то же самое.

Он собирается мне что-то ответить, но осекается. Барабанит пальцами по столу перед собой.

– Присядь, пожалуйста. – Он указывает на диванчик со столиком, где лежит деревянная коробочка с чаем и растворимым кофе.

Я не двигаюсь с места. Если возвращаться к ролевым моделям, то прямо сейчас он просит меня как отец. И как отец он может идти на хрен, потому что он мне не отец. Если попросит как преподаватель – другое дело.

– Послушай.

Присядь. Подожди. Послушай. Живи. Умри. Привык отдавать команды.

– Есть едва уловимая с первого взгляда разница между клубом дебатов и «Темной стороной». Но разница есть. И она напрямую связана с тобой. Я бы мог тебе объяснить, но боюсь, ты не захочешь этого разговора. Он будет про то, что происходит внутри… – Он указывает пальцем мне на грудь. – Эти две площадки выполняют разные функции. И то, что есть в дебатах, полезно для тебя. И я рад, что ты пришел. Более того, ты же победил в них, перед всеми!

– А на «Темной стороне» я проиграл перед всеми.

– Там нет правил. Ты сам все видел. Если мы говорим о пользе для тебя, тогда тебе место в дебатах.

– Ты сказал, что вход свободный. Я сам решу, что мне делать.

– Если это плохо на тебе скажется, вся ответственность будет на мне.

«На тебе и так ответственность за все то, через что мы проходим с мамой!» – думаю я.

– Я думаю, что буду должен оповещать службу о том, что происходит.

– Будешь стукачить? – спрашиваю я с обидой. – Иди ты!

Тяну руку к дверной ручке.

– У меня есть альтернативное предложение, – говорит он. Манипуляция всегда работает, когда на кону твой ребенок. – Не темная сторона и не светлая. Обе. – Он протягивает ко мне две ладони с воображаемыми яблоками. – Так я хотя бы смогу контролировать… прости, не контролировать, а видеть твои успехи и помогать тебе. Согласен? – Теперь он протягивает одну правую. Дебаты мне понравились, чего греха таить. Мне понравилось побеждать. А еще там есть Карина, что не менее весомая причина. Но «Темная сторона» мне нужнее. Там есть что-то такое, что притягивает меня, что манит меня разобраться, как работает это искусство причинения боли.

Я пожимаю его руку. Не отпуская меня и посмотрев серьезно в мои глаза, он говорит:

– С одним условием, ты не врешь мне, как сейчас. – Мы стоим так немного, а потом то ли он разжимает пальцы, то ли я высвобождаюсь. – Я знаю, что плевал ты на пользу от дебатов. Ты злишься и хочешь отомстить. – Опять заладил. Мое положение его не касается. Чтобы касалось, его положение должно было быть рядом с мамой последние девять лет. – Но, как для… – Он берет паузу. Достает бумажник и оттуда фотографию. На фото мама, которую я узнаю с трудом. До скандалов, слез, обмана, истерик и болезней. До всего. Красивая и счастливая. Возможно, потому, что держит годовалого сына, а тот, не обращая внимания на родителей, сжимает в руках соску, будто та собирается сбежать. – Как для твоего отца, это не самая плохая новость.

Эти слова будто будят меня. Я поднимаю на него удивленные глаза. Это что-то новенькое. Хоть кого-то в этом мире устраивает то, что происходит внутри меня.

– Да, – слабо улыбается он. – Любой отец внутри рад, если видит, что неудача не просто злит его ребенка, но и подталкивает к решительным шагам. И я вижу это в твоих глазах. Поэтому давай без лапши. Ты хочешь вернуться туда и испепелить Валерку перед всеми. Так? – Я киваю, но не сразу. Ощущение, будто кто-то обращается не ко мне, не к Даниле Терпиле, не к сумасшедшему Даниле и даже не к Зависсавину Даниле, а к тому, кто живет внутри меня, к тому настоящему, которому нужно все время прятаться, чтобы люди не догадались о его существовании. – Меня эта мотивация устраивает. Кто-то умный сказал: добро должно быть с кулаками. Ты, Данила, добрый парень. Я это знаю, потому что твоя мать не могла воспитать тебя другим, и, что бы ты у нас ни нашел, ты найдешь способ использовать это правильно. Так что приходи на «Темную сторону» и принеси с собой кулаки. Это метафора. Только без драк. Окей? – Он улыбается. – Завтра после занятий жду на тренировке, – последнее, что он говорит перед тем, как закрывается дверь.

Я беру телефон и пишу сообщение Джамалу:

«Я в игре!»

Сразу получаю ответ:

«Огонь».

* * *

На большой перемене, захватив с Джамалом скамью, я, поедая сэндвич, смотрю на то, как он с усилием выковыривает кусочки курицы, застрявшие между дольками помидоров и салатным листом.

– Да бля… – ругается он, увидев пятно от майонеза на джинсах. Затем объясняется: – Мясо не халяль. Хоть нарезали бы один кусок филе. Нет же, разделывают, как фрутониндзя.

