Тридцать минут до битвы с драконом.

Смотрю на Дмитрия Наумовича.

Двадцать девять минут до битвы с драконом.

Смотрю на Карину.

Двадцать восемь минут до битвы с драконом.

Смотрю на Джамала.

Двадцать семь минут до битвы с драконом.

Смотрю на зал. Вижу притихшего Валерия Тарасова. Когда-то известного как Вальтер. До того, как ему подрезали крылья. Пристыженный, он молчит. А ведь все должно было завершиться сражением с ним. Это должен был быть великий реванш. Как в кино. Добро должно было победить. Пусть не расстраивается – я занял его место. И только это в глазах всех уже мое поражение. Как человека.

Двадцать шесть минут до битвы с драконом.

Смотрю на девочку, влюбленную в меня, не понимая, как она умудрилась полюбить такое. Вероятно, об этом Карина и говорила, называя это чем угодно, но не любовью. С другой стороны, девушкам ведь нравятся плохие парни, или как? Надо было сказать Дашке, что у нее тоже вспышка.

Кто еще в зале? Да все. Все четырнадцать полегших на пути к финалу.

Двадцать пять минут до битвы с драконом.

Смотрю в потолок. В небо. В звезды. В бесконечность. В мертвую темную материю. В абсолютное ничто, про которое говорил мой противник. Пустота. Пока Некто, по его версии, не вдохнул в нее жизнь.

«Ему стоит сказать: "Будь" – и это происходит».

Двадцать четыре минуты до битвы с драконом.

Да, дебаты – это прикольно. Мне понравилось. Делать так, чтобы оппоненты замолкли. Чтобы их поддержка вдруг нам закивала. Чтобы зал хлопал нам и гудел на них. Это выглядело как спорт. Я больше не приду ни на какие дебаты, но стоит признать, что они дали мне многое. За эти пару месяцев. Кроме того, я отчасти помог команде занять четвертое место в таблице из двадцати. Одного балла не хватило до призового. Так что да, мы были хорошей командой. Командой, в которой вначале я молчал, а затем начал говорить, а меня начали слушать.

Двадцать три минуты до битвы с драконом.

Теперь я на батле. Только сейчас, в эти два дня, я по-настоящему понял, насколько это другое. По-настоящему ощутил магию этого места. Магию «Темной стороны». Она прекрасна и уродлива. Как и все остальные, я тоже надеюсь, что в финале добро победит. Правда, хороший фильм обязан быть неоднозначным, и добро тоже должно быть с приставкой но.

Нужно соответствовать ожиданиям. Люди ждут огня с самого начала. Не подкачай, Джамик. Потому что свою часть представления я исполню, как никто до меня.

Двадцать две минуты до битвы с драконом.

Что будет делать мой лучший друг? Искажать – он в этом хорош. Это первое, чему он меня научил. Показал, как технично перекручивать мнение противника и выставлять его невеждой.

Двадцать одна минута до битвы с драконом.

Плут. Будет ли он хитрить с темой? Пытаться ответить не на тот вопрос, который я задаю? Не будет. Потому что темы нет. Нет того, что он мог бы понять как-то по-своему, по крайней мере, сделать вид. Я его тема. А он моя.

Двадцать минут до битвы с драконом.

Кто там дальше? Крикун? Нет, не будет. Думаю, что не будет. Я бы не стал. Не тот день, чтобы превращать нашу битву в ток-шоу. Да и, как мы помним, крикуна победить на самом деле не трудно. Просто не поддаваться на провокации. Сомневаюсь, что Вальтер читал все, что отправлял нам учитель, но если бы читал, то узнал бы, что в шестом веке до нашей эры в санскритском тексте уже описали его тактику. Вада – хорошая дискуссия. Джалпа – плохая с подлыми приемами. И Витанда – спор ради спора, крики ради криков. И вообще Витанда звучит круче, чем Вальтер.

Девятнадцать минут до битвы с драконом.

Лжец. Ни он, ни я. Быть может, Карина в этот раз. Но не мы. Никто из нас не будет бросаться дерьмом. Победа в этой битве должна быть чистой, честной, благородной. Возможна ли такая победа с обоюдной неприязнью? Дают ли минус на минус плюс в реальной жизни?

Восемнадцать минут до битвы с драконом.

Семнадцать минут до битвы с драконом.

Есть ли действительно во всем этом высшая цель? Или все это были сказки учителя? А может, не сказки. Выдуманная реальность. Чего мы с Джамалом добиваемся? Кого спасаем? Что меняем? Американский легендарный тренер по дебатам писал, что цель дебатов – посеять в зрителях идею, которая затем произрастет во что-то значимое. Что только таким должен быть настоящий спор. И, к сожалению, признал, что чаще побеждает та сторона, которая производит конкретный звонкий эффект. Но рано или поздно звон уйдет, а эффект растворится, а значит, спор был пустым. Идея, рожденная в настоящих дебатах, будет жить вечно.

Какая у нас высшая цель с Джамалом сегодня?

Шестнадцать минут до битвы с драконом.

А каким будет приз? Что бы получил я? Слава? Что бы получил он? То же самое, видимо. Но люд за него. Люд за хорошего парня. За того, кто вчера доказывал на этой сцене существование Бога. Я бы попытался опровергнуть это, но маме такое не понравится. Вдруг она после смерти увидит эту сцену. Ей будет обидно.

Пятнадцать минут до битвы с драконом.

Половина позади. Здоровый спор рождает истину. Уоррен Баффетт нанимал профессионалов и предлагал им устроить настоящие дебаты в рамках объекта его финансового интереса. А затем решал, инвестировать миллиарды во что-то или нет. Этот парень относится к дебатам серьезно.

Четырнадцать минут до битвы с драконом.

Смешно. Проблема лучших мастеров дебатов в том, что в обычных семейных спорах их профессиональный скил сводится к нулю. За последний месяц я спорил с мамой раз пять точно. И никогда, ни разу не смог применить ничего из того, чему научился. В реальной жизни, на кухне дебаты не работают. В реальной жизни никто никого не слышит. В реальной жизни ты будешь проигрывать, потому что твои доводы не стоят ничего. Будь ты трижды чемпионом мира по дебатам, для бабули ты просто внучок с длинным языком.

Тринадцать минут до битвы с драконом.

Спорить надо. Надо уметь спорить. В реальном мире все спорят. Все конфликтуют. Ты должен уметь с этим справляться, должен уметь держать удар. Если ты не споришь, то у тебя нет собственного мнения. Ты отказываешься его иметь. Без мнения ты никто. Ты пустота. Ты – я.

Двенадцать минут до битвы с драконом.

Что я тут делаю? Зачем я пришел? Хоть кто-нибудь в зале за меня? Смотрю на их лица. Даша хочет быть за меня. Но ее отец не дурак. Видел много таких. Наверное, я и вправду опасный. Нестабильный. Одинокий. Одиночество сводит с ума и убивает. Это я знаю. Точнее, подозреваю. Мне хватает страха остаться в этом мире одному, без мамы, чтобы понемногу сходить с ума.

Я так и не дочитал «Мартина Идена», но, судя по косвенным признакам,

Одиннадцать минут до битвы с драконом.

Как-то странно на меня подействовали дебаты. Во всех теоретических книгах этот процесс поиска истины, осмысления и доказывания описывается как способ упорядочить тот шум, тот хаос, беспорядок внутри головы ритора. Но мне кажется, что в моем случае все наоборот. Если греки в своих умозаключениях пытались отыскать истину и тем самым успокоить свои сердца, то я лишь пытаюсь загнать все в черепную коробку, создать давление и выстрелить из своего рта лучом темной энергии. Прожечь оппонента. Стать победителем, назначить себя правым. Победителем. Победители пишут историю. Нет. Мы ее уничтожаем. И затем смотрим на это выжженное поле, киваем и говорим: я придумал это утверждение, и я его утвердил. Для всех вас. Мертвых.

Десять минут до битвы с драконом.

Проблема батлов, дебатов, споров, конфликтов, общения, дружбы и уважения в том, что приходится слушать. Надо слушать то, что говорит человек, стоящий напротив. Иногда не получается просто участливо кивать, задумчиво смотря в его глаза. Я всегда так делал. Но бывает такое, что защитная система дает сбой. Когда собрался слушать, а вместо этого начал слышать, по-настоящему. Тогда появляется вероятность, что он достучится до тебя, притронется к сердцу, заставит сомневаться в позиции, в чувствах, в себе. Слушать человека, стоящего напротив, – это риск. Риск получить идею, которая разрушит все то, на чем держался твой мир.

Нельзя слушать Джамала. У него есть ключик. Он мне дорог, а это значит, тот запертый в шкафу внутри меня захочет его услышать.

Девять минут до битвы с драконом.

Проблема «Светлой стороны» в том, что, если ваш благородный спор вываливается за ограждение и вы с оппонентом переходите на личное, несмотря на то что это интересно, в целом спор становится ненужным. Сгоряча вы забываете о том, что тренировались, готовились к другому, у вас были план, стратегия, тактика. Вы понимаете, что облажались. И если способны осознать это, возвращаете спор на дебатные рельсы за оставшееся время.

Плюс «Темной стороны» в том, что можно на это наплевать. Это живой конфликт, который перетекает от одной темы к другой. Супруга может попросить вас чаще поливать кактус, а через полтора часа вы, обессиленный, все еще будете пытаться доказать ей, что ее работа несопоставима с тем, на что вы идете ради семейного блага. Ну, или будете доказывать, что то, что произошло с той блондинкой, больше никогда не повторится.

Спор в ужасной семье – все равно что уникальный монстр. Все десять лет неудачного брака каждый вечер это будет новый монстр, по-новому кусающий, но всегда неизменно больно.

Спор на «Темной стороне» живой. Как змея. Как уроборос. Она движется, съедает самого себя и каждого его участника.

Восемь минут до битвы с драконом.

Если сравнить нас с Джамалом, то, думаю, мы почти равны во всем. Но у него есть преимущество – он умеет интересно говорить, театрально, он делает шоу, рассказывает историю, а я пытаюсь донести свою позицию. Само собой, это ошибка. Не всегда точная формулировка все решает. К сожалению. С таким же успехом можно снять кино и отказаться от музыки. Кто там из великих говорил: «Музыка – это половина фильма»? Позиция в споре не все, а тут, в нашем «ораторском кружке», возможно, наименее важная его часть.

