Возвращаюсь на место. На глаза попадается Крашеный. Никакой он больше не Вальтер. Максимум Валерка. Он пинает переднее кресло, где сидит одна из его шавок. Вижу у самого входа в помещение Джамала. Он, закинув ногу на ногу, тоже сидит на трибуне и болтает с кем-то по телефону.

Вдруг внутри появляется проигравший мне Антон. Он проходит рядом с Джамалом, который провожает его взглядом. Бросив хмурый взгляд на меня, он идет к центральным трибунам. С ним здоровается, видимо, фанатка его творчества, но, проигнорировав ее, он подходит к Карине. Что-то ей говорит, она ему отвечает. Он садится рядом, прямо на чью-то куртку, энергично качает головой, жестикулирует, что-то ей объясняя. Карина отворачивается. Вижу, что и отец наблюдает за этой картиной. Встает из-за стола, подходит к ним. Что-то говорит. Парень ему грубо отвечает. Отец мягко кладет руку на его плечо, но тот сбивает отцовскую руку. Встает с кресла, что-то говорит, угрожающе подавшись вперед, отец просто кивает. В этот момент Джамал пролетает быстрым шагом рядом со мной, но отец останавливает его жестом руки. Слышу гневное от музыканта: «Я просто хочу поговорить, Карина!», но она продолжает его игнорировать. Сдавшись, он разворачивается и уходит туда, откуда пришел.

Что ж. Если я разрушил их отношения, то это самое приятное зрелище за последнее время.

* * *

На сцену приглашаются участники второго полуфинала. Эрида и Победитель драконов.

– Да… необычные дела. – Отец протирает лоб. – Вы, возможно, удивитесь, но это случилось вновь. Участники по обоюдному согласию предпочли дуэль.

Я ищу момент, чтобы объявить о том, что сдаюсь. Жду, пока отец сделает паузу.

– И вновь заявленная тема вечная. Не уступающая по масштабу предыдущей. Возможна ли любовь между мужчиной и женщиной?

Я поднимаю глаза на Эриду. Она читает меня. Как книжку. Читает мою реакцию на выбранную тему. Тема любви – тема меня и того, что она сделала со мной.

Пауза. Самое время сделать объявление. Стать мучеником. Уйти под недовольные возгласы и удивленные взгляды. Уйти с «Темной» и «Светлой стороны» навсегда обратно в серую зону.

Но зачем она ее заявила? Почему эта тема? Это какой-то намек?

– Участники не определились с позицией, поэтому мы определим ее сейчас. – Отец выставляет вперед руку с монетой. Она не выбрала сторону. Ей без разницы. Чего она этим добивается? Хочет поговорить о любви? – Орел – любовь не существует. Решка – существует. Эрида?

– Решка.

Монета взмывает вверх, затем возвращается и со шлепком фиксируется на обратной стороне отцовской ладони.

– Решка. – Он указывает на Эриду: – Любовь существует. – Указывает на меня: – Любовь не существует.

– Хочу внести предложение, – говорю я.

– Давай, – хмурится отец.

– Первый раунд – свободная форма. Второй – выступления.

– Мы так никогда не делали.

– Самое время попробовать.

– Эрида? – Он обращается к ней. Эрида не сводит с меня глаз. Ей не важно. Она пришла побеждать. Как всегда. Она лучшая во всем, и так было с первого дня.

Отец объявляет:

– Десять минут свободной формы, затем по пять минут выступления. И минута на финальное слово. Без времени на подготовку. Мы начинаем прямо сейчас!

…

…

…

Она первая прерывает наше мучительное, будто оговоренное обоюдное молчание:

– Любовь существует. Ты так не думаешь?

– Теперь не знаю. Еще неделю назад я думал, что существует.

– Что поменялось?

– Все поменялось. Ушли цвета.

– В смысле?

Я обдумываю ответ.

– Как будто кто-то резко сменил настройки. И мир вдруг стал черно-белый.