– Это же курица.

– Курица не мясо, что ли? – усмехается он.

– Бля, ну не перед всеми же! Отойдите за уголок. – Валера в компании проходит перед нами. Джамал показывает средний палец и тут же получает ответ: – Вот этим пальцем вытри то, что у тебя на штанишках.

– Пиздюлей давно не получал? – спрашивает друг.

– В последнее время я только работаю на раздачу. – Он кивает на меня, видимо вспоминая проклятую субботу, и ржет. Остальные, подхватывающие смех, либо тоже там были, либо до них добрался слушок. Конечно, добрался. Потому что видеозапись с моим позором с утра гуляет по чатам, собирая лайки, оскорбления, наверное, уже тысячи просмотров.

– Твой пахан, видимо, занят. Ничего, я могу опять его подменить. Как в первую брачную ночь.

– Ты че, сука… – Валера меняется в лице. Собирается идти в нашу сторону, но, заметив пару дымящих сигаретами преподавателей у входа в колледж, останавливается.

– Расскажи ребятам, зачем волосы красишь. Пусть знают правду, моя черная кровушка, – не унимается Джамал.

– Еще пообщаемся.

Хулиганская команда уходит.

– В прошлом году его родители развелись, – говорит Джамал, провожая взглядом Крашеного. – Отец бухал, говорят, по-черному, и жена прогнала. Но все равно иногда возвращается домой. Клянется в любви и этого «воспитывает». Так что Валера с синяками иногда появляется. «Упал со стула. Споткнулся на ступеньках». Вот недавно надолго ушел отец, и Валерка спотыкаться перестал. Совпадение? Не думаю. – Звучит сигнал машины. Крашеный с дружками, перебегая дорогу, создали аварийную ситуацию. Теперь спорят с водителем.

Джамал, собрав все мясо в салфетку, оглядывается.

– Вот, – я указываю на стоящую рядом мусорку.

– Не-е. У нас для таких ситуаций есть Бильбо. Если он не мусульманин. Кыс-кыс-кыс! – он громко «кыскает» в сторону будки дяди Кеши, и оттуда выпрыгивает рыжий пушистый кот с обрубком вместо хвоста. Они встречаются на полпути, и кот начинает крутиться между ногами у Джамала, издавая всевозможные мурлыканья и вибрации. – В Махачкале куча котов. Во всех переулках, в магазинах, в кафешках. Куда ни посмотришь, там какой-нибудь кот территорию держит. Это, типа, к баракату.

– А это что?

– Ва, – отвечает он, задумавшись. – Пока ты не спросил, я никогда об этом не думал. Знаешь, бывают такие слова, смысл которых ты понимаешь с детства и никогда не пытаешься объяснить их никому. Потому что все и так понимают. – Он забирает у кота мясо, а тот лапками цепляется за руку, пытаясь вернуть обратно. – Баракат – это… это, типа, благословение. Ну, чтобы все хорошо было.

– Как амулет?

– Да. Только амулет – это харам. Амулеты никого ни от кого не защищают. Шляпа все это. Коты тоже, но там, где котов любят и ухаживают за ними, по ходу, чуть лучше, чем там, где их нет. Мышей точно меньше будет.

Мне вдруг вспоминается мамин крестик, подаренный учителем. На той фотографии, что я увидел сегодня, крестик уже был. Я не могу вспомнить даже случая, чтобы она его снимала. Интересно, а он тоже у мусульман считается как амулет? Тоже харам? Это ж Иисус Христос как-никак. Если не он, то кто тогда защищать-то будет. Ну, верующих.

– А кто тогда защищает? – спрашиваю я.

Ничего не ответив, Джамал свободной рукой показывает указательным пальцем в небо. Другой рукой он чешет кошачий затылок.

– А-а-а… – На всякий случай бросаю взгляд в небо. Мало ли, вдруг увижу кого-нибудь.

– В натуре ты голодный. Дядя Кеша совсем не кормит, что ли? – спрашивает Джамал у кота.

– А зачем ты пошел на дебаты? – Хочется дополнить вопрос, зачем тебе, приехавшему с юга страны в город на севере Урала, ходить в дебатный клуб, да и учиться в колледже. В каком-то смысле производить шаурму логичнее.

– Из-за одной телки, – сознается он, вставая. Кот, путаясь под ногами, доходит вместе с Джамалом до скамьи и, запрыгнув на нее, садится между нами. С надеждой поглядывает на пустой его сэндвич и с осуждением – на мой, с харамной курочкой. – В школе влюбленный был я в нее. Крутился миллион лет у нее в этой… ну… – Он рисует обручи в воздухе. – Ну, это… ну! Френд-зона! Крутился там. Самая красивая была в школе, отвечаю. Я думал, закончим школу, поступим куда-нибудь вместе – универ, потом бах-бух, и в двадцать сыграем свадьбу.