Семь минут до битвы с драконом.

Учитель был прав, когда сказал, что в наше время тяжело доносить правду. Мы живем в то время, когда уверенность, однозначность и абсолютизм в речах воспринимаются как истина.

Говори уверенно, верь в то, что говоришь, и ты победишь.

Это оружие, которое сегодня я должен буду применить. Надеюсь, в последний раз.

Шесть минут до битвы с драконом.

Мама верит, что Бог создал землю за шесть дней. У меня шесть минут, чтобы понять, как разрушить целый мир отдельно взятого человека. Чтобы победить в своем главном бою. Победить дракона.

А не Джамала.

Карина говорила, что ей помогают прогимнасматы. Описать происхождение, воспитание, прекрасные поступки, сравнить с кем-то. Это я могу, только вот в обратную сторону. И про поступки, и сравню с кем надо. Что там было в конце? Призыв голосовать и молиться за человека. Окей, призыв не голосовать и проклинать его.

Я судорожно исписываю листок.

Теперь отрежем ему пути отступления. Простой инструмент: вместо моего оппонента произнести «ты, наверное, захочешь сказать, что…» и закрыть хотя бы три варианта его отхода. Спикер сказал, что легко просто критиковать, а ты предложи альтернативу. Ну это я могу…

Дракон может мошенничать. Уж он-то это может. У него самый подвешенный язык. Хитрее соперников у меня не было. Он сам предупреждал, что честные участники дебатов часто проигрывают нечестным. Ни у кого не было такого соперника, как он.

Пять минут до битвы с драконом.

Что еще можно сделать? Ну, можно было бы записать причины своей победы и причины поражения. Техника рабочая. Провести обе симуляции, но уже поздно. Это мой последний батл. С щитом или на щите.

Окей. Что я должен сделать? Если разговор сразу уйдет в перекрестную войну, я не должен откладывать ответы в долгий ящик. Статистика говорит, что чем дольше ждешь, тем меньше шансов переубедить человека.

1. Я должен при любой возможности использовать факты. Не знаю, где и как я их найду, потому что не знаю, куда уйдет наш спор, но я должен всегда помнить, что реальный факт, известный и ему, и мне, – это реальный козырь.

2. Я не должен давить. Не должен создавать бестолковой семейной ссоры, где все проигрывают. Не должен делать то, что делал с мамой все эти годы. Спорить, спорить, спорить с десяток раз по кругу, зная, что она устанет, зная, что она сдастся. Он не сдастся, он заведет наш разговор в лимб, если будет понимать, что проигрывает. Я добираюсь до важного значения, фиксирую для всех маленькую победу и перехожу на следующую тему. Нельзя терять времени.

3. Я должен быть честным. Если я действительно хочу не раздавить, не победить, не уничтожить, а переубедить – внести что-то в сердце и оставить там надолго, то я должен быть честным. Наверное, это самое важное, что я могу сделать с драконом. Шансов на победу мало, но если так случится, что я буду в шаге от победы, если у меня появится возможность сделать контрольный выстрел, что я буду делать? Уничтожить или донести мысль?

Уничтожить. Конечно, уничтожить. То, чего я желал уже давно. Или… не знаю, хватит ли у меня сострадания, чтобы остановиться и вместо пули оставить в его голове зерно, которое, прорастая, изменит его.

Некоторые не меняются.

Четыре минуты до битвы с драконом.

Я буду произносить слова. Это главное и единственное мое оружие. Какой должна быть моя речь против такого соперника? Думаю, что конкретной, пафосной, но без метафор, без театральных игр, без самоповторов, без всяких уточнений, я должен говорить точно и остро и должен показать зрителю, что это не только про нас с ним, но и про всех.

Три минуты до битвы с драконом.

Все это началось, когда Джамал рассказал мне о Сократе. Точнее, про его разборки с Главконом. Как мне помнится, спор свелся к тому, что главный душнила в истории человечества изрек, что каждый обмен мнениями рано или поздно скатывается в эристику, а та в логомахию – пустой спор ради спора. Незаметно, потому что спорящим это нравится, потому что это заложено глубоко внутри каждого. Почти животное желание конфликта. Войны. Победы. Самоутверждение. Гордыня.

Наверное, это невозможно проконтролировать в моем положении, но я попытаюсь не превратить наш спор в лишенный логики круговорот.

Две минуты до битвы с драконом.

Дебаты учат нас проигрывать. Я прекрасно помню свое поражение Вальтеру. А еще помню победу над ним. По сравнению с тем, что происходило в эти дни, та победа кажется каким-то детским садом. А что до поражения: я много чего понял. Что нельзя недооценивать оппонента, что нельзя давать ему возможность залезть тебе под кожу, что надо отметать его доводы в сторону и, самое главное, что никаких авторитетов перед лицом ритора нет. Даже если напротив тебя смерть. Случайная, свидетелями которой в поездке мы с Кариной стали, возможная, как то, к чему мама этот год пытается меня подготовить, или во плоти, когда человек перед тобой по большей части уже не человек. Он на той стороне. Спасибо Жмуру.

Никто по праву статуса не делается автоматически более правым. Это моя защита перед драконом.

Минута до битвы с драконом.

Он как-то сказал мне, что дебаты нужны хотя бы для того, чтобы обрести свой голос. Самое время проверить, обрел ли я свой.

– Время! – объявляет учитель.

Битва с драконом.

Вероятно, первый и лучший совет, который я мог бы получить, я получил от Карины.

Я делаю вдох.

Раз. Два. Три. Четыре. Держу.

Она тогда сказала, смотри на меня. Если б она тогда знала, чем обернется ее совет…

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Выдох.

«Наумович классный…»

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь.

Она сказала, закрой глаза. Если б я тогда знал, кем обернусь…

Выдох.

Я иду к центру. Джамал уже там.

– Маугли, – учитель показывает на него, а затем на меня, – Победитель драконов. Перед тем как мы начнем, хотите ли вы о чем-то оповестить зрителей? Красивый слог, стихотворная форма, нарратив? – И смотрит на меня.

Мотаю головой.

Смотрит на моего соперника, который, не сводя с меня глаз, произносит:

– Крик.

Зал начинает переглядываться. Учитель собирается что-то сказать, но не успевает.

– Мат.

По залу бежит тревожный ропот.

– Переход на личности.

Зал замолкает.

Дмитрий Наумович смотрит на меня, будто моля, будто надеясь, что я собираюсь хоть как-то ответить на это. Что у меня вдруг появится желание принять вызов и вступить в эту перестрелку. Ведь если на тебя нападают с оружием, то и ты обязан вынуть свое. Ты должен себя защитить. Плевать на штрафы. Голоса ничего не значат.

Дмитрий Наумович подбрасывает монетку, ловит и прикладывает к обратной стороне левой ладони. Я вижу на его руке обручальное кольцо. Интересно, оно мамино или новое – для Нади? Уверен, что мама бы сказала ему, что лучше не тратиться лишний раз, а забрать у нее.

– Орел – первый Маугли. Решка – Победитель драконов. – Учитель поднимает руку. – Маугли первый. Начинаем. Маугли готов? – Тот кивает. – Твои пять минут… – Учитель проверяет телефон. – Пошли!

– …

– …

– …

– Ну что, Данила, все как ты хотел: друг против друга в финале. Достаточно эпично?

Я киваю.

– У нас нет темы. Но если бы была, то я бы хотел обсудить дружбу. Для меня важная штука – дружба.

Я знал с самого начала, что начнет он так. С дружбы, с моего нытья, и в целом он прав. Он говорит о том, что я не ценил ни его, ни других людей вокруг. Эти пули теперь мимо меня. Может быть, месяц назад, но не теперь. Я в другой реальности.

– Объясни мне, принцесса, почему ты так зациклен на себе?

Он показывает свой исписанный лист:

– Учись, ею подтереть задницу можешь.

Я понимаю, к чему он клонит. И знаю заранее, что это будет немного больно, но все еще терпимо.

– Скажи мне, бро, ты хоть раз в жизни работал?

Пули попадают. Не все, но те, что попадают, наносят урон. Я должен их отбрасывать, и я стараюсь, проговаривая: чушь, фигня, тебе не достать меня. Все как учили, но система почему-то сбоит. Почему-то слова доходят до цели? Что я упустил?

– Брат, не обижайся, но я реально пахал.

Он молчит, будто ждет ответа. Даже если бы это был обычный спор, ответа бы у меня не нашлось. Все по делу. Я никто и всегда был никем. Я пиявка, которая вот-вот присосется к другому телу.

– Вот видишь, в этом разница, бро.

завершает Джамал. Знакомый стиль. Русская лирика. Бестолковые стихи, но с отчаянной попыткой донести мысль, и он с ней справился. Отличное выступление.

Что важнее, форма или содержание? Маугли поступил умнее, он засунул в хорошую форму отличное содержание. Много актуального, много важного, семья, работа. Он ранил меня и знает это. Но жизненно важные органы целы.

– Победитель драконов, – Дмитрий Наумович приглашает меня вступить в битву.

– Пропускаю раунд, но не сдаюсь, – говорю я. – Я ведь могу это сделать?

Пока он думает, как мне ответить, Джамал вставляет:

– Может, сразу сдашься?

– Мое слово впереди.

– Ну ладно, – говорит учитель, все еще находясь в замешательстве. – Маугли, второй раунд. Нужно время?

– Не-а, – мотает тот головой и сразу берет слово: – Знаешь, мы с тобой поиграли в друзей. Если честно, ты хороший парень. Иногда ты вымораживаешь, иногда ты ведешь себя как дерьмо. Эй все, – обращается он к залу, – на самом деле он не такой кусок дерьма, как себя показывал тут. Он нормальный, просто чуть запутался. – Теперь это другой тон. Пропала игра на публику, осталось что-то давно забытое в этих стенах. Что-то похожее на искренность. Он смотрит в мои глаза, а я нехотя отступаю. – Ты запутался. И знаешь это. Я допускаю, что ты придумал какую-то нереальную херню на второй раунд, что у тебя есть план.

