Ночью не могу уснуть. В голове то и дело сталкиваются товарняки, груженные чемоданами с моими мыслями. После столкновения они, мысли, рассыпаются во все стороны. Затем собираются обратно, будто после взмаха магической палочки. И все по новой.

Думаю об отце, из этого вытекают мысли о Джамале, точнее, осознание того, что мы больше не друзья. С другой стороны, и дружили мы, потому что отец дал ему такую задачу, и Джамал прекрасно ее выполнил.

Только сейчас я понимаю, что друзей совсем не осталось. Ловлю себя на мысли, что хочется обвинить всех, кроме себя. Да. Это все я. Дружбу, любовь – сжег все подчистую. Начинаю злиться на Карину, ведь у меня действительно не было шансов в нее не влюбиться. Она, как моя неназванная старшая сестра, снисходительно улыбалась, похлопывала по плечу, слушала дурацкие шутки. И все же иногда смотрела в мои глаза так, будто бы давала понять, что шанс есть. В ту ночь что-то было. Я уверен. Или не было. Не уверен. Лежу как неудачник и в четыре часа утра вновь прокручиваю эту сцену. В нее добавляются детали: мы держались за руки, а может, не держались. Она сказала что-то не вслух, губами, а может, и не сказала. А может, ее вообще там не было, а я сидел один. Да и вообще большинство из моих воспоминаний с ней выдумки или приукрашенные настолько, что давно утратили связь с реальностью.

Старшая сестра и глупый братишка… А еще отец – Дмитрий Наумович. Прям святой. Отец всех птичек с поломанными крыльями.

И вновь я прихожу к началу. Снова отец, Джамал и Карина.

Я просыпаюсь в обед, голова трещит, будто и не спал. Одновременно помню и не помню все, что мне снилось. В моем сне были все: и родители, и бывшие друзья. Там вроде был какой-то сюжет, я бегал по ночному городу, все это время пытался что-то решить, кого-то спасать, периодически сталкиваясь с каждым дорогим мне человеком.

Уже в ванной мне вдруг вспоминается то ли еще один сон, то ли конец того предыдущего: я нахожусь с кем-то на мосту. Я чувствую, что люблю этого человека, но кто он – понять теперь не могу. Кажется, Карина, ведь я запомнил ее колечко с сердечком, которое она сняла и спросила зачем-то, хочу ли я примерить. Потом мы пытаемся поговорить. Я пытаюсь то ли объясниться, то ли извиниться за что-то, но не получается. Затем я делаю это снова и снова. А потом мы каким-то образом оказываемся на лестнице. Человек идет вниз и предлагает мне идти за ним, а я смотрю на ступеньки и понимаю, что не пойду никуда, а если пойду, то оступлюсь. А этот человек все кричит и кричит откуда-то снизу. А я стою, точно зная, что эти гребаные ступеньки меня погубят. А потом понимаю, что этот человек откуда-то из темноты, с нижних этажей, зовет на помощь. И начинаю плакать, истерить и говорить, что знал, что все так случится, и почему тот человек внизу меня не послушал.

И все это под реальный эфир радио «Призыв души и сердца», которое, видимо, было включено мамой с самого утра.

Нахожу ночное сообщение от отца с просьбой не рассказывать маме о последних событиях, да и вообще беречь ее от негатива любого вида, включая ленту телеги. Я думаю, как бы мне избавиться от этого радио…

Звонит телефон. Неожиданно Джамал. Я не отвечаю на вызов. В теории нам надо многое обсудить: моего отца, Карину, драку. Столько классных тем, которые могли бы увлечь лучших друзей на целую неделю. Но мы больше не лучшие друзья. Да и не друзья. Да и не.

Он звонит еще раз.

– Дорогой, телефон, – подсказывает мама из кухни.

Я наконец отключаю звук и отбрасываю аппарат на диван, но он еще не успевает приземлиться, как я передумываю. Хватаю его и отвечаю:

– Да.

– Ты дома? – сразу спрашивает он.

– Да.

– Кое-что хочу показать. Выскакивай.

– А… – Я подхожу к окну и выглядываю. Белая дядина «веста» стоит у подъезда. – Сейчас.

И он сразу отключается.

Я смотрю на телефон, затем на машину. Дверь открывается, он выходит и садится на самодельную скамейку – доску, вбитую между двумя стоящими рядом деревьями.

Выглядит так, будто меня вызывают на стрелку, само собой, чтобы побить. И хоть в целом это маловероятно, но то, что сегодня вечером мы будем с Джамалом соревноваться за звание чемпиона «Темной стороны», наталкивает на определенные мысли. Его эмоциональное состояние не лучше моего: возможное отчисление, смерть двоюродного брата, арест дяди. Тяжело тут не съехать с катушек.

– Куда собрался? – спрашивает мама, глядя, как я натягиваю джинсы.

– Погуляю с другом.

– С Джу-у-у…

– С Джамалом.

– А, хорошо. Я приготовила тебе…

– Я не голоден, – отрезаю я и, обходя ее, иду к двери.

Закрываю. Смотрю на ступеньки. Хватаюсь обеими руками за грязные перила и спускаюсь вниз, будто альпинист, держащийся за трос. Смешно. Вчера был звездой батла, сегодня пытаюсь осилить чертов обоссанный подъезд.

– Прыгай, – говорит Джамал сразу, как я оказываюсь рядом. Без рукопожатия. Мы трогаемся. – Спасибо, что вчера впрягся, – говорит он без улыбки. Мы выезжаем на главную дорогу.

Мне хочется сказать что-то про то, что нельзя бросать друга в беде, но этот парень уже мне не друг.

Мне хочется сказать, что в моем поступке нет ничего особенного, ведь так поступил бы каждый нормальный человек, но я никакой не нормальный человек. И впрягся тут скорее «Мартин Иден».

– Как дядя? – спрашиваю я.

– Все разрулили. Нормально. Я тебе говорил, что у меня было два предупреждения за драки? – спрашивает он.

– Несколько раз.

– Знаешь, за сколько предупреждений отчисляют?

– Нет.

Джамал показывает два пальца.

– Твой отец за меня впрягся. Накидал комиссии на уши столько всего хорошего про меня, чего было и чего не было. Рассказал стандартные ля-ля про Кавказ, про горячий нрав. У меня тогда умерли по очереди дедушка и бабушка. Ебаный ковид, – бросает он под нос. – Но ин ша Аллах, они в раю, так что… – пожимает плечами. – Однажды пахан на маму руку поднял, я полез их разнимать. Крики-истерики. Пиздец была ночь. Но он обещал бросить пить и три года уже ни капли. Это я про что? А, когда пахан бушевал, мама меня отправляла в село на пару дней, пока он не протрезвеет.

Вспоминаю, что и отец Карины делал то же самое: увозил дочь «отдыхать», пока маме не станет лучше.