– Я думаю, что ты не прав. Просто сейчас ты на таком этапе… – начинает она в несвойственном для нее мягком стиле. Но я, расчехляя весь риторский арсенал, иду в атаку:

– Знаешь, что самое обидное? Как раз про этапы: всю свою жизнь я прожил в бесцветном мире. Мне было плохо, но так было всегда… – Я бросаю взгляд на отца. – Почти всегда. Лет с шести. Но я привык. Я забыл то, что было до. А недавно появился цвет. И это лучшее, что случалось в моей жизни. Знаешь, как это бывает? Почти физическое ощущение цвета внутри. – Самое время ей перебить меня, забросать аргументами

и топить, топить, топить.

Но она молчит.

Кажется, мы оба знаем, что она давно уже меня утопила. Предварительно бросив фальшивый спасательный круг.

– И когда цвет ушел, опять мне стало хуже. Хуже, чем было раньше. Наверное, потому что я был… – Мне хочется использовать какое-то нешаблонное слово, чтобы описать свои чувства, но оно не находится, я произношу это мерзкое: – …Окрыленный. Как там говорят? Чем выше летаешь, тем больнее падать. – Усмехаюсь над собой. Жду усмешек и из зала. Но зрители смотрят на меня по-другому. Они в моменте. Они поняли, что не только Маугли и Вальтер пришли сегодня выяснить отношения, но и мы. Они поняли, что здесь что-то большее, а потому впитывают мои пафос и боль. Ну что, посмотрим, хватит ли в них места впитать столько. – Я думаю, что в своем чувстве взлетел слишком высоко. Цвета стало так много, что я ослеп и влетел в бетонную стену. Представляешь, какой я оказался болван?

Я вдруг понимаю, что описал жизнь матери. Она была ослеплена отцом. Все то же самое. Мои шесть лет. Отец уходит. Рак. Успешное лечение. Опять рак, гораздо более мучительный. Цвет приходил и уходил, и каждый раз становилось хуже.

Карина собирается что-то сказать. Она копит энергию. Делая записи в голове, она наверняка уже разложила мою речь на составляющие. Нашла дыры и трещины и теперь выстраивает свою атаку. Немудрено: моя речь – речь неудачника, приправленная пафосом. Я продолжаю:

– Перед тем как ты откроешь огонь, я хочу высказать одну мысль. То, что я понял в течение прошедшей недели. Я понял, что лучше бы я не знал о существовании другого мира, – «твоего мира», думаю я про себя, – и всегда жил бы в своем бесцветном. Потому что знать, что он где-то есть, – «что ты где-то есть, но не со мной», думаю про себя, – но я больше не в нем… Это тяжело. Спасибо, что дала сказать. Теперь можешь делать то, что делаешь лучше всего, – стрелять прямо в сердце.

Ее глаза красные, но взгляд ее тверд. Она кивает, будто признавая, что заслужила то, что я сказал.

– То, что было с тобой, – не любовь, – произносит она. – Просто вспышка.

– Просто вспышка, – повторяю я, поджав дрожащие губы. В топе того, как можно было бы обесценить мои чувства, это слово было бы на первом месте. Хочется быть сильнее, хочется быть взрослее, хочется быть мужиком, но, наверное, первый опыт – он такой: ставящий на колени, разбивающий вдребезги.

– Да. Вспышка.

– Слишком долго для вспышки. Слишком… – я подбираю слово, – слишком наполнено чем-то важным и непроходящим.

– Все равно. Месяц-два. В масштабах всей жизни это ничто.

– Но его хватило, чтобы сделать со мной что-то. Чтобы поменять. Дело же не в длительности! Да хоть доля секунды! – Поддаюсь эмоциям. Остатки красоты и пафоса пропадают из речей. Надо успокоиться. Но как? Когда она стоит напротив меня и… и не чувствует ничего. – Важна не длительность, а то, что успело произойти.

– Вот именно! – срывается она. – Мы должны ценить то, что было! Но все равно это была не любовь. Важное, но другое.

– Тогда что? Опять скажешь: вспышка? Мне кажется, ты не можешь определиться. Что-то важное, но вспышка. Очень важное, но не любовь. Да, я не знаю, что это было! Вот возьми и объясни мне, что это, если ты разбираешься в сердцах? Потому что я думал, что любовь, но любовь не оставляет после себя выжженное поле!

– Она не оставляет после себя ненависть ко всему!

– Что бы это ни было, после него я чувствую желание делать людям больно.