Да, у меня есть план. Я собираюсь отсюда уйти победителем, но то, что делает он сейчас, мне не нравится. Я сдерживаю желание пожаловаться учителю, сказать, что он ведет себя нечестно. Ведь это батл, это шоу, он должен играть. Ругать, пинать, оскорблять. Делать что угодно, но он должен носить маску ритора. Мне не нравится то, что он отказался от эмоций и перешел на честность. Это подло. Перед всеми говорить со мной так, как если бы мы говорили наедине.

– Но мне похер на твой план. И на победу тоже. Мы попытались дружить, и не получилось. Хер знает, где и как найти друзей с таким, как у тебя, характером. Бля, я не знаю, – разводит он руками. – Но посмотри на меня, Данила. Очнись. Друзья нужны. Понимаешь? Если ты думаешь, что быть одним – это охуенно умная тактика, что тебе таким образом никто не сделает больно, то ты ничего в этом мире не понимаешь. Друзья нужны, для того чтобы с ними сидеть, понял?

О чем он говорит?

– Не телка нужна, чтобы с ней молчать, как в этих романтичных цитатах. Друзья нужны, с которыми можно посидеть, молча поездить по ночному городу. Обсудить всякую шляпу, понимаешь?

– Мне нечего и не с кем обсуждать, – выдавливаю я сквозь ком в горле, хотя должен молчать. Я начинаю понимать, что происходит и в чем я облажался. Мне становится обидно от простых слов. От фигни, которую он несет. Моя кольчуга дает сбой. Она была готова к стрелам, но не к словам.

– Это тебе так кажется, дурак, – усмехается Джам, но с его лица сползает слеза. – Мы с тобой, по-твоему, только и делали, что обсуждали важные темы? А кумыкская песня тоже была пиздец важной? А мои тупые подсказки, как привлекать внимание телок? А дома у тебя только важные темы?! Да?! Идиот! Мои родители в тысячах километрах отсюда! Я могу созваниваться с ними каждый день! Делать видеосвязь, но, сколько бы мы ни говорили, я скучаю! Знаешь, по каким вещам?

– Нет, – отвечаю я, отведя взгляд. Но я знаю.

– По маминой еде. Понял?! Сидеть на кухне, делать рядом уроки, пока она что-то готовит и смотрит по телику какую-то фигню типа «Битвы экстрасенсов»! Смеяться вместе с ней – вот по чему я скучаю! Когда пахан зовет помочь чинить машину, и ты два часа слушаешь его разговоры про вещи, которые и так давно понимаешь, а работы никакой не делаешь, только держишь отвертку. Когда младший братишка лезет бороться, а тебе лень, и ты его отпихиваешь, а он смеется. Когда дедушка и бабушка звонят и ждут… – Он замолкает со слезами на глазах. Его губы дрожат. – Ждут… блядь… – Последнее он произносит еле слышно. – Просто ждут. – Он успокаивается. Делает вдох и говорит: – Что ты, блядь, знаешь об этом мире…

Моя оборона готова ко всему, к пафосу, к образам, но не к честному разговору. И больно делают не произносимые слова, а человек, который их произносит. Да. Опять это правило. Оно не должно было со мной сработать, потому что я нагонял ненависть к Джамалу, но, когда она была нужна, ее не оказалось. Я не ненавижу его за то, что он дружил со мной по указке учителя. Я не ненавижу его за то, что он молчал о Карине.

Мне больно, потому что я вижу прямо сейчас, как уходит наша короткая дружба. Дружба, которой у меня никогда ни с кем не было. Я вижу, как он, взяв в руки ножницы, отрезает то, что было ценным для нас обоих. Будто стирает воспоминания. Жестоко и бескомпромиссно. На миг мне хочется извиниться, потянуться к нему, обнять его и попросить не уходить, потому что мне не хочется остаться одному. Потому что у меня не осталось ничего. И почти не осталось никого. И этот страх одиночества впервые прямо сейчас на сцене становится таким осязаемым, таким реальным.

Я понял прямо сейчас, что Джамал уходит из моей жизни.

– Иди ты к черту. – Он смотрит на меня, потом на учителя и начинает пятиться.

Я вижу, как с каждым его шагом уходит дружба.

– Спорь сам с собой, если тебе это так важно. А я все.

Он делает шаг со сцены.

– Я сдаюсь! – кричу я. Все замирают. – Я сдаюсь, – повторяю я, глядя и на учителя, и на Джамала. А потом произношу единственные слова, делающие тебя проигравшим и в батле, и в дебатах, и в споре: – Я был неправ.

Соперник растерянно смотрит на меня. Вытирает рукавом лицо.

– Я успел, – говорю я. – Он еще на сцене. Я проиграл.

– Победителем турнира и чемпионом «Темной стороны» становится Маугли! – объявляет Дмитрий Наумович, к концу предложения едва найдя силы набрать необходимый уровень торжества в голосе.

Зал начинает хлопать не сразу. Ожидания не оправдались. Зрелища не получилось. Джамал, поджав губы, смотрит на ведущего, на зал и на меня. Я делаю шаг вперед, протягивая руку, но он, взглянув на нее, отворачивается и уходит в зал.

– Все нормально, – тихо говорит мне учитель. Карина, бросив быстрый взгляд на меня, начинает собираться.

Я стою там же. Беру телефон и отправляю заранее заготовленные сообщения трем людям. Каждому свое, но с общим смыслом, а затем смотрю на него.

– Как ты? – спрашивает он. Дмитрий Наумович. Создатель «Темной стороны». Кто угодно, но не отец. Вспоминаю его «путь». Он назвал себя учителем, пусть им и остается. – Данила?

Я смотрю на Карину. Думаю. Пытаюсь понять, действительно ли я готов сделать то, что задумал. То, ради чего на самом деле пришел. Точно так же на меня смотрел Джамал, решая, рассказывать мне о Рябцевой или молчать. Он не знал, каким будет эффект. Он не знал, для чего это делает и кого больше предает в этой игре.

Зал покидают почти все. Три места остаются заняты.

– Из бука, – говорю я.

– О чем ты? – спрашивает учитель.

– Ты забыл. Из бука была сделана моя кроватка.

Он переглядывается с Кариной.

Вытираю слезы. Пафос, вера в слова, острая и точная речь. Прочистив горло, во всеуслышание кричу:

– Я иду на битву с драконом! Я обязан его победить! Мне не надо его престола! Лишь бы голову с плеч отрубить! – Я смотрю на него. – Помнишь?

– Помню… – отвечает он.

– В детстве я не мог говорить. В мои шесть лет мой отец решил попробовать помочь мне через стихи, – объясняю я немногочисленным зрителям, состоящим из бывшего друга, влюбленной знакомой и врага. Успевшие уйти еще пять человек возвращаются, услышав речь. – И я заговорил. Отец научил меня говорить. Не кто другой: не педиатр, не детский психолог, не народная медицина, не логопед и не мама. Первый стих, который мы заучили, стих, который все эти годы давал мне силы справляться с проблемами, с закрытыми дверьми, со всем этим миром, звучит так: «Я иду на битву с драконом. Я обязан его победить. Мне не надо его престола. Лишь бы голову с плеч отрубить!» И вот я пришел. Я тут, отец.

Я смотрю в его глаза. Снизу вверх. В глаза взрослого, плечистого, красивого мужчины, в глаза благородного дракона, в которого влюблялись все окружавшие его люди. А дракон выбирал из них красивых девушек и уводил в пещеру.

– Я пришел на битву с драконом! – ору я в его лицо. – Я обязан тебя победить! Мне не нужно твоего престола! Лишь бы голову с плеч отрубить! – Я бью своим маленьким, жалким кулаком по его лицу, а он лишь слегка отворачивается. – Теперь я сам по себе, отец. Сам себе поэт. И придумал продолжение:

Я поворачиваюсь к нему вновь:

– Ты хотел вырастить из меня рыцаря. Помнишь? Линейку, которую ты давал мне, потом брал меня на руки и кружил. Не помнишь?! Представляю, как ты охренеешь, узнав, что я никакой не рыцарь. Я тоже дракон. – Я поворачиваюсь к залу, где уже сидит с десяток человек. Кто-то звонит по телефону и судорожно что-то рассказывает. – Я вызываю на дуэль Дмитрия Наумовича, создателя «Темной стороны». Моего отца.

– Я откажусь, – отвечает сразу он.

– Не откажешься. Если ты уйдешь, я буду говорить один, и тогда ты будешь уничтожен. – Я подхожу ближе и тихо добавляю: – Все и всё в твоей жизни будет уничтожено.

– Это в любом случае произойдет, – говорит он, всем своим видом показывая смиренность. Он думает, что разговор будет о том, как он разрушил нашу семью. Он прав, но лишь отчасти. – Если ты захочешь.

– Тогда прими это в лицо. Как мужчина. Хотя бы раз в жизни не убегай.

– Это не очень честно с твоей стороны, – говорит он, оглядываясь. – Я не готов.

– А мне насрать. Как было тебе, когда ты уходил. – Оглядываюсь по сторонам. – Ты ведь тогда не спрашивал у нас, готовы ли мы к твоему уходу. Ладно, нам нужен модератор. Рефери. Кто-нибудь? – Я смотрю в зал. Поворачиваюсь к Карине, почти прячущейся за ним. – Карина! Рябцева. Эрида. Лучшая ученица. Я вначале ошибочно считал тебя Светлой, но оказалось, что ты другая. Возможно, вы не знаете, но у Светлой Эриды была сестра – Темная Эрида. – Я смотрю в ее глаза. – Я даже не знал о твоем существовании, но Гесиод, древнегреческий поэт, рассказал нам, кто ты на самом деле. – Я подхожу так близко, что мы почти касаемся носами друг друга. – Ты богиня войны, раздора и ссор. Да она же фактически богиня «Темной стороны» и дебатов! Я столько раз называл тебя идеальной, а ты отвечала, что ты не такая. Ну и дурак же я. Думал, ты такая скромная. Но богиням эта черта не нужна. Надо было тебя слушать. – Я вздыхаю. – Ну, как бы то ни было, нам нужен модератор. И я надеюсь, что ты как протеже моего отца, лучший ритор из всех, кого знаю, способная при желании уделать любого участника «Темной стороны», как то и полагается Эриде Темной, займешь это место, – я указываю на стол.

– Дмитрий Наумович… – произносит она, почти взмаливаясь.

– Не бросай своего учителя в беде, – говорю я. Он молчит. Карина нехотя садится. – Знаешь, кого считают величайшим оратором? Конечно же, ты знаешь, любимая ученица.