– Так что пару раз в месяц я получал бабушкины пирожки… – Он усмехается не очень весело. – Шутка за стописят. Короче, в то время я был чуть без тормозов. А Дмитрий Наумович… – Джам отпускает руль и руками будто лепит большой снежок, – собрал меня заново. Я обещал комиссии, что буду участвовать во всех активностях, вписался в дебаты, в долбаный КВН и однажды танцевал лезгинку в актовом. Такая суета… – Мы выезжаем почти за город.

– Куда едем?

– Чуть дальше возьмем. А то палевно будет, – отвечает он пространно.

Палевно? Для кого? Для чего?

На перекрестке мы замечаем человек двадцать, стоят у ворот в какую-то промзону. Вроде не шумят, но транспаранты держат. Проезжаем рядом, провожаемые недобрыми взглядами.

– Кажись, свалку закрыть собрались, – делится соображениями Джамал.

– Их же обещали не трогать.

– Ну сам знаешь. Обещание такая штука… – Мы сворачиваем в совсем уж бедный квартал. – Пару месяцев назад твой отец позвал меня к себе и попросил кое в чем помочь. Сказал, что приедет «сложный пацан» и было бы хорошо, если я, такой веселый, помогу ему адаптироваться. Он не сказал, что ты его сын. Если тебя это интересует – я не знал.

– Хорошо, – киваю я.

– Бля, вот я болваном, по ходу, был, когда лечил тебе за него. Рассказывал, какой он четкий мужик. Его же сыну… – усмехается он. – Ты лучше всех знаешь, какой он.

Джамал даже не представляет сейчас, как он прав.

– Надо тебе эту шляпу рассказывать про то, что кентовали мы по чесноку с тобой?

– Не-а, – мотаю головой. Я и так знаю, что дружили мы, потому что дружили.

– Хорошо. Просто не по кайфу, если ты будешь думать, что я, как какой-то черт, все время притворялся. Не. Я сразу просек, что ты нормальный, только чуть… – Он приставляет палец к виску, подбирает слово, но я его опережаю:

– Сумасшедший?

– Да. Но все мы такие, у кого жизнь через одно место прошла. И Карина тоже… – Он бросает на меня взгляд, давая понять, что помнит мой бразильский сериал о безответной любви. – И Валера. Сука, как тяжело это делать…

– Что?

– Все время оправдывать этого долбоящера.

– А зачем оправдывать?

– Ты знал, что его пахан не только алкаш, но и скин.

– Скин?

– Ну, скинхед бывший. Русский марш, туда-сюда. Говорят, он пытался тут создать что-то типа ячейки под видом футбольных фанатов. Но вместо того чтобы прессовать кавказцев, начали они с грабежа пары магазинов. Один день пришли менты и всех их – двадцать мужиков – перевернули. И они растворились.

Я вспоминаю отцовского лысого друга. С виду мужик вроде нормальный, но в нем было это, что-то такое про то, что «дошли до того, что умный пацан работает на этих».

– И вот слышу я эту хуйню про чурок и ослоебов и думаю: своими словами Валера это говорит или наслушался с детства про Россию для русских? И, сука, пытаюсь все время его оправдывать. Если мой пахан бухал пару лет, то его – всю жизнь. Еще и нацик, и хрен знает что еще. Короче, я пытаюсь найти оправдание Валерке. Но иногда тяжело идет… Короче, все мы ебнутые. Тока по-разному.

Действительно, всех нас можно оправдать, но отцу, откуда ни подступись, оправдания не находится.

«Мы не выбираем, чувствовать или нет».

– Только у Дашки все нормально, – произношу я. – Говорит, папа не бухает и каждые выходные всей семьей проводят.

– Врет, – холодно отрезает и этот кусок надежды Джамал. – Пару лет как сидит ее отец за разбой. Мог быстро выйти, но кого-то грохнул там, и пошло-поехало. Теперь сидит пожизненно. По ходу, решил корни пустить. Какой-то весомый теперь. Так что никто не знает, какое было у Дашки детство.

– Но я видел ее с отцом.

– Это отчим. Может, он нормальный, не знаю. Но в этом для всех нас, по ходу, какой-то урок.

– Какой?

Джамал пожимает плечами, а потом говорит:

– Не знаю. Ну, может, то, что вот так и надо, как Дашка и ее мама. Просто взять и отрезать лишнее. Даже если это отец. У всех своя жизнь. Он выбрал тюремную жизнь. Подарки пытается ей впаривать, айфоны всякие, вот такие скрутки с бабками, – он показывает пальцами кружок размером с теннисный мяч. – Прикинь, из тюрьмы указания дает своим корешам в городе бабки ей подсовывать.

– А че Дашка?

– Ничего. Ни рубля не взяла. Даже знать не хочет о нем. Я же говорю, если что-то отрезаешь, то только так.

Я тоже так делал с отцом. Не отвечал на звонки и подарки не брал. Но не знаю, хватило бы у меня сил отказаться от кружков с бабками, как Дашка. Но она робот. Милый, но странный робот. И кажется, гораздо более умный человек, чем я.

Мы заезжаем в переулок и останавливаемся перед толстенной трубой, от которой идет пар. На лобовое стекло падают редкие снежинки. Джамал смотрит на время.

– Кстати, насчет Загира. Кого-то из тех арестовали. Говорят, расстреляли его и в реку, – спокойно констатирует Джамал. – Был там утром. Катера, водолазы. Пока не нашли тело.

– Мне жаль.

– Его просто слили из уравнения. Обычная схема. Одним карманом меньше. Все довольны. Ну, – он пожимает плечами, – тут раз в месяц за городом перестрелки. Знаешь, даже нашим легче стало, потому что он… ну ты сам видел его.

Я киваю.

– Знаешь, в детстве он нормальный был. Бля, такой здравый старший братишка. Все его уважали, потому что был сыном настоящего бандита, убитого за серьезные темы. Я хвостом за ним тащился, типа, тоже, мол, такой в ролях. О нем даже шел слух, мол, его тоже грохнуть надо, чтобы он кровную месть не начал. Может, сказки… – Он усмехается. – А потом как обычно… связался с какими-то нариками, и пошли-поехали мутные схемы. С дома вещи воровал, ставки, телки. А потом его тупо прогнали, и он тут к нашему дядьке прицепился. Вначале помогал, какую-то пользу делал, а потом опять нашел «своих» и пошел по второму кругу. Знаешь, сука, странно чуть. Все равно скучаю. Веселый был. Он уже конченый был, но всегда есть вариант, что Аллах тебя простит. Всегда есть шанс, даже на последнем вздохе…

Он замолкает. Я просто киваю в ответ. Интересно, каким будет мой последний вздох? Скорее всего, буду по привычке проклинать отца.

– Ладно, – выдыхает Джамал. – Мы приехали. Я не… – начинает он мямлить. – Ну, короче, я не уверен, что должен это делать… блядь… – Он слегка бьет кулаком по рулю.

– Что…

– Тормози, – перебивает он, опустив голову на руль и подняв указательный палец вверх. – Дай подумать еще раз. Все утро думал, а теперь туплю. – Он выдыхает так, что губами издает звук вертолета.