– Не рановато?

– Да что я тогда знал, – отмахивается он. – Говорю же, влюбленный был. Как баран без мозгов, отвечаю. Такие глупости напридумывал себе.

– Это когда было?

– Два года назад.

– А говоришь так, как будто десять лет уже прошло.

– Тормози, это история с драмой, хоть потом внукам рассказывай. Короче, когда уже стало понятно, что я не доучусь, что пойду в колледж, надо было что-то решать. Ну хоть признаться, жи есть. Сказать там, чтобы ждала меня, туда-сюда.

И тут он, глядя куда-то вдаль, замолкает. На лице читаю комбинацию чего-то мечтательного и разочарования.

– Ну и?

– Да ничего. Все испортил. Я ей одно, она мне другое. Короче, вообще друг друга не поняли тогда ночью.

– Ночью?

– Да, я ж дебил – сразу после выпускного к ней приперся во двор. Она офигела, что я там делаю внизу. Мы, типа, были лучшие друзья, и вот я приперся ночью и начинаю ей признаваться, мол, хочу с тобой в будущее нога в ногу, блин, ну не так красиво, но все равно, говорю как есть, понимаешь? От души. И вижу, что она не вдупляет. Не понимает, как лучшие друзья оказались в такой сцене, жи есть, турецкого сериала. И пошло слово за слово. Поссорились, по ходу, навсегда. Бля, столько всего друг другу наговорили. Вспомнили обиды аж с третьего класса. Говорю же, безмозглый болван. – Он поднимает палец над головой. – Но я был отличником! Просто к слову. Короче, такая суета приключилась.

– И ты понял, что дебаты нужны, чтобы люди лучше друг друга понимали? И решил этому научиться?

Джамал в ответ начинает ржать.

– Не, брат. Знаешь, бывают такие ситуации, поругался с кем-то, дома, с девушкой или на работе, и потом идешь домой и думаешь, надо было ответить так. Надо было сказать вот это.

– Да, – отвечаю я, точно понимая, о чем идет речь. Вся моя жизнь проходит под девизом «Надо было сказать это». Я провел бесчисленное количество ночей, разбирая все школьные, семейные и дворовые конфликты. И одно дело, если бы я был безнадежен, но ведь там, на подушке перед сном, мне приходили в голову офигенные ответы. Я был адвокатом, судьей и обвинителем.

– Вот я так и подумал, когда уходил от нее. Не от нее уходил. Не из отношений. Со двора уходил, когда мы поссорились. Сколько у меня там вариантов появилось! Пустая башка! Уже три года прошло, а я до сих пор, бывает, вспоминаю наш разговор и думаю: «Вот же что надо было сказать!»

– В смысле, идеи, как ее вернуть или как сделать больнее, чтобы победить?

– Хороший вопрос, – не сразу отвечает он, почесывая кота. – Не знаю. И то и то. Такие дела, брат. – Кота, желающего приземлиться у него на бедрах, Джамал мягко блокирует, но тот ищет обходные пути. – Я пришел на дебаты, чтобы у меня таких случаев не было в жизни. Чтобы не быть как неудачник, который постоянно ноет о том, что не сказал то, что надо было сказать, и сделал это в правильный момент.

В итоге, как я понял, он не хочет стать мной.

– И русский язык, конечно. Если ты сейчас думаешь, что я такой колхоз и болтун, то ты меня не видел пару лет назад. Я вообще-то много работы провел над собой. Книжки читаю… Да и скучно мне тут, братан. В этом городе ничего не происходит. Хоть дебаты есть. А так – суету навести охота.

От входа на территорию колледжа раздается «кыс-кыс-кыс», и дядя Кеша, держа в руках миску, оглядывается по сторонам. Рыжий, ожив, будто получив инъекцию энергетиком, бежит к хозяину.

– Предатель… – комментирует Джамал.

Потом ему звонят, и он, попрощавшись, бежит к дороге. Опять приехала его братва, опять ряженная в кожаные куртки.

Выхожу с территории и иду домой, но останавливаюсь на секунду недалеко от входа в книжный магазин. Замечаю через витрину внутри, за столиком, Карину в окружении девушек. Они что-то обсуждают. Эта девушка, староста, отличница, капитан команды дебатов, состоит во всевозможных советах, сообществах, кружках активистов колледжа. Если через тридцать лет она станет президентом страны, я не удивлюсь. В таком круговороте ежедневных ее контактов я просто «ну тот странный чувачок, которого хочется пожалеть». И тому странному чувачку она сейчас зачем-то машет. Я, само собой, решив, что это такой привет, машу в ответ, она просит меня не уходить и сама выбегает на улицу.

– Как вовремя ты тут оказался. Поможешь?

– Я?

– Ага. Вот. – Она сует мне несколько альбомных листов с приглашением на книжный клуб. – Можешь на кабинку дяди Кеши наклеить? Он знает. Это совместное мероприятие. Колледж и книжный.