– Цицерон, – произносит она, поджав губы.

– Правильно, пять! – Смотрю на учителя. – Знаешь, что делал этот чувак? Недавно прочитал. Он сделал своего рода прорыв в судебных делах. По всей видимости, он стал первым готовиться к оппонентам! Представляешь? Ну и ну, этот Цицерон-бадминтон. Я не так крут, конечно, но тоже готовился. Вон там. – Показываю на место, где сидел. – Все эти тридцать минут я готовился к битве со своим драконом. Я не уверен, что готов. Сам понимаешь, нельзя до конца подготовиться к встрече со своим… Но я попробую применить все, чему ты и твои ученики меня учили, – объясняю я. – Ты главный злодей и знаешь это, Дмитрий Наумович.

– Я думаю, тебе стоит остановиться. – Он мотает головой. – Это неправильно. Мы ведь с тобой налаживали отношения. Что случилось?

– Это мы скоро поймем. – Поворачиваюсь к Карине. – Эрида, мы готовы. Объявите, пожалуйста.

Она опять смотрит на него. Тот виновато смотрит в пол. Другого я от него… от тебя и не ожидал. Трус. Защити ее. Сделай что-нибудь. Что ж ты молчишь?

– Объявляй! – ору я на Карину.

– Дуэль… – говорит она, вздрогнув.

Я показываю на себя.

– Данила, – говорит она, но я качаю указательным пальцем, не соглашаясь. Подсказываю:

– Младший дракон.

– Младший дракон, – повторяет она. Я киваю и указываю на учителя. – Дмитрий Наумович… – выдавливает она.

– Предлагаю свободный формат, – говорю я. – Без ограничений. Без штрафов. Без бонусов. Времени. Даже без рук, – говорю я, посмотрев в сторону зала, где сидит навскидку человек пятнадцать. – Орел.

Достаю из кармана монету и протягиваю Эриде. Она забирает ее и подбрасывает. Выпадает решка.

– Плевать, я начну, – говорю я. – Можно? Если мой оппонент не против.

Оппонент молчит. Карина кивает.

– Однажды ты сказал, что во всех нас есть энергия. И что это место нужно, чтобы ее высвободить. Ну… у меня был очень тяжелый день. Ты даже не представляешь насколько. Я принес с собой очень много темной энергии. И я просто не мог ее потратить на Джамала. Кесарю кесарево. Темное тебе, папа.

Я делаю ровно то, что увидел по ссылке, когда-то отправленной Джамалом. Меняюсь в лице, выпрямляю грудь, перестаю шататься и с этого момента стараюсь контролировать каждый свой жест.

Собираюсь с мыслями, дышу. Как научила меня Карина.

Вдох. Глаза закрываю.

Выдох. Открываю.

– Я понял идею «Темной стороны». Берешь плохое и высвобождаешь. Но я хочу пойти дальше. Показать тебе, что можно по-другому. Не обязательно излучать зло. Это мне подсказала одна моя подруга. Идея в том, что можно внутри себя перевести его в другое состояние. Тьму в свет. Я не нашел формулы. Психологи это называют трансформацией негатива, но, возможно, это чушь собачья. Я не знаю. Но я попробую. Не добро. Но и не зло. Это в теории. Я возьму негатив и превращу его в стремление Алетейи. К истине. Я буду искать твою истинную суть. Такой план. Хорошо?

Дмитрий Наумович кивает.

– Если что-то выглядит как утка, – я показываю на Карину, – если плавает как утка, – показываю на Джамала, – и крякает как утка, – показываю на Вальтера, – то, по ходу, это утка, – показываю на Дмитрия Наумовича. – Вы с этим согласны? Он подсунул мне подружку, подсунул мне друга, и я почти уверен, что подсунул врага. Могу ли я предположить, что он это сделал, чтобы я оказался тут, Вальтер? Он натравил тебя на меня?

– Да, – звучит голос моего врага.

– Так и думал. Признаю, хороший план. Карина помогает мне в колледже. Джамал приводит на дебаты. Я побеждаю. Вальтер зовет на «Темную сторону». Я проигрываю. Джамик подталкивает меня к реваншу. Карина подталкивает к дебатам в колледже. И затем ты предлагаешь мне оба варианта.

– Это все было ради тебя, – говорит из-за спины та самая подружка.

– Карина, – останавливает ее Дмитрий «папа-дракон» Наумович.

– И спасибо! – подхватываю я. – Ты пытался мне помочь и помог. В итоге я переродился. Я перешел из одного состояния в другое. Такой вот эксперимент с вылуплением из яйца. Ты только ошибся в самом-самом начале. А как мы все знаем из основ математики, ошибка в самом начале решения с самого же начала отклоняет эксперимент все дальше и дальше. А затем ты сидишь, – смотрю на учителя, – и как дурак исписываешь тетрадь за тетрадью, доску за доской, думая, что близок к завершению, думая, что скоро решишь эту формулу, а в конце понимаешь, что результат не бьется, – показываю на себя. – Согласитесь, нас всех это бесило в школе. Вроде делаешь все правильно, а получается неправильно. А потом мы в бешенстве бежим в самое начало всей этой гребаной формулы. – Я чувствую, как моя речь заряжается негативной энергией, как начинает щипать мое горло изнутри яростным электричеством.

«Никакой эристики. Никакого спора только ради победы. Не ярость, но стремление к истине».

Я пытаюсь удержать мысль, собирать слова в цепь:

– Мы ищем, где перепутали запятую, умножение и деление, скобку вправо, скобку влево, и не можем никак понять, почему после равно у нас минусовое значение! – ору я. Эхо моей темной энергии бежит по всему помещению. – С Дмитрием Наумовичем сейчас все ровно так. Горе-математик думал, что отлично все просчитал, когда собирался провести своего доброго сына через вражду и дружбу, через поражения и победы к финалу, где он встретится с Эридой и та сольет ему финал и все будут счастливы, а Победитель драконов найдет самого себя. Но ошибка, как я и сказал, была допущена в самом начале. – Опять смотрю на Дмитрия Наумовича. – Я минусовое значение. Не добрый сын. А ты не добрый отец. Может, в математике минус на минус и дает плюс, но в жизни не так. Один мерзавец и второй мерзавец – вместе получается банда мерзавцев. Знаешь, это ничего, то, что люди ошибаются и исправляются. Но у тебя нет шансов, потому что твои вычисления не начались, когда я переехал в этот город. Твоя формула вычисляется уже почти десять лет. Со дня, когда бросил маму ради своей студентки. Когда разругался с ней, столкнул с лестничной площадки и бросил ее там, а сам убежал, крича: «Тогда не надо было его рожать!» И больше ты не был моим отцом. Но я оставался вашим залетным сыном. – Я смотрю на него, пытаясь сделать то, что обещал, пытаясь убить в себе тьму, пытаясь держаться если не света, его во мне нет, то хотя бы разума, острые осколки которого я будто держу в руках, а они царапают меня и рвутся на свободу.

Он смотрит в пол. Слегка вздрагивает. Наверное, даже плачет. Эрида, которая должна быть беспристрастной, тоже плачет. Что происходит в зале, я не знаю, но догадываюсь. Перед моим лицом мама, которая тихо, стыдливо просит принести ей телефон. Но для этого надо открыть дверь и спуститься по ступенькам во тьму. В висках пульсирует, сердце бьется – и все это в ритме стука головой об дно кроватки из бука.

– Прости, сын. Я тысячу раз просил у тебя прощения и прошу еще раз. Прошло десять лет. Я другой, но не было и дня, чтобы я…

– Во-первых, не десять, а пока еще девять, а во-вторых, у меня вопрос, почему ты так сказал? Я не про уход. Про слова. Почему сказал: «Тогда не надо было его рожать»? Я без претензий, пап. Просто я долго пытался вспомнить ту ночь. Но не смог. Потом гадал, может, это я? Что я такого сделал?

– Конечно же, ты ни при чем! Тебе было шесть лет!

– Да я и сам понял, что ни при чем. Только мне на это понадобилось еще шесть лет, медикаменты и профессиональная помощь, чтобы понять, что я ни при чем и что это ты плохой человек. Мог бы хотя бы записку для меня оставить: «Данила! Не вини себя! Это я мразь!» Понимаешь, просто дети не могут не винить себя. Особенно когда слышат, что их не надо было рожать. – Развожу руками. – Ну и ладно. Так почему меня не надо было рожать? На что именно ты так ответил?

Я смотрю на него. Он молчит.

– Я не помню, – говорит потом.

Он врет и даже не пытается это скрыть. В день, когда я проиграл Вальтеру, он даже не понял, о чем идет речь. В день, когда я победил Джокера, он понял. А прямо сейчас в его взгляде что-то другое. Что-то поменялось. Он вспомнил.

– Просто скажи как есть, что мама такого сказала? Что между вами произошло?

– Я не…

– Хватит! Врать!

– Она скрыла от меня, что у нее раньше уже был рак, – отвечает он холодно.

– Уже?

– До твоего рождения. А когда ты родился, он уже вернулся.

– То есть сейчас она умирает в третий раз?

Он замолкает.

– То есть… – Я сдерживаю злобу, гнев, темную сторону, но понимаю, что ей проиграю. Она зарождается во мне, как огненный смерч. Становится выше, шире, заполняет собой все. Столько тактики, столько попыток объяснить себе, что победа в спокойствии. И все зря. Вытягиваю улыбку. – Ты хочешь сказать, что ты ушел от нее, уже зная, что у нее опять рак?

– Даник…

– Стой, стой. Нет. Еще раз. Ты ушел. В момент. Когда узнал. Что она может умереть?

– Даник, я тогда был совсем другим… – лепечет он. – Я был неудавшийся писатель. Начал пить. Стал для всех посмешищем. Я был худший человек из возможных. Никто. А там ударил кризис, я потерял сбережения…

– Так ты еще и оставил умирающую женщину с ребенком на руках без денег, изменил ей с красоткой-студенткой и соскочил? Да ты собрал фулхаус!

– …Все, что я могу сказать, – это то, что я был ужасным человеком.

– Он изменился, – говорит Эрида сдавленно, но, встретившись с моим, наверное, уже пылающим взглядом человека, готового проститься с разумом навсегда, отворачивается.