Отрывается от руля, снова проверяет время, затем почти испуганно смотрит на меня, будто пытаясь понять, что со мной будет после того, как он сделает то, что задумал. На секунду перед глазами возникает картинка, как он вынимает нож и бьет меня им несколько раз.

Допускаю такое, если он все знает.

– Знаешь, есть такой расклад, когда ты в любом случае в проигрыше? Бывает win-win, а у меня пиздец-пиздец. Я пытаюсь понять, как сделать все правильно… но это сложно. Если сделаю, тут все проиграют.

– Да что происходит? Что стало? Скажи как есть.

– Скажу – тебе будет очень плохо. Не скажу – совесть сожрет.

Он трет лицо руками, с такой силой, будто собирается сорвать кожу. Пытается взбодриться.

– Ладно. Смотри через дорогу, красный кирпич. – Он указывает пальцем на старое трехэтажное здание. С виду будто жилое, но во всем своем виде дремучее. Подъезда нет, но в центре черная и, видимо, бронированная дверь, как-то не очень подходящая по стилю. Окна деревянные, будто столетней давности, а дверь бронированная. Джамал добавляет: – Всегда в одно и то же время, в один и тот же день.

– Что?

– Просто смотри.

Мы молча следим за входом пару минут. Снега падает все больше, и Джамал включает дворники.

Рядом со входом тормозит машина. Такси. Из нее выходит девушка, на ней пальто, платок и большие солнцезащитные очки, скрывающие глаза, а на лице медицинская маска. Девушка подходит к двери, нажимает на кнопочку, что-то произносит, дверь открывается, она заходит, дверь закрывается.

– Узнал? – спрашивает он.

– Что это за место? – сразу иду дальше. Ведь мы оба понимаем, что я бы ее узнал даже с расстояния в километр, какую бы маскировку она ни напялила. – Что она тут делает?

– Смотри, – говорит он. – Мы с тобой договариваемся. Я тебе говорю, а ты обещаешь не делать тупых вещей. Так?

– Просто скажи мне, что она тут делает… – завожусь я.

– Эй! – вскрикивает он, заставляя меня отвести от чертовой двери взгляд. – Ты у нас ни в кого не веришь, поэтому клянись своей мамой, что ты. Ничего. Не сделаешь.

Я молчу. Мама скоро умрет, и клятва станет недействительной.

– Клянись, и тогда я все расскажу.

– Да, – говорю я.

– Блядь, скажи «клянусь мамой»! Скажи, чтобы я услышал!

– Клянусь мамой! – кричу я. Он молча смотрит пару секунд, будто, как та, что вошла в дверь, способен определять ложь.

– Хорошо, – говорит он, затем направляет на меня почти угрожающе указательный палец, – ты обещал.

– Обещал, – киваю я.

– В городе таких точек несколько. Ты уже знаешь, что мужики тут в последнее время чуть на нервах… – начинает он, а меня уже сейчас, после этого начала, тошнит. Я бегу впереди его мысли и понимаю, что ни один сценарий после такого начала не сулит ничего хорошего. – И им надо расслабляться. И они…

Я открываю дверь и выблевываю то, что съел еще когда-то вчера.

– Ну что за суета… – выдыхает он себе под нос.

– Она… – пытаюсь я что-то сказать, но начинается второй раунд выворачивания меня. Ничего не выходит. – Она проститут…

– Нет, блин, садись. – Он хлопает меня по спине и потом затаскивает обратно. Открывает бардачок и бросает мне на колени упаковку с салфетками. – Тут другое.

– Я пойду туда… Я…

– Не-а! – вскрикивает он и этим пробуждает меня. – Ты обещал! На меня смотри! – рявкает он, и я подчиняюсь. – Ты обещал. Ради мамы. Так? – Я киваю. – Тут. Другая. Суета, – объясняет он, чеканя слова. – Другая, понял?

Я просто киваю, на мгновение опять бросив взгляд на здание.

– Да, там мужики расслабляются. По-разному. С телками, конечно. Но еще они сдают комнаты. Сам знаешь зачем. – Он проверяет телефон. – Ровно пять минут прошло. Они так шифруются.

– Мужики? – растерянно уточняю я.

– Любой: кому надо, тот и снимает. Теперь смотри опять.

Перед глазами бегут кадры, отвратительные, мерзотные, извращенские.

В этот момент раздается сигнал телефона Джамала, а затем мой, и наверняка еще сотни тех, кто состоит в группе участников «Темной стороны». Отец подтверждает, что финал между Маугли и Победителем драконов состоится сегодня. Просит всех одеваться теплее, так как ожидается не только похолодание, но и отключение отопления в школе в связи с ремонтом труб. Шутит про то, что не сомневается, что горячий финал согреет всех. Ну и желает участникам – мне и Джамалу – удачи. Смешно. Если б он знал, что соперники сейчас сидят в одной машине и следят за его любимой ученицей.

Джамал поднимает глаза на меня, а я на него.

– Готов? – спрашивает он то ли про батл, то ли про то, что я должен увидеть.

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за угла выныривает парень в спортивном пуховике, из-под капюшона выглядывает кепка. Штаны тоже спортивные, в полоску. Очки черные тоже на месте. Такой полуспортсмен, полубандит. Ну или гопник.

Подавшись вперед, я жду эту секунду, пока дворники сметут очередной слой снега с окна. Понимая, что первый взгляд может быть обманчивым, вытираю рукавом запотевшее окно и прицеливаюсь взглядом еще раз. И в этот момент, узнав этого парня, понимаю, что ничего неожиданного в этом нет. Я будто знал с самого начала. Карина и ее парень, которого я не знаю. Соврала. Смотря мне в глаза. Я знаю этого студента.

Он так же тычет пальцем в домофон и тоже произносит, видимо, кодовую фразу. Входит внутрь.

Джамал долго молчит, ожидая моей реакции. А я долго молчу, потому что мне нечего сказать. Растущая черная пустота упирается в ребра и пытается раздуться еще немного.

– Хватит рифмовать. Узнал? – спрашивает Джамал.

Я молчу.

– Это…

– Я понял, – говорю я спокойно, видимо как-то сразу выискивая Карине оправдание. Так ведь сказал Джамал? Надо искать оправдание. Тем более ей. Ведь своим виноватым взглядом вчера она все мне сказала. Дала понять, в чем облажалась передо мной. Гораздо больше, чем однажды мне улыбнулась.

В секунду через меня пролетает сотня вопросов, на которые находится такая же сотня ответов. К ней у меня вопросов больше нет, но есть к нему:

– Как давно ты знаешь?

– Зачем тебе, как давно. Знаю, и все.

– Как давно? – спрашиваю я громче, слыша поступь гнева в ушах и в груди.

– Давно.

– Если знал, почему не сказал, когда я собирался позвать ее на свидание?

– А что бы я сказал? Не зови. У нее уже есть один и у тебя нет шансов? Я знал, что она тебя сбагрит, и это было нормально – девушка багрит парня. Со всеми случается, – пожимает он плечами. – Жаль, что сразу не сбагрила. В первые же дни. Чем создавать лишние… – он не находит, как закончить предложение, – движения. Зачем близко дружить, если знаешь…

«Мы – жалкие неудачники – влюбляемся в вас, как только вы нас замечаете», – подумал я.