– Могу.

– Супер, спасибо. Просто мы опаздываем. Надо еще много чего сделать.

– «Мартин Иден», – читаю с бумажки.

– Ага, читал?

– Да. Интересная книга.

– Класс, тогда приходи! В воскресенье, в восемь. Прямо тут. Клуб у нас маленький, но ничего, всем много времени достанется. Обсудим книгу.

– Я ходил в книжный клуб. В Кинешме.

– Отлично, поделишься опытом. – Она немного подается вперед и, будто рассказывая мне сокровенную тайну, тихо произносит: – Это у нас в первый раз.

Эти слова заставляют меня разволноваться. Насколько я помню, парни на книжные клубы не ходят. Получается, меня приглашают вечером в маленький девчачий клуб сделать с ними что-то в первый раз. И поделиться опытом. Единственный мой опыт, которым я могу поделиться в этой жизни, – это участие в книжном клубе. Целых два раза.

Раскрыв свои огромные и какие-то восточные или южные глаза, она ждет ответа.

– Приду.

– Спаси-и-ибо! Ладно, пока.

В ее взгляде уже через секунду после того, как она от меня отвернулась, я вижу, что страницу она перевернула. Не было никакой искры, встречи душ и пьянящего первовзглядно-любовного контакта. Она просто на секунду остановила свой гоночный болид, выглянула в окошко, свистнула мне: «Эй, че как?» – и рванула дальше, оставив меня, дурака, с сигой во рту, забывшего, как дышать, из-за ее красоты.

Когда я вечером приду на книжный клуб, она искренне удивится, потому что забудет, что меня пригласила. Это не френд-зона, которую описал Джамал. Это принцесса и один из тысячи ее подданных, с которым прекрасная дива добра и мила так же, как и со всеми остальными. Она не виновата. Просто сценарист прописал ее идеальной для всех.

Блин. Надо срочно прочитать «Мартина Идена».

* * *

Хватаюсь за ручку и открываю дверь. Секрет в том, чтобы просто это сделать. Не думая. Хватаешься и тянешь, пользуясь секундным всплеском храбрости. Это, наверное, как прыгнуть с парашютом. Не думая, просто раскачался и прыгаешь или просишь, чтобы кто-то пнул сзади под зад. И уже нет выбора. Ты просто падаешь. И умираешь, если не вспомнил про шнурочек.

В большой аудитории несколько человек: хорек из дебатной команды Владик, гимназистка из дебатной команды Дашка и еще пара ребят. Когда я вхожу, они резко замолкают.

Сажусь за ближайший стол. Пока ребята в другом конце робко перешептываются, я чувствую напряжение. Такое же напряжение, когда мама в десять лет записала меня на дзюдо. В первый же день, пока она что-то обсуждала с моим пухлым сенсеем, ко мне в раздевалке подошел мой ровесник, высокий и узкий, как флагшток, и спросил без приветствий:

– Ты на каком весе борешься? – И это звучало как предложение сразу проверить на татами, чье кунг-фу лучше.

– Не знаю, – ответил я. – Я не борюсь.

– А че тогда пришел?

Не дождавшись ответа, флагшток ушел. Видимо, не признав во мне хоть чего-то стоящего соперника. Но в этом случае такого не произойдет. Они видели мое кунг-фу. А еще стоит признать, они, да и все остальные видели, как он меня расчленил тем же вечером на «Темной стороне».

Так что для всех я сейчас, наверное, в меру талантливое ссыкло.

На дзюдо меня хватило на четыре дня. Посмотрим, насколько хватит здесь.

– Привет. Что читаешь? – спрашивает меня гимназистка, оказавшаяся каким-то образом прямо передо мной. Она невысокая, но на дебатах, на сцене, казалась повыше, в большущих очках, золотая, будто деревенская, коса почти до пояса, кажется, должна ее перевесить назад. Она смотрит на меня с вызовом. На меня и на старую, разваливающуюся книгу, лежащую в углу стола.

– «Мартин Иден», – отвечаю я и нервно поправляю книжку так, чтобы соблюсти ее перпендикулярность по отношению к краю стола.

– Ты придешь на книжный клуб?

– Да.

– И как тебе книга? Нравится? А, стоп. Не отвечай. Это контент для книжного клуба.

– Контент?

– Да. Там все расскажешь. – Она собирается уходить, но передумывает. – А ты знаешь, что это моя идея?

– Какая?

– Книжный клуб. А книгу мы выбрали голосованием.

– А сколько человек участвовало в голосовании? – спрашиваю я, вспомнив слова Карины про маленький клуб.

– Три.

– Понятно, – киваю я, прочищая горло. Смотрю на оборот книжки, на почти стертое «Д…ек Лондо…». Дек Лондо – хорошее имя для писателя. Загадочное.

Гимназистка, вроде Даша, почему-то продолжает стоять со мной рядом, как будто мы вот так вместе тусовались весь день. Я пытаюсь на нее не смотреть, делая вид, что занят. Вытаскиваю телефон, кручу туда-сюда меню.