Я закрываю глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не спешить. Не превращать в спор ради спора. Терпение. Я здесь, чтобы найти истину.

– Аристотель считал, что противоположность гнева – это спокойствие. Но по щелчку пальца нельзя выйти из гнева. Он считал, что нужны вспомогательные вещи – такие как смех, чувство достижения успеха и удовлетворенность. Я пытаюсь успокоиться, но чувствую, что это случится, только когда ты сдохнешь. Вот тогда-то я и буду удовлетворен. И смеяться буду. Над твоей могилой.

– Перестань, Даник, – говорит Эрида.

Но я просто повышаю голос:

– А что еще Аристотель внес в этот список? Последнее. Может, любимая ученица знает? – обращаюсь я к ней. – А? Знает? Нет? – Она мотает головой. – Хоть что-то она не знает!

Учитель произносит что-то тихо.

– Что?

– Оправданная надежда, – повторяет он громче.

– Да. В отличие от других вещей, вполне конкретных, – успеха, смеха и удовлетворенности, – надежда так не работает. Она как бы на перспективу. Где-то там, манит. Но она дает состояние покоя, когда четко знаешь, что надежда оправданна. Отец. Дай мне состояние покоя. Я надеюсь на твою совесть. Я надеюсь, что ты возьмешь это на себя. Свою часть раунда. И выдашь свое выступление в нарративе, в охуенно эталонной истории неудачливого писателя, который искал вдохновение в молодых красавицах. И в лучших традициях панегирика заверши свою речь, но только не тем, что все должны быть похожи на тебя, а наоборот, чтобы никто никогда не делал того, что сделал ты тогда. И то, что ты повторяешь прямо сейчас.

– …

– Просто признайся.

– …

– Признайся! Признайся перед всеми! Признайся!

– …Все сложно. Это не то же самое.

Я киваю. На столе перед лицом Карины успевает поднакопиться целая лужица слез. Она же, облокотившись на дерево, пытается удержать тяжелую, видимо от слишком взрослых для такого возраста мыслей, голову.

Дмитрий Наумович делает шаг к ней.

– Если ты уйдешь сейчас, я все сделаю сам! – бросаю я мгновенно угрозу. Он останавливается. – Помнишь, какой была твоя первая похвала, после того как я победил Вальтера на дебатах?

Он мотает головой.

– Ты сказал, что у меня как будто врожденное умение держаться сути темы. Не отходить от нее. Интуитивно видеть все хитрости. Знаешь, как я этому научился?

Он мотает головой.

– Это теория, но думаю, дело в том, что я не очень хорошо понимаю людей. Мне тяжело встраиваться в систему. Быть как вы все. Быть нормальным. И поэтому я держусь за вещи, которые понимаю. Когда человек совершает десять поступков, я запоминаю один-два главных. Остальное сложно. Когда кто-то начинает спорить, юлить, хитрить, я возвращаю диалог обратно. Не потому, что умный. Я упрощаю то, что мне непонятно. А сейчас я стал сложный. С вашей помощью я вышел за рамки правил. И мне понравилось. Мне понравилось создавать хаос, нарушать законы, утаскивать людей во тьму и там побеждать. Я это сделал с Джокером тут. А затем повторил с Вальтером в колледже. Я увидел его рану и ткнул туда пальцем. Я не понимал, почему и зачем я это делаю. Мне нужна была победа любой ценой. Знаешь, как на войне. Ты ни хрена не понимаешь, почему ты там, где ты есть. Кто и с кем воюет. Но точно знаешь, что ты должен убить того, кто так же, как и ты, по колено в какой-то грязи, и разница между вами в том, что он в другой одежде. И в третий раз, с Кариной, я сделал это так легко. Оказывается, так легко побеждать в спорах. И на улице с ребятами, и дома с мамой. Просто берешь человека, которого любишь, за сердце, без сопротивления, потому что тебя любит и считает, что ты его согреешь. А ты внезапно сжимаешь сердце. А он смотрит в твои глаза, и ему больно. Но не из-за сердца. Ему больно видеть, что в твоих глазах нет никакого сожаления. Я никогда такого не испытывал на себе, потому что мама, в отличие от меня, так никогда не поступала. У нее была возможность наговорить столько всего обидного, и я заслужил все это, но она только улыбалась. – Я киваю сам себе. – Джамал только что сделал мне очень больно, но заслуженно. В отличие от меня. Я отрезал от сердца мамы тысячу кусочков, а оно только становилось больше… Дмитрий Наумович. Отец, – я смотрю на него, – я точно знаю, что ты меня любишь. Поэтому твое сердце в моей руке. Если ты прямо сейчас не признаешься, то я раскромсаю его перед всеми.

– Делай что хочешь, – вдруг говорит он, пожимая плечами. С видом мученика.

На миг я будто просыпаюсь. Понимаю, что все идет как-то не совсем по плану. Что, может быть, все это пафосное, античных масштабов представление зря. Ведь я уже победил. Все знали с самого начала, что я победил. И не нужно никакого гребаного греческого театра. У меня есть факт, и я могу его озвучить. Виновники не сопротивляются. Но разве так будет честно? Разве это будет справедливо по отношению к тем людям, чьи жизни он губит?

К маме.

К Наде и Славе.

И к Карине.

Меня можно не вписывать в этот список. Я всегда себя жалел, но прямо сейчас, без жалости к себе, могу спокойно сказать, что всегда считал себя губкой. Или магнитом. К любой боли в жизни относился просто: «Было бы странно, если бы это случилось не со мной». Поэтому мою жизнь он не губит. Больше боли, меньше боли. Плевать. С моей стороны не будет больше слез.

– Ты мастерски умеешь создавать образ. И два твоих ученика это подтвердят. Джамал назвал тебя суперагентом. Он охреневал, как такое возможно, что человек такого ума живет в таком городе и работает в таком дерьмовом месте. Карина назвала тебя Мартином Иденом. Нет, она пошла дальше и назвала тебя мистером Манхэттеном. Абсолютным существом. Практически Богом среди смертных. Во-первых, Джамал, я точно знаю, почему этот человек в такой дыре, и твои версии недалеки от истины. В Москве отца попросили освободить должность преподавателя за любовные утехи со студенткой. Ни в одном большом городе он не нужен, каким бы умом ни обладал. Поэтому он здесь начал новую жизнь. Никаких шпионских интриг тут нет. Дракон залег на дно.

– Перестань… – раздавленно роняет Карина.

Я говорю еще громче:

– Во-вторых, когда Карина заговорила о выдающемся человеке, я бы мог уже догадаться, откуда весь этот восторг. – Я смотрю на нее с укоризной: – Ты сказала: «Удел гениев – быть непонятыми». Но я-то его отлично понимаю, и я не то чтобы умный парень. Один ученик называет агентом, а другой ученик гением. Так кто же он? – обращаюсь я к залу, а затем к нему: – Кем ты себя считаешь? – Он молчит. – Какое слово ты выбрал, когда мы вернулись с дебатов? Когда Джамал сказал «суета», а Карина – «поиск себя», что сказал ты?

– Семья… – выдавливает он из себя.

– Лицемер! Конченый последний лицемер! Обманщик! – ору я на него. – Семьянин! Скажи все как есть! Вчера, когда я победил твою ученицу, ты произнес загадочно: «Люди сложнее». Отдавая мне листок, Карина сказала, что она не нашла в тебе своего отца. Тоже сказала, что «все сложно». Что это за сложность такая? Может, вы сговорились? Может, у вас одна сложность на двоих?! – Я показываю на них указательными пальцами. – Смотрю на все это и понимаю, какой я болван. Слепой влюбленный дурак… Все ведь было на виду. С первого дня.

Я достаю телефон и делаю звонок. Поднимаю палец над головой, призывая вновь заполнившийся зал поймать тишину. Сегодня я режиссер и драматург этой постановки.

Когда все замолкают, мы начинаем слышать вибрацию из сумочки, принадлежащей Карине.

– Все эти годы у меня был старый номер отца, но я никогда на него не звонил. Я ни разу не звонил и не писал. В ночь, когда я на этой сцене был уничтожен Вальтером, я написал сообщение. Владелец номера прочитал сразу, но не ответил. На аватарке нежная девичья рука на большой, мужественной, взрослой руке. И на этой девичьей руке – колечко с сердечком. Такое же, как у тебя, Эрида. С твоей чудесной рукой понятно. Остается вопрос…

– Хватит! – Карина вскакивает в слезах из-за стола. – Мы любим друг друга! Ты это хотел узнать? Ты хотел узнать, что такое настоящая любовь? Я тебе ответила! Это когда любишь кого-то настолько, что пытаешься каждый день быть лучше! Только для него! Вот что это значит – любить. Поэтому любовь существует… – обессиленно завершает она.

Я рад, что она это сделала. Рад, что вывел их на чистую воду. Это, может быть, и победа, и сейчас самое время остановиться, но я пришел не за ней. Я пришел за Алетейей. Для всех. Для каждого должна быть своя Алетейя. Своя истина. И Эриду ждет она. Кто-то должен открыть ей глаза, поэтому я холодно отбрасываю ее эмоции в сторону и говорю:

– Прости, это так не называется. Это не любовь. И даже не вспышка! – Я усмехаюсь. – Я сегодня встретил своего бывшего терапевта. Я не врач, но кое-что в людях понимаю, потому что стараниями отца с детства посещаю мозгоправов. Я описал ей твою ситуацию и поделился соображениями. Знаешь, что она ответила? «Очень похоже на то». Тревожно-амбивалентная привязанность. Точь-в-точь. Как по учебнику. – Я поднимаю руку и загибаю по очереди пальцы. – Потеря отца. Попытка его заменить другим. Попытка стать для него особенной. Единственной. Любимой. Чтобы больше не уходил. Чтобы больше не терять. Привязать к себе.

Я смотрю на нее и вижу, как забегали глаза. Это шаг к победе. Семя сомнения. Карина знает, что в психологии все не так однозначно. Знает, что это может быть правдой.

– А может быть, просто любовь… – говорит она, как будто пытаясь возвести чувства в абсолют. В это нечто необъяснимое, в купидоновы стрелы, в схождение звезд. Я допускаю на секунду эту мысль и смотрю на учителя в ожидании подтверждения, может, он тоже верит в то, что самой судьбой им предначертано любить друг друга до конца дней? Но на его лице что-то другое. Да, любовь, но есть что-то еще. Тень сомнения, страха, вины. Тень понимания того, что все это с самого начала было ошибкой. – Что ты делаешь… – произносит она.