Я снова смотрю на черную дверь, за которой прямо сейчас происходят черные, грязные дела, губящие жизни не только их. Она прижимается к нему, он целует ее, раздевает, шепчет на ухо мерзости, и ей это нравится.

– Ее отказ был просто вопросом времени, – завершает мысль Джамал.

– Ты должен был сказать! Ты должен был! – Я смотрю на дверь. – Сука! Сука! Ты должен был сказать! – Я привстаю над ним, толкаю и бью что есть мочи его по плечу. – Ты должен был сказать! Блядь! Ненавижу! Ненавижу! Сука! – Я реву, я кричу.

Я останавливаюсь. Он не защищается. Я плачу. Он сидит, поджав губы и направив влажные красные глаза туда. Он знает, что там происходит. Давно знает. А может, и все знают, кроме меня.

– Я же говорил… Пиздец-пиздец, – бубнит он себе под нос. – Зря рассказал.

– Сегодня «Темная сторона», – говорю я, глядя в пол. – У нас был договор. Без пощады. Помнишь?

Он не смотрит на меня, но кивает, вытирая влажный нос рукавом.

– Я тебя уничтожу. – Я выхожу из машины, произношу: – Готовься.

* * *

Я стучусь, но мама не открывает. Вспоминаю то, что показал Джамал. Хватаюсь за ручку, дергаю ее что есть сил. Успокаиваюсь. Надо держать себя под контролем. Это уже случилось. Не сегодня. Ничего не изменить. Надо двигаться дальше.

Как только я принимаю положение дел, всплывает воспоминание. Наш последний с мамой договор. Если она не открывает после трех стуков, значит, приняла новое лекарство, предварительно закрыв дверь на ключ. С помощью ключа я и вхожу.

– Попробуйте, дорогие мои. Попробуйте. Возьмите ручку, тетрадь, блокнот, альбомный лист. Возьмите что угодно, на чем можно написать, и напишите свои цели! Напишите свои мечты!

Я сразу проверяю кухню. Отлично. В этот раз она все проконтролировала, ничего подгоревшего, ничего затопленного. Мой завтрак прикрыт тарелкой и ждет меня.

– И что же?! Что же оказалось у вас в списке? Машина? Квартира? Телефон? Одежда известных брендов? Что же в списках, ради которых вы живете сегодня?! Что же там?!

Я прохожу дальше. Вхожу в комнату. Мама спит. Шприц, жгут, вскрытая ампула, пакет с лекарствами. Все рядом.

Взметается дырявая занавеска.

– Блин…

Я быстро подхожу к окну и закрываю его. Трогаю маму. Замерзла, но лоб горит. Достаю из шкафа покрывало и укрываю ее. Рука сползает с груди, кулак расслабляется, и оттуда выпадает золотая цепочка с крестиком.

– Да, дорогие мои! Вы поняли. Вы все поняли. Какой же никчемной является жизнь тех, кто стремится к этим материальным благам. Так не может продолжаться!

– Заткнись! – Я вскакиваю на ноги и бью радио ногой. Аппарат падает за кровать, издает что-то похожее на скулеж из динамиков и, удержавшись на питании, продолжает работать.

– Даник… – говорит мама. – Даник…

– Я тут.

Она еле открывает глаза. Я сжимаю ее молодую старую руку. Вены, кости, сухожилия.

– Дорогой, не кричи…

Она с трудом протягивает ко мне свою руку. Я помогаю ей приложить ладонь к моей щеке.

– Как ты? Тебе плохо? – спрашивает она.

– Мне… – еле выдавливаю я. – Не очень хорошо.

– Часики тикают, дорогие! Возьмите этот список и запишите над ним одно слово. И слово это – вера! Вера!

– Попей… попей… розовые.

– Мне хуже.

– Тогда желтенькие…

– Хочу черные. Но они закончились час назад.

– Так быстро…

– Дни были… не очень. – Вспоминаю о просьбе учителя не говорить ей ничего плохого. Я прикладываю руку опять к ее лбу. – У тебя жар.

– Болезни приходят, болезни уходят, зайчик. Так бывает в жизни.

В отличие от самой жизни. Жизнь просто уходит. Я, вероятно, ничего не знал о смерти до плохой новости, теперь кое-что понял. Если жизнь и уходит, то это заметно не в весе. Не в состоянии волос или кожи. Заметнее всего она уходит из глаз.

– Вы должны прямо сейчас ответить на главный вопрос! Больше нельзя это откладывать! Жизнь не вечна! Так встаньте же!

Я встаю и иду в кухню за чем-нибудь, чтобы сбить температуру. Разворачиваюсь. Мама сбрасывает с себя покрывало.

– Встаньте прямо сейчас и подойдите к зеркалу!

Она опускает ноги на пол.

– Мам, что ты делаешь?

Я подхожу к ней, пытаясь вернуть на диван, но она сопротивляется.

– Я должна… я должна… – говорит она через одышку.

– Так встаньте же с колен и посмотрите на себя!

Я пытаюсь ее укрыть, но она отбивается.

– Я должна встать… – начинает она плакать. – Ради него.

О ком она? О Боге? О проповеднике? Или о нем. И то, что она тянется рукой к крестику, подаренному им, ничего мне не подсказывает. Наоборот, это может быть любой из них.

– Я должна встать! – Она пытается стучать по моей груди кулаками.

– Ма, ты не понимаешь, что делаешь…

– Нет! Я должна! Я должна встать с колен! – ревет она, мотая головой в стороны, как ребенок. Я хватаю ее за руки, прижимаю к себе.

– Тут-тук… червячок… – еле выдавливаю я из себя. – Разожмите кулачок… – Она останавливается. Прислушивается. Я вижу, что она заметила меня. Вспомнила. – Тук-тук. На улице… дождик… – добавляю я дрожащими губами. – Я совсем уже промок…

На меня капает ее слеза. Затем еще одна. И еще.

Теперь промок и я.

Она меня отталкивает. Пытается встать. Я перестаю ей мешать. Шатаясь, поднимается. Держится за стену и, прихрамывая, плетется к шкафу с зеркалом. Тень моей мамы. Бубнит:

– Должна… встать. Должна…

– Это вы. Видите себя в отражении? Вы достойны большего! Вы достойны всего! Не в этом мире, так в другом! Вы получите все! Покайтесь сейчас же! Пусть уйдет все и останется последняя капля жизни!

Хватаю радио, выбрасываю в окно. Оно успевает сказать:

– Пусть последняя, но чистая крупица!

Мама падает.

Телефон. Скорая. Больница.

* * *

– Ваша мама истощена, но все обошлось, – произносит мужик в белом халате. – Мы поставили капельницу. Скоро она придет в себя. За эти три недели она сильно изменилась. Минус тринадцать килограмм. Может, вы расскажете, что происходит? Она молчит.