Я прочитал вас запоем.

Зал начинает шептаться, смотрит на меня удивленно, но почему? Разве они не заметили мой отрицательный рост? Из ничего не представляющего собой мямли я превращаюсь в ритора. Я манипулирую. Я вывожу из себя. Я побеждаю раз за разом. Три победы подряд плюс Вальтер в фойе колледжа. Зачем вы оцениваете меня как человека? Признайте во мне ритора! Я сжимаю их сердца и слежу за реакцией на лицах. И только то, что Карина для меня что-то значит, сдерживает меня от того, чтобы разобрать на кусочки лего, то, что внутри нее. Ведь я знаю, что там, как никто другой.

– Ты не такой, – говорит она, но я вижу, что в ее глазах больше нет уверенности. Только такое – как мое когда-то – наивное, детское отрицание реальности. С таким же успехом она может сложить руки над головой и сказать, что спряталась в домике и не слышит меня.

– Я чувствую, что такой. Что хочу быть таким. Чувствую, что у меня больше нет ограничений. Это же «Темная сторона». Я могу и хочу делать и говорить то, что посчитаю нужным для победы!

Она молча смотрит на меня.

– Что? Пытаешься понять, вру я или нет? Пытаешься прочитать это по моему лицу? Ну давай. Ты же сама сказала, что люди бывают разные и есть такие, как я. Наивные, милые безобидные дурачки. Я настолько простой, что меня можно прочитать, как книжку. Что? Не получается? Не знаешь почему? Я подскажу. У этой техники есть такой прикол – она работает, когда ты держишь человека в определенном эмоциональном состоянии: в напряжении, когда крутишь им как хочешь. Уж это ты умеешь, я это уяснил и в библиотеке, и на дебатах, и еще с десяток раз, видя, как ты мягко жонглируешь отношением к тебе. От ребят из колледжа, чтобы они делали то, что нужно ради общего блага группы, до преподавателей, чтобы шли нам навстречу. Если с девушками у тебя получается по-разному, то парней ты дрессируешь без проблем. Одним взглядом заставляешь танцевать вокруг себя. Потому что все от тебя без ума. Но я тебя не виню. Ты такой родилась и неосознанно приняла свои преимущества. У кого-то ум, у кого-то сила, у кого-то красота, а у тебя все. Как можно винить человека за то, что он идеальный.

– Я не идеальна. Я уже тебе говорила… – бубнит она будто сама себе, глядя в пол и вытирая слезы. Снова. Как всегда. Смахивает их, будто доказывая себе, что она сильнее. Лучше бы объяснилась, почему она отрицает свою идеальность. Что она такого сделала? Что делает? Любит другого – это я готов ей простить. Это я уже принял. Пытаюсь принять. Прямо сейчас все, что я видел с момента знакомства, словно книга «Как быть идеальной» авторства Карины Рябцевой, президента мира.

– Нельзя винить человека за то, что он использует то, что ему дано от природы. Тем более ради благой цели. Я тоже такой. Только я использую жалость к себе, и тогда вы помогаете встроиться в вашу систему и жить среди вас, как будто я нормальный. А ты применяешь все, – я окидываю ее взглядом с ног до головы, – весь свой арсенал: взгляды, жесты, голос, но это все хитрости. А твоя душа, блин… чистая, настоящая. – Я пытаюсь объяснить ей, как и чем она выделяется на фоне всех нас, обычных людей, а она мотает головой, заставляя меня продолжать убеждать ее в очевидном. – Ты лучшая из всех, кого я когда-либо знал. Есть только двое мужчин, которые не ведутся на твою магию: мой бывший друг, – я встречаюсь взглядами с Джамиком, а затем смотрю на отца, – и мой отец, твой любимый учитель, для которого ты сама как открытая книга. – Я останавливаюсь у красной линии. За ней то самое страшное, что Карина может услышать от меня.

– Чего, блядь… он сказал «отец»? – комментирует из зала Вальтер. По зрителям бежит нервный ропот. Рейтинг нашего шоу взлетит в два раза. И пускай. Это была моя тайна, и мне решать, когда ее раскрывать.