Нависает тишина, в которой слышен только ее плач.

– Зачем… зачем ты это делаешь с нами?

– Не знаю, – отвечаю я. – Я просто использую свои инстинкты. Как ты и хотела.

Она замолкает, понимая, что я только что закольцевал тот путь, который прошел с ней.

Заставить ее сомневаться. Поселить в ней мою правду. Заставить замолчать.

Если бы в дебатах, это был бы шах и мат. Если бы в батле, то контрольный выстрел, от которого уже не увернуться. Если бы жизнь, то удар в сердце. А для меня победа. С привкусом горечи.

Принцессу из игры я выключил. Остался только дракон.

– Я просто хочу справедливости, – говорю я с сожалением. Не ей, а ему.

Возможно, все этим бы не закончилось, если бы я ее не любил. Он это понимает. Понимает, что ошибся, когда отправил любимую и любимую ученицу мне на помощь. Он разбирается в людях лучше всех, но допустил такую очевидную оплошность.

Я понимаю, что пора завершать, но Карина предпринимает еще одну, но теперь уже жалкую попытку напасть. Без гениального ума, без материнской мудрости, без аргументов ритора и без того самого покровительственного, старшесестринского тона, причину которого я не мог так долго разгадать:

– Только и делаешь, что вешаешь ярлыки. Определяешь, что хорошо, а что плохо. Кто назначил тебя судьей? Или врачом. А что ты на других повесил? Что повесил на Джамала?

– СДВГ, – сознаюсь я. – И Валере, и отцу, и Даше, и тебе, и всем, кто вокруг меня, я назначил болезни. Я это делаю всю жизнь.

«Когда сложно, назови каждого своим именем…»

– Когда сам псих, так легче, – кивает она и продолжает, считая, что вдруг нашла, за что ухватится, считая, что сделает мне больно, что на последнем издыхании вырвет победу, ткнув меня в мою ненормальность, которую сама и излечила. – Легче накинуть на всех диагнозы! Так и поступают психи! Для них все ненормальные, кроме них самих!

– Карина… – пытается вмешаться учитель. Но в этом нет смысла.

Она не осознает, что ее инстинкт убийцы больше не работает и, что бы она ни сказала, это больше не сделает мне больно, ведь я полностью открыт. Свободен ото всех оков.

– Да. Назвал, и все стало понятным, – соглашаюсь я. – Я просто по-другому не могу жить среди них. Среди вас. Среди людей[15]. Но когда каждый чем-то болен, когда каждый соответствует какой-то ненормальной норме, странице в учебнике по психологии, коих я перечитал десятки, вот тогда мне более-менее и становится понятно, как жить, чтобы никто не сделал мне больно.

– Ты ничего… не знаешь о любви. О том, что чувствует человек, когда ему пишут стихи. Да, да, – воодушевляется она. – Я хочу прочитать тебе кое-что.

– Не надо, Карина, – влезает учитель почти испуганно. Он знает. Мистер Манхэттен знает, что сейчас произойдет. А она не знает, что своими руками сейчас уничтожит все, что между ними было.

– Я хочу, – говорит она и останавливает его тем же самым жестом, который сделала вчера. Смахнув его рукой, как надоедливую муху. Жестом не ученицы, не дочери и даже не равного. Жестом, который я никогда бы себе не позволил, она отметала его не один раз. Греческая богиня, влюбленная в смертного красавца.

– Прошу тебя, не надо… – повторяет он. Но уже поздно. Она в моей западне.

– Пусть знает, что такое настоящая любовь, – произносит она, готовая нанести последний удар.

В шахматной партии это называется цугцванг.

Она открывает рот, но я успеваю раньше:

– Думал, о жизни все я знаю.

Она смотрит на меня, и я вижу в ее глазах, что только что последний кусок пазла встал на место и вся картина собралась воедино. Все то, что происходило внутри меня все эти годы. Три птицы, пойманные учителем в одну и ту же клетку. Мою мать уже не спасти. Она навсегда поймала сама себя. Она любила его всегда и будет любить до самого конца. Но может, другие две птицы спасутся.

– Но любимая, как птица,

завершаю я стих, который не только моя мать будет считать подаренным только ей, но и Надя, на холодильнике которой он висит рядом с семейными фотками. А что будет с Кариной? Я не знаю. Пуля, пущенная в меня, рикошетом попадает в нее саму.

Прошлое.

Сегодняшнее.

Будущее.

Рифма вечна.

Карина смотрит на любимого мужчину, садится обратно. Бледная. Совсем не такая, какой я ее увидел в первый раз, когда вошел в колледж. Не такая, какой я видел ее на сцене во время дебатов. Больше нет этой энергии, улыбки, уверенности в том, что она изменит этот мир. Нет и острых зубок, длинных ноготков – она больше не противник. Она не слишком взрослая для всех, не старшая сестра. Просто запутавшаяся девочка, которая попыталась залатать дыру внутри себя не тем способом. Как и я.

Карина утратила Эриду. И Светлую, и Темную.

– Мог бы не полениться и сочинить новые стихи для каждой новой птицы, – произношу я. Учитель, закрыв рот рукой, просто смотрит в пол.

Карина встает из-за стола, забирает свои вещи и убегает.

– Карина… – единственное, что успевает бросить он вслед, затем поднимает на меня красные глаза: – Доволен?

Я молчу.

– Доволен?!

– Еще нет, – отвечаю я. – Твоя жена сказала мне, что даже не представляет, через что мы прошли с мамой. Что будет винить себя вечно за то, что разрушила нашу семью. И что ее бы убило, если бы ты ушел… – Еле сдерживаясь, я спрашиваю не про себя, конечно. Со мной все понятно – я расходный материал. Я спрашиваю о своем братике: – Ты о чем только думал? У тебя ребенок! Что ты наделал?! – Я бросаюсь вперед и пытаюсь его ударить, но он хватает меня. Легко, как куклу, и отталкивает.

Я падаю, как и мама упала тогда.

Он не знает, но я видел, как он это сделал. Каждый день я пытаюсь сказать себе, что ничего не видел, что не приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы увидеть, как он сказал то, что сказал, и оттолкнул ее, а она упала. Как он посмотрел на нее и обернулся на расщелину в двери, будто посмотрел в мои глаза, и убежал. А она, вместо того чтобы звать на помощь, лежа там, просила его не уходить к другой. Не бросать семью. И когда она крикнула что-то о ребенке, я вдруг понял, что это она обо мне. Что я существую. Я убежал под любимую кроватку, веря в то, что проснусь и этой реальности не будет. Вернется вчерашняя, в которой все было хорошо.

В которой я…

ГЛУПЫЙ! ГЛУПЫЙ! ГЛУПЫЙ МАЛЬЧИШКА!

…додумался не говорить мамочке о красивой тетеньке, слишком долго целовавшей папу в его кабинете.

До недавнего времени у меня довольно хорошо получалось разделять эту память. Тот, кто был до, – большой и сильный папа, научивший говорить, научивший убивать драконов внутри себя. И другой – злой, непапа. Трус и мерзавец.

– Никто бы ни от кого не ушел… – говорит этот другой обессиленно. – У нас был договор. Это не могло долго продолжаться.

– Так это и есть ваша любовь? Что за любовь такая, когда вы просто договариваетесь перестать… – я вспоминаю черную дверь, за которой они делали черные дела, – делать то, что вы делали?

– Это любовь, Даник. Когда отпускаешь, как бы ни любил… Я понимаю, ты думаешь, что все сделал как надо. Что теперь все справедливо. Но мы и сами все понимали с ней. С самого начала, что все это неправильно. И остановили бы сами. Ты ничего нового мне не открыл, сын. Мы знали, что это ошибка, и договорились.

Я встаю с пола.

– А когда маме изменял, у тебя тоже был договор?

– Я женился на Наде! Все эти годы я любил ее и жил с ней! Я и сейчас ее люблю! – отвечает он, как будто это должно что-то значить для меня.

– Доволен собой? Я тобой доволен, ученик. Это было идеальное выступление. – Он обессиленно мне хлопает, но хлопков не слышно. – Поздравляю. Все как ты хотел: ты нашел свой голос. Ты победил дракона. И ты лучший на «Темной стороне».

Я, вытирая слезы, улыбаюсь.

– Ты пригласил меня на «Темную сторону», чтобы помочь, папа. Да я и есть Темная сторона! – кричу я на него. Он отступает. – Девять лет назад ты создал внутри меня черную дыру, и она меня проглотила. Я никогда не покидал темную сторону.

Он молчит. Самое время перейти к блицу.

Я поднимаю правую руку.

– А Наде ты сказал, что, когда мама умрет, я перееду к вам?

Молчит. Сгибаю первый палец.

– Ты в курсе, что мама умирает в больнице прямо сейчас?

Молчит. Сгибаю второй палец.

– Что ты тут создал? – Я оглядываюсь по сторонам, понимая, что вся его идея – пустышка. Что она не работает. Что «Темная сторона» не избавляет город от зла. Она его излучает. Человек не может высвобождать зло на какой-то площадке. Ведь спор, ярость по своей сути лишь эго. Эристика. Наслаждение. Нельзя опустошить колодец, избавиться навсегда от зла, когда со страстью его высвобождаешь, как и нельзя удовлетворить потребность убивать на войне. Домой ты не вернешься чистым и свободным от своей темной стороны. Ты просто будешь ждать, пока она вновь тебя поглотит.

Учитель молчит. Сгибаю третий палец.

– Ты вообще изменился?

Молчит. Сгибаю четвертый палец.

– Знаешь… Мама всю жизнь говорила, что у нее появился рак уже после того, как ты ушел. Что ты долго не знал. Что она рассказала тебе, когда уже вылечилась. Тогда в первый раз. Врала, потому что любила. И сейчас зачем-то любит. Это обидно… это… – я делаю быстрый вдох, чувствуя, как черное внутри меня прорывается на свободу, – это больно. Только это больно во всей этой гребаной истории. То, что она не видит, какая ты мразь. И сколько бы я ей ни доказывал, она мне не поверит, что ты такой. Она процитирует всю Библию. Она всегда найдет тебе оправдание. Вот это называется любовью, папа. Чистой и абсолютной. Не моя «вспышка» и не ваш «договор». Слепая, но чистая любовь. И с этой любовью она умрет. А ты когда-нибудь ее любил?