– Диета, – объясняю я. В конце коридора две медсестры шутят о чем-то и смеются. Как можно смеяться в больнице? Там за стенами люди умирают. Почему эти дуры смеются?

– Какая диета?

– Не знаю. Она давно уже изучает это все. Перестала есть сладкое, все из теста. Потом перестала мясо и молочные продукты. Только зелень, что-то из рыбы. А потом вообще перестала. Сказала, что будет на воде две недели.

– Я слышал про такие эксперименты, но не в ее случае. В таком состоянии очень рискованно пробовать подобное. Она должна держаться выписанного ей плана…

– Продлевать жизнь, – перебиваю я. – Знаю я про ваш план.

Он собирается что-то ответить, но останавливается. Смотрит в окно. Там по тропинкам расхаживают пациенты и их семьи, оставляя следы в тонком слое снега.

– Как тебя зовут? Прости, я забыл.

– Данила.

– Данила, то, что пьет твоя мама, – это очень сильные лекарства. Они влияют не только на физическое состояние, но и на сознание. Что-то притупляет боль, что-то улучшает настроение. И наоборот. С лекарствами нельзя играться.

– Она меня не слушает.

– Ладно. Мы попытаемся что-нибудь с этим сделать.

– Сколько ей осталось? – спрашиваю прямо. – Скажите как есть. Мне это важно.

– Сейчас тяжело…

– Мне важно, – говорю я холодно. – Есть уже точный день? Я должен знать, когда собрать вещи и переехать к отцу. – Мои губы дрожат. – Надо заказать машину…

– Данила, – говорит он, положив руку мне на плечо.

– А потом еще похороны… у вас есть контакты? – тараторю я. – У вас же тут только те, кто скоро умрет. Может, они знают? У вас должен быть какой-то отдел похорон? Что конкретно я должен делать, когда уже все закончится? Мне нужен список. Рекомендации. Надо идти в банк, снять все что есть. Сколько примерно нужно денег на похороны?

– Данила, – повторяет он мягко.

Я замолкаю, тяжело дышу, успокаиваюсь. А потом плачу. Плачу громко, как ребенок. Не как мужчина, а он стоит рядом, похлопывая меня по спине. Когда заканчиваю, он говорит:

– Вечером отведем на КТ. Проверим размеры опухоли. Вы ведь узнали об этом восемь месяцев назад?

– Да.

– О том, что болезнь вернулась.

– Да.

– А в первый раз?

– Мне было шесть. Почти десять лет назад.

– Понятно. Данила, вы с мамой очень сильные. – Зачем он столько раз произносит мое имя? – Очень. Ты молодец. Она уже в сознании и знает, что ты тут. Обожди чуток. Через полчасика запустим к ней. Хорошо?

– Да.

Я киваю, пропуская мимо ушей все это про сильного, про молодца. Слышал уже раньше.

– Хочешь чего-нибудь? На первом этаже есть кафетерий. Горячий шоколад, сэндвичи, кексы.

Я хочу отказаться, но как только воображении всплывает вид еды, живот сразу громко урчит. Врач улыбается.

– Вот, сразу видно. Надо поесть. Скажи продавцу: от Виктора Мехмет-оглы – и бери все что хочешь.

– Мехмет…

– …оглы.

* * *

Сбивая кроссовками снег, иду по тропинке. Вижу семью: сразу трое детишек и жена крутятся вокруг бледного отца. Она держит его за руку, прижимаясь. А дети все рассказывают ему какие-то истории. Смеются на всю больницу. Дочка со смешными звериными наушниками передает ему мяч. Папа бросает его, точнее, кое-как, пальцами отталкивая от себя. Мяч теряется в кустах. Дети убегают за ним, хохоча над дурацким, слабым папиным броском. Воспользовавшись возможностью, жена, встав на носочки, целует его в спортивную шапку, в область виска.

Пар от горячего шоколада вздымается перед глазами, а когда рассеивается, я вижу бабушку, идущую мне навстречу. В ее руках пакет с продуктами. Я узнаю в ней ворчливого психолога Наталью Аркадьевну, а она во мне, наверное, психованного мальчишку.

– Здравствуйте, – роняю я.

– Здравствуй, Данила, – отвечает она.

И оба мы понимаем, что все теперь как-то по-другому. Она рассказывает о погибшем сыне, том самом парне в военной форме, чью фотографию она держала на рабочем столе. Еще рассказывает о том, что навещает одноклассницу с онкологией. Я – о маме и бывшем друге. Она – о таинстве смерти, а я – о том, как фигово, что нельзя ничего переиграть в этой жизни. Она – о ценности памяти о любимых. Я – сюжет мультика, где эту память стирают.

Она извиняется за грубость и вытирает слезы.

Я извиняюсь за то же самое и хочу всплакнуть, но слез уже не нахожу. Шучу о том, что закончились за эти дни, но шутка получается несмешная. Шутка за ноль.

Перед тем как попрощаться, спрашиваю о кое-чем важном, связанном с одной девочкой, с которой я знаком. О запутавшейся девочке. Спрашиваю, бывает ли такое вообще. Наталья Аркадьевна озвучивает возможный диагноз и говорит, что ей, вероятно, нужна профессиональная помощь.

Я киваю.

Кивает и она.

И мы как будто оба понимаем, что больше не увидимся.

Я поднимаюсь к маме. Мне говорят, что она уснула, но разрешают посидеть рядом. Проверяю телефон. Через три часа финал «Темной стороны».

Качаюсь на стуле. Скучаю по наушникам. Представляю, как какой-то гад сейчас их самодовольно носит. Слушает в них «Рамштайн», Моцарта или лезгинку. Вот же козел. Хотя забавно. Ровно год назад мама мне их подарила, не подозревая, какой важной частью моей жизни они станут. И за день до этого же дня я их потерял.

Передвигаюсь ближе к маме, кладу голову на подушку рядом и проваливаюсь в сон, так же как и тысячи ночей до. Рядом с ней. Боясь монстра под кроватью, в шкафу, за окном, из коридора.

Боясь остаться один.

Зная, что однажды останусь один.

Стыдно осознавать, что боюсь я не ее смерти, а мира без нее. Или это одно и то же?

Последнее, что вижу перед глазами, как она шутит, что если я опять описаюсь, то ей придется купить для себя плавательный жилет. Мочился в постель я долго. До лет десяти. Двухмесячный курс все исправил. Никакого телефона, всяких кровавых игр и сладкого. Чтение книжек на ночь. И вдруг все закончилось. Забавно, как странно работает тело странного ребенка.

– …Но любимая, как птица, рвется в небо на закате.

Я открываю глаза, слышу мамин тихий голос. Приподнимаюсь. В уголке по телевизору с выключенным звуком показывают фламинго, сливающихся с розовым закатом.

Достаю телефон, и вместе с ним из кармана выпрыгивает мамин крестик. Она тянет к нему руку, и я отдаю.

– Был обязан в вас влюбиться. Горькой книги я писатель… – завершает она ненавистный мне стих.

– Как ты? – спрашиваю я.