Наконец открывается дверь. В нее с хохотом, соперничая, пытаются втиснуться Джамал и Карина. Он побеждает.

– Да вы, сударь, джентльмен, как я вижу!

– Да, я такой! Общий салам! – объявляет он аудитории.

Меня кусает комар ревности. Не то чтобы я уже начал сходить с ума. Просто мне бы хотелось, чтобы Карина замечала меня, как и его. Да, возможно, я не настолько остроумный, не такой болтливый и уверенный в себе, но я, в общем-то, хороший парень. Думаю. И мне кажется, что хорошие парни вообще недооценены на этой планете.

– Че завис? – спрашивает Джамал, садясь рядом.

– Ничего.

Входит Дмитрий Наумович, и начинается мой первый день в команде по дебатам колледжа.

К уже известным мне общим правилам добавляются маленькие, но важные детали. То, из чего состоит тема. Наука интеллектуального спора, от самого наличия которой я офигевал, прыгая вчера по ссылкам, начинает раскрываться и из уст учителя, и из конкретных примеров. И в дополнение он ставит передо мной методичку его же авторства.

Итак, дебаты начинаются с утверждения. Оно не может быть каким-то субъективным типа «Я не люблю вино, потому что оно вредное». Оно не может быть каким-то абстрактным, размытым, всеобъемлющим типа «Делать добро полезно для человечества». Нет, конечно, тема такой быть может, ведь, если задуматься, о какой только хрени мы не спорим в течение дня? Из любой темы могут получиться жаркие споры. И все же итогом дебатов должна быть измеримая истина.

Утверждение должно быть четким, чтобы все поняли его одинаково. Потому что нельзя спорить о чем-то, если стороны не слышат и не понимают друг друга. Свидетелем подобного спора я был сегодня утром, в автобусе. Когда одна бойкая дама пыталась объяснить водителю, что тот не должен так гнать, ведь создает опасность для пассажиров, и главным ее козырем была девушка с выпуклым животом. Та даже будто удивилась своей «беременности». Водитель же ругал администрацию города и бардак, который творится в стране, говорил, что у него тяжелая жизнь и долги и что он обязан ехать быстрее, чтобы успеть раньше конкурентов на легких маршрутках, – и так от остановки к остановке. Доводы вроде как связаны общей темой и вытекают один из другого, но это не одно и то же. Водитель гонит на систему, а женщина на водителя. Их утверждения блуждают по разным плоскостям. Итог – автобус поехал еще агрессивнее, потому что водила разозлился. Будь я модератором этих дебатов, то в первую очередь сформулировал бы утверждение так, чтобы у них получился продуктивный спор. Я бы помог их мнениям встретиться в одной точке. Например: имеет ли право водитель автобуса гнать?

И хоть изначально кажется, что он в проигрыше, на самом деле он не превышает скоростных ограничений, и, более того, большинству пассажиров его резвость не мешает – ведь половина из них опаздывает на работу, а школьники, сидящие рядом со мной, так вообще рады тому, что попали на аттракцион. И «беременная» никакая не беременная, а не в меру упитанная дама.

И тогда внутри качественного спора вдруг родится истина, что водитель не гонит вовсе, но подобный эффект создается из-за ужасных, полных кратеров дорог, из-за чего ему приходится постоянно вилять. А еще потому, что и он, и остальные жители чихать хотели на водительский этикет и каждый пытается обогнать каждого. Никто никого не пропускает, а еще некоторые горожане переходят дорогу в неположенном месте.

Вот вам и дебаты, которые вполне могли бы быть полезны администрации, потому что в итоге открыли бы зрителям глаза на некоторые проблемы города.

Короче, я понял, что стороны должны четко понимать, о чем спорят, чтобы никто не привирал, не высасывал из пальца темы, которые не касаются утверждения. Чтобы не получалось «Ну, я так понял тему». Это хитрая и отчасти нечестная игра, ведь судьи могут поддаться эмоциям, не понимая, что одна из сторон это делает, потому что у нее нет просто что ответить по теме.

Дебаты сложнее, чем может показаться на первый взгляд, ведь даже в самом утверждении, сделав акцент на другом слове, можно поменять весь смысл и иногда умудриться нечестно, но все же победить.

Дмитрий Наумович напоминает Карине о ее победе над «Победой» и говорит, что там была игра на тонкую, и если бы коллеги-судьи разбирались в дебатах так же, как и он, осудили бы этот способ ведения спора.

Затем ребята делятся на две команды по три человека, складывая телефоны на учительском столе. Карина, Джамал и Лиза против хорька, гимназистки и Виктора, тоже новенького, но чуть более старенького, чем я.