Я сгибаю пятый палец, вспоминая о том, что не хочу его смерти. Прямо тут перед всеми. Не будет контрольного выстрела. Я здесь, чтобы донести мысль. Мне тяжело, но я ищу в себе последние силы, чтобы это сказать.

«Если тебе тяжело, назови вещь и скажи, что ты собираешься с ней сделать».

– Итогом дебатов должна быть измеримая истина. Ты больной человек. Я тебя ненавижу, но не отрекаюсь от тебя. Я все еще твой сын, и я хочу, чтобы ты меня услышал. – Он поднимает глаза. – Тебе нужна профессиональная помощь.

По ходу, этот чувак шарит в теме.

* * *

Какой еще Главкон? Какой нормальный человек назовет сына Главконом? Главкон-гондон. Вот апогей моей рифмы. Мастер-рифмоплет. Размышляю о словах «тезис» и «антитезис». Мама и папа. Тезис и антитезис рождают синтез. Я – синтез. Родители рожают меня. Две стороны. Светлая и темная рождают что-то серое, неопределившееся. Две стороны в споре рождают боль. Ссора, конфликт, дебаты, батл, война.

Интересно, что было бы, если бы они умели договариваться. Стороны. Родители на кухне и президенты в позолоченных кабинетах. Люди во всем мире. Если бы садились за стол и спорили бы, используя аргументы и логику, правду и совесть, а не оружие. Если бы рождали синтез.

Если бы мы вернулись на девять лет обратно. На нашу квартиру. Мама сказала бы папе, что все знает, и вместо криков и скандалов они бы оба посмотрели на ребенка, играющего в лего. И поняли бы кое-что важное. Он взял бы ее за руки, и они сели бы за стол в кухне и обсудили бы измену. Нашли бы решение. Синтез. Возможен ли он при измене? Пойти к семейному психологу и найти решение.

Наверное, в некоторых случаях, на длинной дистанции это неисправимо. Не с учителем. Это поломка где-то глубоко внутри. Возможно, откуда-то из его детства. И он передал эту поломку мне. Из-за нее никакой синтез невозможен. Ты просто ломаешь все то, к чему прикасаешься. Мама, я, Карина… мы-то уже сломаны. А Надя? А мой брат? Теперь и их ломаешь.

Вот бы применить какое-то решение для всех. Для всего мира. Так, чтобы ни один ребенок не был проигравшим с самого начала. Как я.

– Суету наводишь?

Оглядываюсь. Джамал смотрит на меня из машины. Рядом с ним сидит Вальтер.

– Спускаю пар… – тяжело дышу я. – Но я работаю над собой.

– Мы можем подождать, если ты еще не все.

Я смотрю на раздолбанную мусорку.

– Я все.

– Тогда погнали.

Я открываю заднюю дверь. Дашка двигается на другую сторону. Сажусь.

Мы едем молча, пока Вальтер вдруг не произносит:

– Похоже, все. Нет больше «Темной стороны».

– И правильно, – говорит Дашка.

– Скучняки будут, – говорит Джамик.

Все молчат, как будто ждут моего мнения.

По дороге попадаются сломанные плакаты, транспаранты с требованием не закрывать очередное что-то.

– Насрать. Я больше и не собирался. С меня хватит.

– Уже можешь отключить пафос, – бросает назад Вальтер.

– Ты уже знатно накидал там, тормози, – добавляет Джамал.

Дашка хихикает, я тоже улыбаюсь.

– Думаю, еще не скоро избавлюсь от этой речи. Прицепилась – не отмоешься.

– Это точно, – кивает Джам. – Горе нам, горе…

Вальтер тянет руку к магнитоле и включает.

– …В связи с чем президент объявил беспрецедентную мобилизацию экономики. Как обозначил министр региональной промышленности Рутнев, необходимо возобновить работу всех запломбированных нефтевышек. Более того, начинать открывать новые месторождения. Приглашать профессионалов со всей страны. Это особенное время для России. Мы должны направить все свои ресурсы, включая не только нефтегазовую отрасль, но и металлургию, на то… – Джамик отключает звук и спрашивает:

– Музыка есть?

Мы молчим. Он включает кумыкский мелодраматичный хит, повествование которого хорошо ложится на другой мелодраматичный хит – бумажный. Про моряка, который пытался измениться ради любимой.

Надо уже дочитать.

– Тут тормозни, – Вальтер указывает на перекресток с барбершопом. Тем самым, на стену которого мы с Кариной клеили приглашения на книжный клуб. Там, где она собиралась мне рассказать, для чего учитель создал «Темную сторону». Там, где за нами поехали ППС во главе с Дашкиным отцом. Петровым, потому что она тоже Петрова. На этом месте Карина в шутку предложила поцеловаться.

В тот момент я не верил, что такое возможно. Что между нами что-то будет. Но ведь было. В другую ночь уверен, что было. Я был близок к поцелую с девушкой мечты. К первому поцелую в жизни. А может, и не был. Может, напридумывал, псих.

А она мне сказала, что у нее есть парень и что я его не знаю. Студент. И не соврала. Я его совсем не знаю. Вечный студент, заочно учится еще на кого-то. Получает третье высшее. А может, четвертое. Чем еще заняться гениальному человеку? Профессор Манхэттен. Секретный агент. Учитель.

– Идешь, мелкая? – спрашивает Вальтер, выходя из машины. – Давайте, педики.

– Эй, если скажешь еще что-нибудь про религию, я оторву твой… – Джам оглядывается на Дашку, – найду что оторвать.

Вальтер и Джамал обмениваются жестами средними пальцами.

Даша вроде как собирается выходить, но, повернувшись ко мне, быстро чмокает в щеку. А потом сбегает.

– Ты обещала дать завтра списать, – говорит Вальтер.

– Неделю без мата. Договорились? – предлагает свои условия Даша, бросив робкий взгляд назад.

– Садись вперед, че как лох, – говорит Джам. Я пересаживаюсь, но мы не трогаемся. Посмотрев на меня, он спрашивает: – Мама в больнице?

– Уже дома. Написал доктор, что она не хотела оставаться в больнице. Именно сегодня.

– Почему?

– У меня день рождения, – отвечаю не сразу. – Уговорила, чтобы ее отвезли домой. Наверно, хочет что-то приготовить… – Устало потираю лицо и выдыхаю. – Я уже не знаю.

– Поздравлять не буду. Какой-то конченый получился день рождения, – говорит он спокойно. Киваю. Все мои дни рождения «конченые».

Трогаемся.

– Все совсем плохо?

– Два месяца. Если повезет, четыре. Не повезет… – Неспособный закончить мысль, я замолкаю. – Что у вас делают в таких случаях? Когда… ну. Когда уже не знаешь, куда обратиться. Когда уже понятно все.

Он направляет указательный палец сквозь обшивку в небо.

– Уповают. Просят прощения грехов. И надеются.

– На спасение?

– На встречу в раю.

– Который не доказать.

– Не-а.

– В который только верить.

– Да.

Мы едем молча пару минут.

– Меня Дашка поцеловала. Ты видел?

– Серьезно?

– Да.

– Что она в тебе нашла…

– Евреи, брат, нравятся девушкам, – говорю я, пародируя дагестанский акцент.

– Серьезно?

– Ты не знал? Мне девушки проходу не дают. – Я начинаю ржать, но хочется плакать. Смеется и он. Громко, больно, но смеемся.

– Шутка за триста. – Он засовывает руку в дверной карман, достает оттуда воду. Читает вслух название: «Святой источник», – пожимает плечами, пьет и передает мне. Я тоже отпиваю.

Машина заворачивает на главный проспект. Вижу на параллельной улице набережную, где я сочинял Карине панегирик.

– Кстати, по ходу, ты особенный, – говорю я.

– Насчет?

– Я вчера на батле говорил, что только отец и ты не повелись на Карину. По ходу, ты один остался в списке.

Он усмехается, но мотает головой.

– Что?

– Я тоже, – сознается он. – Но еще в том году. У нас что-то наклевывалось… но я сразу понял.

– Что?

– Что она думает не обо мне. Что она просто… – Он тычет в мою грудь. – То, что ты говорил. Про пустоту. Ищет, как ее заполнить. Было видно, что она не со мной, а с отцом. Когда умерли дедушка и бабушка, я делал то же самое. Только по-дагестански.

– Это как?

– Дрался, – усмехается он, но качает головой. – И заработал свои предупреждения. Так что если я и особенный, то только потому, что вовремя соскочил и мы договорились на френд-зону.

Я киваю, думая о том, какой же запутанной и хитрой порой оказывается судьба, замысел Бога или этот вселенский хаос. Если бы Джамал ее не отверг, возможно, она не полюбила бы учителя, и тогда ничего этого не произошло бы.

– Еще не прошло? – спрашивает он. – Ну, чувства.

– За день? – отвечаю я вопросом на вопрос.

– Ну, вдруг уже больше ненавидишь, – он пожимает плечами.

– Хочу ненавидеть… но за что? Каждый делает что может. Чтобы не болело. Так что… – Я замолкаю, пытаясь понять, что чувствую. Вдруг что-то действительно поменялось. Но нет. Все по-старому. – Люблю. Очень, – говорю я и понимаю, что опять улыбаюсь, а улыбаюсь, потому что больно и хочется это как-то остановить. Провернуть этот Дашкин фокус – темную энергию в светлую, зло в добро. Грусть в улыбку. Не получается. Может, однажды. Но не сегодня.

– Ну, как говорят, у страха глаза велики. У любви тоже. Ты ей много чего накидал, всяких качеств.

– Она тоже так сказала. Но она именно что такая, – мотаю я головой. – Она действительно… – Я пытаюсь подобрать слово, но не могу. Сидящая внутри меня Наталья Аркадьевна поругала бы меня, если бы я использовал общее выражение, как «хорошая». Идеальной назвать ее не решусь. Выдавливаю только: – Жертва. Как и все.

– Философски. Сократу бы понравилось, – усмехается Джамал. – А меня отчислили, официально, – говорит он, уводя этим мои мысли.