– С Божьей помощью, – отвечает она. Подносит к губам крестик и целует. Я не уверен, что поцелуй этот предназначен Богу. Возможно, кое-кому другому. Дарителю креста. Кто знает, может, она и вправду жива его молитвами. – Мне уже хорошо. Думаю, что могу встать.

– Лежи. Тебя чуть позже отведут на КТ. Хотят проверить… ну.

– Это уже неважно, – отвечает она.

– Не надо ничего про Бога и диету. Просто сделай, как они говорят, – строго произношу я, чувствуя, что сейчас начнется очередной философский разговор о жизни и смерти.

– Это уже давно неважно, – повторяет она, но так, чтобы я прочитал в ее голосе смирение.

– Что ты говоришь… – качаю я головой обессиленно.

– Ты знаешь. Все в этом мире уже давно предрешено. Все уже записано. У меня свой час, а у тебя свой.

Я ставлю локти на колени и закрываю лицо пальцами. Опять качаю головой. Хочется громко простонать. Но сил нет.

– Любимый, все, все, все предначертано. И этот аппарат ничего не изменит. Не покажет ничего нового.

– Да, – говорю я, сдерживая ком, – но ты, когда сюда придет врач… когда он скажет… – мой голос дрожит, – что вы идете туда… ты пойдешь. Ты пойдешь туда и сделаешь все, что он скажет… потому что мне это важно… даже если ты уже смирилась, то я нет… понимаешь?.. Мне это важно. Не тебе, а мне, – хрипло шепчу я.

– Я не могу… ма. Я вообще ничего без тебя не могу… Я вообще… – Она тянет меня к себе, прижимает. Я плачу. Она что-то поет. – Я как будто тону, ма… там темно и страшно.

– Не волнуйся, любимый. Мы уже все обговорили.

Я освобождаюсь, смотрю на нее.

– С Димой, – добавляет она.

– Что обговорили? – смотрю я на нее удивленно.

– Когда это случится, Дима будет знать, что делать. Он все сделает правильно.

– Не сделает! Не сделает! Не сделает! Он ничего не сделает! Он тогда ничего не сделал и сейчас ничего не сделает! Тва-а-арь… – реву я. – Какая тварь! Я убью его.

Дверь открывается. Они смотрят на нее. Смотрят на меня. Смотрят на живую. Смотрят на больного. Я жду, что они меня схватят, успокоят, но в их глазах понимание. То, что происходит в палате сейчас, для них не ново. Были те, кто был до нас. И будут те, кто после. Любить, кричать и ненавидеть.

Она указывает им рукой. Они прикрывают дверь.

– Я не виню его ни в чем, Даник. Больше не виню. На все Божья воля.

– При чем тут Бог! Ты должна его винить! Ты должна его ненавидеть!

– Покажи хоть кого-нибудь, кому в этом мире ненависть хоть в чем-то помогла.

– Она мне помогла. Каждый день помогает…

– Чем?

– Помогает жить.

– Иди сюда. – Она тянет ко мне руку. – Иди ко мне. – Я подхожу, она берет меня за ладонь. – Ты должен ее отпустить. Ненависть убивает. Сжигает изнутри. Понимаешь? Ее надо просто отпустить. Нельзя с ней жить. Ведь ты будешь жить с ним.

– Ты ничего не понимаешь. Ненавижу и буду его ненавидеть всегда.

Я вырываюсь. Иду к двери.

– Любимый… стой. Сегодня же…

Хлопаю дверью. Знаю я, что сегодня. Но еще сегодня батл. В котором я должен уничтожить все.

* * *

Я около двух часов гуляю по городу, размышляя о батле, о дебатах, споре и конфликте. О том, что делает слово самым опасным оружием.

– Даник…

О том, что оно убило и убивает миллионы. О том, что оно рушит семьи. О том, что человек может узнать о тысяче людей, погибших в катастрофе, и ему будет больно. Но если любимый человек скажет, что больше его не любит, это обернется еще большей катастрофой. Отсюда вывод: важны не столько слова, сколько то, кто их произносит.

– Тут ступеньки. Я не могу подняться…

И что иногда дети ничего не понимают. Иногда дети просто прячутся под кроваткой, когда слышат крики. Когда слышат мамин плач в подъезде. Просьбы о помощи. Когда боятся просто выйти.

– Даник. Принеси маме телефон.

Потому что за дверью не ссора, не скандал, и даже не мама, которую толкнул папа со ступенек. За дверью что-то другое, страшное, злобное. Там, в темноте подъезда, над стонущей мамой стоит правда – что больше не будет как раньше. Мама будет другой, и папа будет другим.

– Не бойся, любимый. Со мной все хорошо. Ты просто выйди ко мне. Принеси…

Не выйду. Дома все хорошо. Вокруг меня игрушки. По телевизору мультик, где мальчик собирает в корзинку любимые воспоминания. На столе хлопья, в которые можно даже не добавлять молоко, потому что папа по секрету от мамы разрешил. Сказал, что прикроет, и подмигнул!

– Это ничего. Помоги маме.

И мама тоже.

Она будет лежать и просить о помощи. Просить телефон. Просить меня, не соседей. Тихо, чтобы никто не узнал. Ведь будет ужасно стыдно. Как так, наш писатель Дима – и сделать такое со своей женой? Но я тоже хочу не знать. Я не хочу знать, что там, за дверью. И поэтому закрываю уши, мотаю головой и случайно много раз бьюсь об кроватку затылком. В мультиках это так работает. Стукнешься головой, и улетит все плохое через ушки-ватрушки с чирикающими птичками! А с кроваткой ничего не станет. Она твердая. Я узнавал. Она из бука. Такие не ломаются об головы детей.

– Даник. Солнце. Тут ступеньки.

Я не вижу. Даник. Я не слышу. Солнце. Я не знаю. Ступеньки. Что за дверью. Принеси мамочке телефон.

Трус! Трус! Трус! Открой дверь! Спустись по ступенькам! Дай ей телефон!

– Даник. С этого дня мы с тобой будем учить стихи.

– Почему стихи, Дима?

– Говорил с коллегой. Он сказал, что хорошо усваиваются.

Шепотом. Секретничают. Но я все слышу. Я все понимаю. Просто пока не говорю. Но они не знают, что я не глупенький. Я умный. Я давно уже все про них понимаю. Про то, что любят друг друга так сильно, что даже в мультиках так никто никого не любит.

– Он же не…

– Ничего, Лен. В стихах есть ритм. Это самое главное. Ну, слушай. «Думал. О жизни. Все. Я знаю. Но встретил. Вас. И вмиг. Пропал». Восемь пальцев. Поняла?

– Поняла, но не используй то, что посвятил мне, в своих экспериментах над сыном.

– Не буду. Итак, Даник. Оставь пока нашего драконоборца. Да, положи его на стол. Смотри. В стихах есть звук. Музыка. Ты же любишь музыку?

Я киваю.

– Дук. Дук. Дук.

Бьюсь затылком я о бук.

– Будем учить стихи.

Что за дверью, посмотри.