Я смотрю на Карину и жму на стоп, хоть и продолжаю чувствовать, что могу вырвать из груди ее сердце в любую секунду. Она была права, инстинкт убийцы – это ужасное и сладкое чувство. Я и понятия не имел, что могу быть таким мерзавцем. Такой тварью, чувствующей запах крови из раны другого и желающей нажать в нее пальцем, чтобы посмотреть самому и показать остальным реакцию раненого.

– Ты не знаешь, вру ли я. Ты не только не держишь меня под контролем, но и сама растеряна. Я не эксперт, но что-то с тобой сегодня не так. – Я слегка подаюсь вперед, вглядываясь в ее глаза.

Она напрягается сильнее. Я вижу, как перестает дышать, глаза, будто механические, замирают, она перестает моргать и смотрит будто внутрь меня несколько секунд, а потом, выдохнув разочарованно, отворачивается и едва слышно произносит:

– Блин… – Своей реакцией она признает, что больше не может прочитать эту книжку.

– Поэтому просто прими на веру, что теперь я такой, – я развожу руками. Переключаюсь на отца: – Все так, как ты хотел. Теперь я на темной стороне.

– Не верю, – мотает головой Карина. – Просто ты запутался… Ты не понимаешь, но ты…

– Что? Глубоко травмирован? Мне про это с детства уже все уши прожужжали. И учителя, и школьные психологи, вот недавно повзрослел, и теперь настоящий терапевт пытается объяснить мне, что я гребаный псих.

– Ты не псих. Ты просто влюблен. Но влюбленность – это не любовь.

– О, цитатки из вэка́ подъехали. А что тогда любовь? Объясни мне, чем она отличается от того, что со мной. Только не надо этих сопливых цитат. Объясни мне своими словами.

Она берет паузу. Наверное, прокрутив все, что успела узнать о любви за свою короткую жизнь, она произносит:

– Любовь дает уверенность. Дает ощущение прочности. Оглянись, в этом мире все непрочно, кроме любви.

Она хочет, чтобы я оглянулся. Окей, это я могу. Оглядываюсь, ухожу со сцены, прохожу рядом с Джамалом к своему креслу, достаю из рюкзака книгу и возвращаюсь, держа ее над головой.

– «Мартин Иден», – объявляю я, подняв обклеенную стикерами книгу над головой, как будто мы все на суде, а я несу доказательство. Затем открываю двести семнадцатую страницу. – Розовыми я отметил цитаты о любви, – говорю я всем. Она, кажется, уже поняла, как сильно облажалась. Читаю: – «Все в мире непрочно, кроме любви. Любовь не может сбиться с пути, если только это настоящая любовь, а не хилый уродец, спотыкающийся и падающий на каждом шагу». Прекрасная цитата. – Гляжу на нее. Она отводит взгляд. Эта девушка ничего не знает о любви. Только книги и фильмы. Ничего своего. – Я обещал, что прочитаю. Я почти дочитал! Знаешь, тут есть кое-что и про меня. – Открываю нужную страницу: – «Он искал любви всю свою жизнь. Его природа жаждала любви. Это было органической потребностью его существа. Но жил он без любви, и душа его все больше и больше ожесточалась в одиночестве». – Я закрываю книгу, развожу руками, показывая всем себя. – Я сам в шоке. Когда читал, не мог поверить, что этот чувак написал про меня, – шучу я. Но никому в зале не смешно. – Я просил тебя объяснить мне, что такое любовь, а ты цитируешь книги. А где твои собственные мысли? Что такое любовь? Что?

– …

– Что?

– …

– Это же так просто. Ты же думаешь, что знаешь все. Ты только что вынесла мне диагноз. Определила, что моя любовь, оказывается, не любовь, а гребаная вспышка. Окей. Тогда что такое настоящая любовь?

– …

– Что. Такое. Любовь. А?

– …

– Что такое любовь?!!

Она вздрагивает.

– И после этого то, что ты убила во мне… просто вспышка.

– Время, – произносит отец. – Через… – он смотрит на Карину, – три минуты мы начнем второй раунд.

– Я готов, – напираю я. Она молчит. – Продолжим?

– Три минуты, – строго повторяет отец.