– Тема сегодня у нас зубодробительная, – начинает учитель. – Именно такая, которую цензура никогда не допустила бы на наш чемпионат. Но это не мешает нам с вами использовать такой материал для тренировок. Итак. «Необходимо вернуть смертную казнь». Команда слева, – он указывает на Карину, – за. Команда справа – против. Обычно на подготовку дается полчаса, – объясняет он одному-единственному зрителю в зале – мне. – Но на тренировке – пятнадцать минут.

Понятно, почему никто не ходит на дебаты. Смотреть, как кучка ботаников перешептывается полчаса, а затем пять минут выступает на «разрешенную» тему, – такое себе зрелище. Организаторы боксерских соревнований не допускают даже минуты ожидания, отправляя по кругу полуголых ринг-герлз с номером следующего раунда. Может, и нашей лиге дебатов нужно похожее решение?

Зеваю.

– Садись ближе, – говорит учитель и приглашает сесть рядом. Следующий час я слушаю, как ребята дебатируют. – Ты тоже должен научиться делать это. – Он кивает на хорька. Тот что-то усиленно записывает в блокнот.

Я не подаю виду, но теперь мне становится понятно, как они, да и те, кого я наблюдал на ютубе, учатся так основательно отвечать, будто они заранее знали, какими будут доводы оппонентов. На самом деле я это видел и в том, как Джамал записывал, что диктовали преподаватели. В день нашего знакомства, он продемонстрировал мне свой ужасный почерк, объяснив, что это нужно для дебатов. Тогда я не понял, но теперь понимаю. Дебатеров легко спалить в аудитории, когда все пишут под диктовку, они первые поднимают голову, потому что уже все записали. Иногда это неозвучиваемое соперничество я вижу в переглядываниях Джамала, Карины и даже Вальтера.

– Быстро писать ручкой?

– Нет. Быстро писать ты научишься за недельку. Тут нужно слышать, что говорит оппонент, мысленно вычленять из этого самое важное и сомнительное, – объясняет учитель. – Это сложный навык. Многослойный: слышать, вычленять и записывать, продолжая слушать оппонента. Месяцы уйдут, чтобы его отточить. Владик в этом лучший. – Я смотрю на указательный и средний пальцы хорька, обмотанные белым пластырем. Его глаза бегут по тексту, он что-то напряженно бурчит себе под нос и сразу записывает. Учитель усмехается: – Мы тут шутим, что он записывает твою мысль раньше, чем ты успеваешь ее договорить, и делает это еще более качественно. Он мечтает стать писателем.

Учитель вдруг замолкает. Мы оба знаем почему. Сейчас самое время, чтобы я произнес: «Как и ты когда-то», но я не решаюсь ему припомнить о его писательских амбициях. Гимназистка зачем-то оглядывается на нас и продолжает делать записи.

– Я думаю, что ты ей нравишься, – шепчет он, кивнув на нее. – Дашка какая-то суетливая сегодня, хотя обычно самая собранная.

Я никак это не комментирую. Она не выглядит как человек, способный к чувствам. Скорее андроид, которому в порядке эксперимента вшили человеческую программу. И он пытается быть как все. У Даши получается лучше, чем у меня.

Первый раунд завершается, как мне кажется, ничьей. Карининцы ссылаются на исторические факты, на зверства, что творили люди во все времена, на геноциды, теракты, педофилов и тиранов. Идея в том, что некоторые мерзавцы все же недостойны жизни. Хорьковцы же настаивают на общечеловеческих принципах гуманизма, на справедливом суде, на праве человека на второй шанс.

Переходят ко второму раунду.

– Что думаешь? – спрашивает Дмитрий Наумович.

– Они выигрывают, – я киваю на Карину. – Некоторых людей надо расстреливать. Не все заслуживают второй шанс.

Я запоздало понимаю, что этот комментарий прозвучал как камень в учительский огород. Ничего. Никогда не вредно еще раз обозначить дистанцию.

Он немного молчит, а потом говорит:

– Это твоя субъективная оценка. Они выигрывают по другой причине, не потому, что правы. Я спрашиваю, что думаешь по поводу доводов.

– Ну… гуманизм, мир во всем мире… это…

– Опять то же самое, – перебивает он. – Ты размышляешь субъективно. Ты считаешь, что одна команда выигрывает, потому что тебе нравится их позиция. Ты должен научиться анализировать качество аргументации. То же самое про позицию, которую ты будешь защищать. Если не научишься разграничивать, то проиграешь.

– Разграничивать, – киваю. Наверное, по моему тупому взгляду он понял, что я еще не осознал, что это значит. Поэтому он продолжает:

– Ты против поедания собак?

– Конечно.

– А если жребий тебя обяжет защищать особенности национальной кухни некоторых стран? В Южной Корее только год назад запретили употреблять собачье мясо.