– Мама сказала, что ты боишься больших драконов с огнем из пасти. Сейчас я что-нибудь придумаю. Попробуем на примере. Смотри…

Возьмись за ручку двери!

– «Я иду на битву с драконом». А? Как тебе? Я иду на битву с драконом… Как твой драконоборец даже? «Я обязан его победить!»

По ступенькам вниз беги!

– «Мне не надо его престола».

Подними свою маму с пола.

– «Лишь бы голову с плеч отрубить!»

Я больше не хочу жить.

– Ну как, нравится?

Я киваю.

– А теперь все вместе. «Я иду на битву с драконом. Я обязан его победить. Мне не надо его престола. Лишь бы голову с плеч отрубить!» Круто?

Ступеньки. Ступеньки. Ступеньки. Везде ступеньки. Вверх и вниз.

– Даник, круто?

Киваю.

– Ну, спасибо. Идеальный стих. Будешь учить сына головы отрубать. И вырастет он у нас кем?

– Как кем? Победителем драконов!

Он хватает меня и щекочет. Я смеюсь.

– Победитель драконов! Так, что за победитель без меча?!

Он вставляет мне в руку линейку. Я сжимаю меч.

– С этого дня мы будем с тобой играть в рифму. Игра в рифму – хорошо звучит. Мы начнем с простого. Не спеша. Да?

…

– Да.

– Лена! Лена!

– Что?! Что?!

– Он сказал «да»!

– Не шути так, Дима.

– Сказал!

– Может, тебе показалось?

– Он сказал! Я клянусь тебе! Я спросил его, и он ответил!

– Привет.

Я оглядываюсь. Даша меня нагоняет. Вытираю глаза. Она смотрит на меня. Она все понимает, даже если не понимает.

– Оказывается, ты и без наушников не слышишь, – то ли шутит, то ли утверждает она. – Вот.

В ее руках наушники. Протягивает, забираю, изучаю. И правда мои.

– Вчера ребята нашли. Сфоткали в чат. Ты там не сидишь вроде. Я забрала. И зарядила, если ты… вдруг…

– Спасибо. Подарок на день рождения.

– У тебя сегодня день рождения?

– Да.

– Поздравляю.

– Спасибо.

– Как будешь…

– Не буду, – перебиваю я слишком быстро. Замолкаю. А потом говорю: – Плохие… ну, воспоминания. Так что не праздную. Но спасибо за наушники.

– А у меня через неделю.

– Шестнадцать?.. – уточняю я аккуратно. Вспомнив, что она и Владик младше нас на год. А Карина, пропустившая год после смерти отца, старше.

– Ага. Не забудь поздравить, – строго говорит она. Я киваю.

Вдалеке становятся видны ворота, через которые мы попадем на территорию школы, обойдем ее, затем пересечем футбольную площадку и попадем в спортзал, где все надеются, что мы с Джамалом сразимся. С Джамалом, который знал и молчал.

– Готов?

Я молчу.

– Знаешь…

– Знаешь…

Мы оба осекаемся.

– Ты первый, – говорит она.

– Ничего. Я просто хотел сказать, что столько раз за эти дни ловил себя на мысли, что ты была права. Во многом. Если не во всем вообще.

Она просто кивает. Ловко одну за другой перепрыгивает три лужи.

– В группе «Темной стороны» было голосование, – начинает она тараторить. – И ты там проиграл. Семьдесят пять на двадцать пять. Но такая математика не работает. Папа любит футбол, и у него есть любимая команда, которая сейчас выигрывает в каждом матче. И я однажды сделала измерение. Невозможно, чтобы одна команда побеждала в каждом сезоне. Спад – необходимая часть последующего роста команды. Футболисты стареют, теряют мотивацию. Есть множество критериев. Так что ваше голосование ничего не значит, – завершает она мысль, за которой я еле поспевал, а затем начинает новую. – Знаешь, когда начали строить Вавилон…

– Мне плевать! – вдруг кричу я. Она останавливается. Смотрит на меня испуганно. Впервые в жизни я кого-то напугал. Гордись, победитель драконов.

– Я голосовала за тебя, – роняет она. – Я думаю, что я в тебя влюблена, и поэтому голосовала за тебя. Хоть ты, скорее всего, и проиграешь.

Я долго молчу, потом киваю. Иду дальше. Она хвостиком за мной.

– А ты любишь Карину.

– Да.

– А она любит кого-то другого.

– Да.

Не просто любит. Она сплетается с этим гопником телами. Но этого Даше я не скажу.

– А Владик влюблен в меня.

– Да?

– Я так думаю, – отвечает она и сразу спрашивает: – А насколько сильно ты ее любишь?

Я поворачиваюсь к ней, офигевая от ее непосредственности. Мне горько, но смешно слышать такой вопрос, и поэтому я улыбаюсь.

– Насколько? Это как?

– Не знаю. По десятибалльной? – Она пожимает плечами.

– Сильно, – отвечаю я, серьезно подумав. – Наверное, даже слишком. Вчера понял насколько. Прямо там, на сцене. Пока молчал, казалось по-другому. А потом как будто что-то взорвалось внутри. Девять. Наверно.

– Ну тогда я не буду ждать, пока ты ее разлюбишь, – говорит она серьезно. Даша прикольная, она суперстранная, но прикольная. Такая же, как я, – гайка со сколотыми углами, не очень хорошо встраивается в общий человеческий механизм.

– И что будешь делать? – спрашиваю я грустно. Она любит меня. Я люблю Карину. Карина любит «гопника».

– Пока не знаю. Я собираюсь с тобой дружить, но тут две проблемы. Во-первых, дружба с тем, кого любишь, делает больно.

– Это точно.

– А во-вторых, папа сказал, что ты опасный.

– Я? – удивляюсь я.

– Ага. Папа тебя арестовывал однажды. Но сказал, что это было недоразумение. А после твоего вчерашнего выступления он сказал, что с самого начала подозревал, что с тобой что-то не то. Теперь он считает, что ты ненормальный. Так что даже если гипотетически предположить, что ты влюбишься в меня, а я тебя не разлюблю, то он все равно будет против. Вот, – заключает она.

– Все сложно.

– Все сложно, – повторяет она. – И еще… позвонил службам. Которые за тобой. Ну. Следят? – скорее спрашивает Даша. Я ничего не отвечаю. – Он все узнал. Говорит, что в другом колледже ты толкнул мальчика. Есть даже видеозапись с камеры. Он показал мне. Там плохо видно. Видно, что он издевается над мальчиком на лестничной площадке, и видно, что ты проходишь рядом и как будто стукаешься об него случайно, а он падает со ступенек. Говорят, он издевался над вами и ты ему отомстил.

– Саша Бондарь.

– А что с ним стало?

– Руку сломал. И сотрясение. – Я смотрю на Дашу, будто знающую правду. Сознаюсь: – И пара швов на пустой башке.

– А ты случайно или специально?

Я иду быстро, но она от меня не отстает. Смотрит на меня и ждет.