Оглядываюсь на зал. Вдруг замечаю Дашку из дебатов. И не одну. Рядом отец. Полицейский, насколько мне известно. Очень похож на того Петрова или Иванова, который нас с Кариной арестовал ночью. Может, он и есть. Представляю, как он охреневает от того, каким оказался тот трусливый молчаливый пацан. В тихом омуте… Дашка смотрит на меня. Думаю, если она и была в меня влюблена, то сегодня это закончилось. И она тоже кое-что поняла об этой жизни. Любовь – это больно. Надеюсь, хоть в ее случае это была просто вспышка.

Смотрю на Карину. Она смотрит в пустой конец зала. Интересно, ей больно так же, как и мне? Надеюсь. Это было бы честно. Я бы хотел, чтобы она все поняла.

Как там пел мой друг Паша Прурок?

И хрен с ним, что мой отец не к одной. Но я только к одной. Только к Карине.

– Время, – говорит отец. – Пять минут Победителя драконов пошли.

– …

– …

– …

Я к ней одной. И до конца.

– Я тебя люблю… Я тебя люблю! Люблю с первого взгляда! Люблю с первой минуты! Люблю с первого касания! Я тебя люблю… – Я безвольно опускаю плечи. Чувствую какую-то запредельную усталость, которой не было еще мгновение назад. – Люблю, и все. – Я киваю сам себе. Да. Я не верил, но впервые в жизни испытал это чувство после того, когда раскрыл все карты. Действительно, стало легче. Улыбаюсь. Придурок, признается в любви, хотя должен доказывать, что ее не существует. – Что будешь с этим делать? Просто выкинешь? Люблю. – Я киваю сам себе. Больно. Обидно. Но легче с каждым разом, когда я произношу это слово. – И ненавижу. До тебя там, – я кладу руку себе на грудь, – было пусто. И болело. И это не фигура речи. У меня что-то болело в груди. А еще вот тут, – я беру себя за горло. – Каждую ночь. Как царапающая изнутри ледышка, пытающаяся расширяться. Ночью перед сном я ее чувствовал особенно сильно. Когда мысли… ты знаешь, то же, что и у тебя. – Я смотрю в ее глаза и точно знаю, что хотя бы в этом мы друг друга понимаем, как никто другой. – Я уверен, что ты знаешь это чувство перед сном… не дающее дышать. Но с тобой стало лучше. Легче. И как будто уже больше не болело, будто можно дышать. А теперь стало хуже. И знаешь, что я понял? Знаешь?! – На пол капают слезы, и для меня самого они неожиданны. Не знаю, в какой момент я начал плакать. Как и не знаю, кто из нас заплакал раньше. Может, она из-за меня, а может, я из-за нее. Не знаю. Не знаю ничего. А знает ли она хоть что-то об этом реальном мире? О мире вне сопливых книг о любви и психологии.

Эриде, благотворной богине, нечего сказать? Богине больно от простого человека? Ах, Светлая Эрида.

– На меня снизошло озарение. Только что! Я докажу вам, что любви нет. Вообще. Она не может быть такой, – я нехотя показываю на нее, на Эриду. – Любовь не может быть такой жестокой. – Я вытираю слезы, поджимаю губы. Злюсь, но, будто сопротивляясь этому чувству, вытягиваю улыбку. – Видимо, люди что-то напутали. Потому что любовь должна окрылять, должна спасать, должна быть причиной продолжать жить и создавать что-то! А я не хочу! Я уже очень давно не хочу жить! А недавно захотел, – радостно объявляю я. – И опять не хочу. Что я делаю не так? Что, мать вашу, я делаю в этом мире не так?! Или этот мир какой-то не такой? Объясни мне! Я не могу разобраться! Как с вами взаимодействовать? Как среди вас жить? Ты это делаешь лучше всех. В чем секрет? Фокусы, позитивные манипуляции? Как ты это делаешь? Научи меня, Карина…

Молчит. Я киваю.

– Не можешь? Тогда зачем подошла ко мне в первый же день? Зачем улыбнулась и заговорила? Зачем устроила экскурсию по колледжу? Почему поделилась контактом?