– Дерьмо.

– Пофиг, – он отмахивается.

– Дома знают?

– Пахан поругал. Опять сказал, что я бестолковый. Что как только вернусь, устроит меня в какой-нибудь цех. Но он такой, горячий кавказский мужик. Ляпнет, а потом успокаивается. Через пару дней помиримся. Наверно, буду поступать заново.

– А мама?

– Сказала, на все воля Аллаха, и, значит, в этом для меня благо. Я пропустил мимо ушей, а потом подумал, что, если бы согласился поехать с Загиром, меня бы, возможно, не было уже. Я живой. Хвала Всевышнему. Так что да, мам надо слушать. Вспомни слова Карины.

– Ты о чем?

– Не помнишь ее финальную минуту?

Мы останавливаемся у подъезда.

– Нет… – Я пытаюсь вспомнить, о чем она говорила, помню, что-то обидное, но я сразу выбросил это из головы.

– Про маму. То, что ее не замечаешь. Не обижайся, брат. Но ты как будто живешь дальше. Как будто ее уже нет.

Мне нечего ответить.

– А мое выступление? Я пытался тебе вдолбить, что ценить начинаешь, когда уже все… – Он мотает головой. Злится. – Что ты вообще тут делаешь? Вот прямо сейчас, что ты делаешь? Твоей маме пара месяцев. Почему ты со мной в машине, с Кариной на свиданке, на батлах, зачем ходишь в колледж? Почему ты не с ней? У вас осталось так мало времени!

– Не знаю…

Мы оба выходим из машины. Смотрю на окно третьего этажа. Горит свет. Знаю, что должен идти к ней и обнять ее. Но мне как никогда страшно. Она мне что-то скажет… Результат КТ.

Джамал рукавом очищает зеркало от снега.

– Что будешь делать дальше? Поедешь домой? – спрашиваю я.

– По ходу посмотрим. Будет официальный турнир по дебатам. Может, туда дам газ.

– Не задолбался еще?

– Я же говорил, это наша греческо-дагестанская тема. Мы любим кипиши. Да и вообще, когда я на сцене, как будто живой. Настоящий. Когда споришь с кем-то. По ходу, я поэтому и шел на «Темную сторону», чтобы чувствовать, что живу. У тебя не так?

– Не-а. Мне просто нравилось это чувство, когда ты говоришь что-то и видишь, что в глазах людей что-то меняется. Что ты заставил их поверить во что-то. Даже если на время дебатов. Как будто… знаешь, как будто создал новую реальность. На пять минут. А потом смотришь в глаза зрителей и понимаешь, что они верят. Как будто ты изменил их… Не знаю, как еще объяснить.

– Хорошо звучит. На, – он протягивает мне руку, я тоже, обнимаемся. Как будто делали так всегда. Всю жизнь. Как будто друзья.

Он садится в машину.

– Это было хорошо. Когда ты сказал, что ты и есть Темная сторона.

– Перебор?

– Не, бомба. Прям мурашки по коже. Самое эпичное, что я слышал на «Темной стороне». Этими словами ты ее похоронил. – Он усмехается: – Но ты, главное, сам не верь в это, понял?

Я нагибаюсь к зеркалу с другой стороны.

– Я не подхожу Темной стороне. – Я вспоминаю учителя и добавляю: – Никто не подходит. Мы все светлые и темные. Ситуативно.

– Здесь нужна расистская шутка за триста.

Мы смеемся. Он поднимает с моего кресла наушники.

– Не забудь.

Я смотрю на них и понимаю, что Александре Палне понравилось бы то, что я сделаю:

– Оставь себе.

Надо научиться слышать себя, а не заглушать.

Джамал уезжает, я смотрю в темноту подъезда, которую надо преодолеть, чтобы оказаться на свету, с мамой.

Прям метафора на всю мою жизнь.

Стучусь, она открывает. Я обнимаю ее. Она говорит что-то про ужин и идет на кухню, держась за стену.

Вхожу в комнату и сижу там минут двадцать, просто глядя в окно. Мама что-то спрашивает, а я отвечаю либо да, либо нет. Думаю о том, как задать страшный вопрос.

Она входит в комнату, а я обнимаю ее еще раз, говорю то, что не говорил очень давно. То, что как бы само собой разумеющееся.

«Если тяжело, назови вещь и скажи, что ты собрался с ней делать».

– Я тебя люблю. Очень.

Я извиняюсь за то, какой я есть. За то, что не с ней, а когда с ней, то все равно в своем мире. Мама отвечает, что любит меня ровно за то, что я такой, какой есть. И за то, что я добрый и хороший парень, несмотря ни на что.

Вспоминаю слова учителя: «Ты, Данила, добрый парень. Я это знаю, потому что твоя мать не могла воспитать тебя другим, и, что бы ты у нас ни нашел, ты найдешь способ использовать это правильно».

Хорошо, что мамы не было там. Хорошо, что она не видела мою темную сторону. Ту, что я нашел внутри себя и сегодня использовал… так, как использовал.

Я собираюсь обещать, что теперь буду с ней всегда, все время, что ей отведено. Она меня обнимает и целует в макушку.

– Как анализы? – наконец спрашиваю.

Она берет меня за руку и ведет на кухню. В тот день восемь месяцев назад, в Кинешме, она сделала то же самое, когда болезнь вернулась, и тогда она назвала мне срок.

– Садись, – говорит она. Ставит тарелку с пловом и кучу зелени.

– Ма. Тебя отвели на КТ?

Она замирает у окна, ко мне спиной. Слегка вздрагивает. Поворачивается, сдерживая слезы.

– Что? – Я встаю со стула.

– Дима звонил.

– Что… что ему было нужно?

– Спросил, чем может помочь. Сказал, что возьмет на себя все медрасходы, квартплату, вообще все.

– А ты?

– Конечно, отказалась.

– Правильно, – киваю я и, не выдержав, добавляю: – Пусть идет к черту.

Мама мотает головой.

– У него семья. Твой братик. У них своих куча трат. Да и мне тоже больше не надо денег.

– Почему?

Она молчит.

Я знаю этот взгляд. Знаю, что сейчас она скажет: что ей осталось недолго и что она просто хочет знать, что у меня все будет…

– Тридцать процентов, – едва слышно произносит она.

– Тридцать… – Я падаю на стул. То, что оставалось во мне живое, летит куда-то вниз, во тьму. – Они же говорили, максимум двадцать процентов роста. Они же говорили… Почему так быстро?! Надо было пить то, что они говорили! Надо делать то, что говорит врач, а не придумывать свое лечение, поливая овощи святой водой!

Я сбиваю зелень со стола. Мама в слезах мотает головой, продолжая закрывать рот рукой. Другой берет меня за руку и пытается усадить. Но мне не хочется успокаиваться.

Оставь в покое кулачок!

Пусть сдохнет червячок!

– Минус…

– …

– Что?

– Минус тридцать процентов.

Я смотрю на нее с открытым ртом. Пытаюсь что-то сказать.

– Диета? – выдавливаю я.

– Просто инструмент, – мотает она головой опять. – Ты знаешь кто.

«Ему стоит сказать: "Будь" – и это происходит».

Слышу стук в дверь. Продолжаю смотреть на нее, сжимая ее руки.

– Открой, – говорит она, мягко улыбнувшись. Она знает, кто там, за дверью.

Я медленно иду к двери.

Еще один стук.

В ту ночь, когда мама меня звала, я не подошел к двери. Но теперь я готов, и если там человек, считающий себя моим отцом, то я сожгу все, что между нами, все раз и навсегда.

Я тяну за ручку.

– Ге, – произносит маленький рот с улыбкой на два зуба сверху и два снизу.

– Привет, – говорит Надя, а затем сбивчиво добавляет: – Извини, что так поздно. Надо было предупредить. Дима сказал, что Лена была в больнице. Мы просто… пришли ее проведать. Можно? – тихо и осторожно спрашивает она.

– А где он?

Я смотрю ей за спину в поисках дракона.

– Уехал по какому-то важному делу. Так сказал, – виновато улыбается она. – Он был какой-то задумчивый. Мне так показалось. И еще сказал, что ты победил. Я тебя поздравляю! И еще вот.

Она протягивает мне пакет. Судя по форме, там торт.

– Дима хотел устроить праздник после вашего турнира. Еще утром заказал. И потом написал мне, что ты победил. Я еле успела написать там «Чемпион». Так что дважды поздравляем!

– Я…

– Ге, – повторяет Слава, указывая пальцем на мой нос.

– Даник, кто пришел? – Мама выглядывает из-за угла.

– Это… – Я растерянно замираю. – Надя. И… Слава.

– Твой брат? – улыбается мама и, протянув к ним руку, говорит: – Заходите.

Я провожаю их взглядом. Выглядываю в подъезд, вниз, на всякий случай. Вдруг он там, во тьме. Если он и там, то пусть там и остается.

Закрываю дверь.

Аккуратно заглядываю на кухню. Они разговаривают. Слава строит маме глазки. Знакомые ей, но чужие глазки. Мои. И его отца.

А я, хныкнув, вытерев глаза, спрятав дрожащий рот, смотрю на то, как вопреки всему происходит чудо. И оно не только про состояние мамы. Это третья битва, в которой она победила. Впереди могут быть еще. Я не знаю. Чудом ощущается другое. То, что плохие решения одного человека каким-то образом все равно привели к тому, что происходит прямо сейчас в съедаемой опухолью кухне: что мы все оказались тут. Вместе.

На одном из батлов я сказал, что, если бы был выбор между жизнью и смертью, я бы предпочел жить. Даже зная, через что мне в итоге придется пройти. В тот момент я, конечно, соврал. Иногда я не хотел. Но прямо сейчас, беря на руки своего брата, смотря на сдерживающую слезы мать и Надю, надеющуюся на искупление, могу сказать…

«Когда сложно, назови эту вещь и скажи, что ты собрался с ней делать».

Это жизнь, и я хочу ее жить.

Да. Я бы предпочел жить. С людьми, которых я люблю и которые будут любить меня. Хотя я не знаю, за что можно любить меня.

– Ге. – Он смотрит и ждет чего-то.

– Ты ему нравишься, – говорит мама.

– Он полюбил Данилу сразу.

Я смотрю в его глаза и понимаю, что заполняется пустота внутри меня.