– Я не знаю. Думал, что знаю, но теперь не знаю. Но я точно хотел его толкнуть. Не тогда. Но много раз. Мечтал избить перед всеми. Опозорить. И…

– Убить?

Долго молчу. Ее «убить» прозвучало слишком просто, слишком обыденно. Так, будто она сама много об этом думала. Вспоминаю то, что рассказал о ее настоящем отце Джамал. Отвечаю:

– Иногда. Когда он… пофиг. Меня перевели. В документах все нормально. Поменяли психолога на психотерапевта. По сути, та же фигня. Только теперь лекарства чуть лучше.

– Они с тобой?

– Ага.

– Покажешь?

Я достаю розовенькую банку.

– Это «все пока хорошо».

Достаю желтую.

– Это «все не очень хорошо».

Достаю черную. Уже пустую.

– Это «когда все плохо».

– Можно? – Дашка тянет руку к черной. Я передаю. Она трясет банкой – внутри ничего не дребезжит. Поднимает бровь. Возвращает. – Поня-а-атно, – протягивает она. – А что в итоге? Что сказал психотерапевт? Ты опасный или нет?

Наверное, это самый приятный вопрос, который может услышать парень от девушки. Особенно если нравится ей. Но мой контекст все портит.

– Не-а. Не знаю. Вряд ли. Я не умею драться. Вчера впервые подрался. Просто дал одному по башке «Мартином Иденом», и все. Наверно, я странный, а не опасный.

Даша быстро обгоняет меня, становится передо мной. Смотрит мне в глаза и говорит спокойно:

– Ты опасный.

– Почему?

– Ты научился делать людям больно. Без кулаков. Я думаю, ты теперь самый опасный. Из всех. Я ничего про тебя не знаю, но ты точно прошел через что-то. В тебе больше злости и обиды, чем во всех остальных. Это видно. Но я пока не буду у тебя спрашивать ничего. Может быть, потом.

– Спасибо, – я пожимаю плечами. Разговор странный сам по себе, но еще и до странного откровенный.

– Поэтому это было ошибкой Дмитрия Наумовича – приводить тебя на «Темную сторону». Ты единственный, кому она по-настоящему подходит. Я пока не буду с тобой дружить. Ты можешь меня ранить. А я не хочу этого. Тем более от того, кто мне нравится. Вот.

– Хорошо.

– «Больнее ранят те, кого мы больше любим».

– Кто это сказал?

– Ты вчера это показал.

Я поджимаю губы. Киваю. Признаю. Наверное, Карина меня никогда не простит. Да и нужно ли мне ее прощение после того, что показал Джамал. После того, как я узнал, как и с кем она залечивает свои раны.

– Надеюсь, ты выиграешь. Но не так, как вчера.

Она уходит вперед. Входит на территорию школы и теряется за поворотом. Рядом со мной проезжает белая «веста». Паркуется немногим впереди. Из нее выходит тот, кто должен был мне сразу все рассказать. Потому что друзья так поступают. Наверное.

Мы оба понимаем, зачем мы сюда пришли.

* * *

Зал полон. Предположу, что рекорд посещаемости побит.

Приходит сообщение: «Подойди, пожалуйста». Дмитрий Наумович у своего стола. Джамал уже рядом с ним. Я иду к ним и вижу Карину, сидящую ближе всех к сцене, по центру. ВИП-место для ВИП-персоны. То, что нужно.

– Привет, – говорит учитель. Я молчу. Смотрю на Джамала. Он смотрит на меня. В его взгляде что-то другое: нет понимания, легкой доброты, огорченности, да и азарта нет. Нет злобы. Есть задумчивость. Возможно, он пытается понять, что припрятано в моих карманцах и как мы оказались там, где оказались. У меня есть ответ. Не знаю насчет предопределенности, но сейчас у меня создается впечатление, что по-другому и быть не могло.

– Парни, нам надо определиться с форматом. Мне бы хотелось держаться классики – будет интересная рандомная тема. Понравится и зрителям, и вам. Так что…

– Надо поговорить, – перебивает его Джамал, смотря на меня.

– Ты хочешь поговорить с Данилой?

– Да. Без вас.

Учитель смотрит на нас, анализируя происходящее, затем отходит.

– Ты должен был мне сказать. – Я первый бросаю карту. Лучшая оборона – это нападение.

– Ты сдал Загу полиции? – спрашивает он, игнорируя мое утверждение. Я молчу. Его ноздри надуваются. – Ты? – Он злится. Сейчас он меня ударит. – Да или нет!

Все замолкают и смотрят на нас.

– Я думал, что защищаю вас с Кариной.

Он молча смотрит на меня. Дмитрий Наумович медленно подходит к нам и говорит:

– Все нормально, Джамал?

Он сильно толкает меня, но я умудряюсь удержаться на ногах.

– Дуэль, – бросает он в сторону.

– Парни, мне совсем не нравится то, что вы тут затеяли.

– Дуэль, – повторяю я. Конечно, это должна быть только дуэль. – Покажи зубки, Маугли.

Мы оба пятимся назад.

– Ребята выбрали дуэль… – говорит Дмитрий Наумович несколько растерянно. – Стандарт дуэли: пять, пять, один. Нужно ли вам время на подготовку?

– Нет, – сразу отвечает Джамал. Во всеоружии, и это хорошо.

– Да, – отвечаю я в противовес.

– Тогда мы решим монеткой.

– Насрать, – бросает он. – Перед смертью не надышишься.

Учитель разводит руками в стороны, указывая на наши столы.

– Карина, на столах у ребят нет бумаги.

– Простите, забыла. – Она, будто очнувшись, вскакивает с места.

Я сажусь за пустой стол. Вижу, как она подходит к Джамалу, кладет перед ним принадлежности, перекидывается словечками и будто вместе с ним бросает на меня взгляд. Как бы мне их назвать? Заговорщиками? Может быть, она знает, что он знает, а теперь знает, что знаю и я? А может, она хотела, чтобы я это увидел? Увидел и отпустил. Отрезал. Сжег.

Воистину Эрида. Управляет мужчинами как хочет.

Она направляется в мою сторону. Не поднимая на меня глаз, кладет бумагу и ручку.

– Спасибо, – говорю я с легким вызовом.

Она ведь видит меня как открытую книгу. Может, и увидит то, что я все знаю. Но в ответ она бросает на меня свой мудрый материнский взгляд – разочарованный, но такой далекий от всех наших распрей. Такой горький, но дарящий надежду, что еще есть шанс все вернуть, что я не обязан этого делать. У меня не было выбора. Я должен был в нее влюбиться. И, видимо, оказавшись на «Темной стороне», должен был стать тем, кем стал. После того, что я узнал, ее мудрый взгляд обрел смысл – понятно, почему она так вела со мной всегда, будто хотела потрепать по щеке ребенка.

Карина собирается отойти, но останавливается и произносит:

– Я не пыталась отобрать его у тебя. Все сложно. Прости меня за эту боль. За это я гораздо больше виновата, чем за другое.

– Оставь это себе. А мне дай совет, как победить твоего дружка.

Она уходит.

– Время пошло, – объявляет учитель.