Мне становится неприятно. Воображение рисует картину, как щенка жарят на вертеле. Учитель, видимо, читает на моем лице эту поломку мыслительных процессов и, улыбнувшись, говорит:

– Вот-вот. Теперь ты начинаешь бороться с собой. Если не обучен выключать свое мнение, шестеренки в голове начинают ломаться, не понимая задачу. Проще говоря, начнешь тупить. Видишь Лизу? – Он указывает на третью в команде Карины. – Она у нас активистка. За права женщин, меньшинств и всего такого. Ей сейчас очень тяжело быть за смертную казнь, потому что это сильно разнится с ее жизненной позицией. У нее не всегда получается переключаться, и это заметно. А еще у нее популярный блог, она постоянно с кем-то спорит на эти темы, и это слишком для нее важно, занимает много места в ее жизни. Поэтому она в запасе. В дебатах нужен надежный игрок и его холодный расчет. Ты должен быть как наемный убийца. Как Хитмен. Или Леон, Жан Рено. Фильм – космос. Ты его, наверное, не видел. Надо вместе посмотреть. Короче, получил заказ – карточку с темой – исполнил. Никаких личных предпочтений.

Хочется спросить: с чем в принципе может не справиться Карина? Дайте ей хоть защищать педофилов, она это оформит как надо.

– Это сложно, – говорю я, вновь попытавшись прокрутить в башке пример с собакой.

– Ну, это, конечно, крайности. В чемпионате у нас таких тем не бывает. Все гораздо проще. Никакого насилия, религии, ничего оскорбляющего, ничего про Украину, да и вообще про политику. Но я придерживаюсь принципа: тяжело в учении – легко в бою, поэтому мы тут упражняемся во всякой запрещенке. Тренируем гибкость мышления.

– А на «Темной стороне»?

– Там бывает по-разному. – Он стреляет в меня хитрым взглядом, будто намекая, что я еще пожалею о своем желании участвовать в подпольных батлах.

Когда тренировка завершается, Дмитрий Наумович просит меня остаться. Остальных провожает и, как только закрывает за ними дверь, спрашивает:

– Ты все еще играешь в рифму?

– Да, – отвечаю я сразу, огорошенный словосочетанием «играешь в рифму». Я не слышал его очень давно, кажется, со дня, как ушел человек, которого я считал своим отцом. И теперь, спустя столько лет, это для меня совсем не игры, а способ думать.

– Помогает?

– …Иногда.

Он стирает с доски все то, что успел написать, обсуждая с ребятами стратегию предстоящей битвы против коломенской «Истины». Господи, что за названия? «Победа», «Истина», «Совесть»…

– Ну, давай, Даник, перейдем к взрослым играм.

То, что я собираюсь произнести, задумалось вчера ночью, и сегодня утром было отрепетировано, и в течение дня в заметках всячески редактировалось. Но, пока у нас все не завертелось, мы должны сделать какую-то разметку. Поэтому я произношу:

– Я не хочу, чтобы ты называл меня Даник, сынуля или еще как-то.

Он оборачивается, обдумывает и кивает:

– Хорошо. Данила?

– Да, – киваю, мысленно выдыхая. То, что должно было быть озвучено, я озвучил. Красные линии обозначены.

– Это все? – спрашивает он. Мне хочется ответить да, ведь больше ничего я не запланировал, но, раз уж мы об этом заговорили, ко мне приходит жгучее желание добавить еще кое-что. Я произношу с легкой дрожью в голосе:

– И то, что я тут, ничего не значит. Мы п-просто занимаемся дебатами. И все. Ты у-учитель, а я у-ученик.

– Учитель – ученик, – кивает Дмитрий Наумович. – Но мы ведь понимаем, что рано или поздно… – начинает он осторожно на тему, которую я не хочу обсуждать. Ни с ним, ни с кем бы то ни было. Тему, которой не должно быть в жизни подростка и мамы, которой еще нет и сорока.

– Я не хочу об этом говорить.

– Да, прости… но, – делает глубокий вдох и выдох. – Ладно. Как ты помнишь, темы на мероприятия выбирают организаторы. На «Темной стороне» тоже. Если это не дуэль, куда вы приходите сами решать свои вопросы.

Я вспоминаю, как мы с Крашеным решали наш вопрос. Точнее, как он решил вопрос со мной. Порешив меня на глазах у всех. Изрешетив словесными пулями. Хоть за решетку сажай.

– Итак, самое частое, с чем ты будешь сталкиваться как начинающий ритор, – это вопрос морали. Как и Лиза сегодня, ты будешь задаваться вопросом, имеешь ли ты моральное право защищать ту или иную вещь, и в ответ на это у тебя может возникнуть «благородная» мысль, что дебаты нужны для того, чтобы защищать невинных, чтобы выявлять истину, чтобы быть на стороне правды. Что надо защищать всех. Но дебаты не служат очищением мира от лжи. Иногда ты на стороне «зла», иногда на стороне «добра». Ты должен четко понимать: спортивные дебаты – это интеллектуальное соревнование. Это не про правду и ложь. Даже политики, которые их устраивают, не сражаются ни за какую правду, ни за страну или что там еще. За что они сражаются? – Учитель смотрит на меня испытующе.

– Голоса.

– Именно. Дебаты – это только про победу.

– Тогда зачем они вообще нужны, если никакой практической пользы нет?

Он не спеша берет свой учительский стул на колесиках и катит ко мне.

– Глобально – узнаешь в «Википедии». – Садится. – А так… – он притрагивается кулаками друг к другу, – столкновение мнений. Ты хочешь узнать об этом?

– Да.

Учитель открывает рот, собираясь начать очередную лекцию, осекается и быстро бросает:

– Есть у меня такая теория. Мы спорим везде, я с Надей дома, – он произносит это так легко, даже не задумываясь над тем, что перед ним сидит его сын от другой женщины, от «твоей матери». – Ты с другими ребятами, как Тарасов, я с коллегой из-за жалюзи в учительской сегодня утром. Мы все спорим. И делаем мы это потому, что в нас оно заложено. Мы животные. Приматы… – Что-то новенькое, насколько я знаю, раньше он верил в Бога. Когда я возвращаюсь в реальность, он уже завершает мысль: – …Стремимся найти свой голос. Понимаешь?

Я киваю.

Видимо, распознав по плывущему взгляду, что я не совсем вдупляю, учитель продолжает:

– Мы с тобой состоим в таких вот сообществах приматов. В семейных, в преподавательских, в дворовых, спортивных, учебных, и через эти споры мы ищем свой голос. Особи, кто послабее, быстро понимают, что у них нет и не будет собственного голоса, и они принимают свою роль – быть подручными маленькими… шакалятами. – Я представляю окружение Вальтера. – Но ты, например, не такой, – вдруг говорит он. – В тебе есть голос. Поэтому ты пришел сюда. Поэтому ты поднял в субботу руку, вышел на первые в своей жизни дебаты и победил в них. – Я поднял руку, потому что ее поднял вместо меня Джамал, но лучше об этом умолчать. – Все потому, что ты недоволен своим положением. Где-то в подсознании. Ты ищешь свой голос, с которым остальные будут считаться. Но ты в самом начале своего пути, и твое «я» будет развиваться еще следующие лет десять. И однажды ты проснешься с пониманием того, что ты… – хочется засунуть сюда «говорящий примат со своим "я"», – настоящая личность, выкованная через сотни и тысячи микро– и макроконфликтов. Так где же лучше всего тренировать свой голос? Проигрывать и побеждать.

– Дебаты, – говорю я. Дмитрий Наумович стреляет в меня пальцем. Видимо, это его фирменный учительский жест, поверженными пулей от которого мечтают быть все его студентики. – Бинго.

Звенит звонок. Он хватает телефон и смотрит на время.

– Уже. Быстро пролетело время, скажи.

Я вижу на его лице задор. Страсть к теме и, наверное, к тому, чтобы поучать меня. Мы встаем, оба собираем вещи.

– Как твоя мама?

– Норм, – отвечаю я.

– Она сказала, что пока все стабильно, но все равно скажу и тебе на всякий случай. Если вам что-нибудь будет нужно, если ей что-то нужно, скажи мне. Мы оба знаем, что она не скажет. – ТЫ ЕЕ СОВСЕМ НЕ ЗНАЕШЬ! КТО ТЫ ТАКОЙ, ЧТОБЫ ДУМАТЬ ЗА НЕЕ?! – Так что держи, пожалуйста, меня в курсе.

Я поджимаю губы. Пусть думает, что это что-то на одну десятую состоящее из доброжелательной улыбки. Иду к двери.

– И, Даник, то есть Данила.

Останавливаюсь.

– В пылу спора мы проявляем свою сущность. Максимально детализируем то, что собой представляем. – Я вспоминаю свою трусливую плачущую сущность, сбегающую с батла. Там было много деталей. – Гораздо больше, чем в какой-нибудь уличной драке. Так что, если тебя на улице достают какие-нибудь засранцы, помни, что это всего лишь драка. Она ничего не значит в этом реальном мире. Это про дикость, про силу. Удел слабаков.

Парадоксально получается: эти «слабаки» в школах не уставали пинать ногами таких, как я, даже через час. Выходит, не такие уж и слабаки.

– Я знаю, что это звучит как жалкое утешение, – читает он мои мысли, – но нет. Ты поймешь это, и очень скоро. Побить и тебя, и меня может каждый, но этот побитый не ты настоящий. Это только тело. Настоящий ты – это твоя личность, твои убеждения. Настоящего тебя увидят тогда, когда ты окажешься на сцене. Ты это почувствуешь. Я тебе обещаю. И при должном твоем старании ты будешь победителем всегда.

Я киваю, не очень веря в это. Учитель зачем-то добавляет:

– Потому что, хочешь ты или нет, я тебя знаю.

ТЫ МЕНЯ НЕ ЗНАЕШЬ.

– Ты все еще победитель драконов, – подмигивает он. – Помнишь наш…

Я закрываю дверь.