– Время… – Отец не поднимает глаз от экрана телефона. Не смотрит на меня. Он всегда таким был. Всегда. И теперь так же. Сидит, виновато опустив глаза. Такой вот отец. Сейчас мне от него ничего не нужно. Но мог бы хотя бы посмотреть на меня. Думаю. Да. Мог бы хотя бы посмотреть на сына. Хотя нет. Не надо. Не такого он сына хотел. Вот со вторым-то он сделает все правильно! И меня будет брать в плохой пример. Так ведь легче воспитать хорошего сына. С наглядным примером.

ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! ПОСМОТРИ! НА! МЕНЯ!

– Карина. То есть Эрида. Твои пять минут пошли.

– Прости…

– Я думала, что помогаю. Думала, что мы сможем как-то вместе все помочь тебе.

Смотрю на отца. На человека, собравшего вокруг меня группу психологической поддержки. Актерская труппа имени Дмитрия Наумовича «Ментальные друзья Данилы С.».

– Я не пыталась… Я… просто… Это сложно. Господи, как это все сложно. Я пыталась быть…

– Другом? – влезаю я.

– Да… – звучит ответ, сдавленный настолько, что я практически читаю по губам.

– Ты разве не знала…

– Это ее пять минут, – влезает грубо отец. Понятно, на чьей он стороне. – Не твои.

– Что? – спрашивает она, игнорируя его.

Я молчу. Смотрю на нее. Как же она этого не понимает. Как же никто не понимает этого самого очевидного закона любви. Ведь все всегда начинается с этого.

– Что такие, как я, только и могут влюбляться в таких, как ты.

Опять молчим.

– Не было других вариантов. Никакой дружбы. Мы – жалкие неудачники – влюбляемся в вас, как только вы нас замечаете. Вы меняете все, к чему прикасаетесь. Вы меняете нас. Мы влюбляемся в идеальных.

– Я… не… – Она задыхается. – Я не такая. Ты не знаешь…

– Такая. Именно такая.

– Давайте остановимся, – говорит отец, выходя из-за стола. – Все.

– Не все, – внезапно отвечаем мы одновременно. Она тихо, а я громко. Отец замирает, глядя на меня. О, спасибо. Спасибо, что посмотрел. Спасибо, что заметил меня. Стоило только поднять на тебя голос.

– Я дура, Даник. Я дура и виновата. Полностью. Вся вина на мне. Я думала, что делаю все правильно, но я облажалась. Я могла по-другому…

– Надо было забить. И все. Как все остальные.

– Я на людей не забиваю, – отвечает она резко и убежденно. – И ты не прав. Любовь существует. Она реальна. Она заставляет жить. Заставляет каждый день становиться лучше ради любимого человека.

Где-то я уже это слышал. Похоже на пересказ известной мелодраматической книжки, лежащей на полу рядом со мной. Про влюбленного дурака-моряка, который ради любимой решил изменить свою жизнь. Я тоже попытался. Он стал больше, он стал лучше. А я научился делать людям больно. Собирать из слов не смысловые цепочки,

– Оставь эти сказки другим ботанам, – отрезаю я. – Мне плевать на то, как она помогает кому-то. На тех, кому она дает силы и смысл жить. Есть я. Вот он я. – Я взываю к зрителям: – Вон он я, судьи! Обычный человек. Я не решал ничего. Я не решал ни в кого влюбиться. Я не хотел этого. Я просто жил своей лузерской жизнью, пока ко мне не снизошла Эрида. Виноват ли я в том, что влюбился в первого человека, заметившего, что я существую? Наверное, нет. И заметившая меня извинилась. Прощаю. Но что мне теперь делать?

– Жить дальше, – говорит она.

Я смотрю на нее и понимаю, что она права. Конечно же, права. Любой человек, советующий жить дальше, прав. Не умирать же. Я просто должен жить дальше. В конце концов, ничего совсем драматичного ведь не произошло. Это просто безответная любовь, даже если там, в ее глазах, я и вижу что-то большее. Вижу желание сказать мне что-то важное и страх, не дающий этого сделать. В ту ночь было что-то похожее. Когда мы почти соприкоснулись губами. Но нет. И теперь я живу дальше. Пытаюсь уже неделю как. В целом все нормально. Наверное. Будет.

Я вспоминаю, что прямо сейчас участвую в батле. Я не в ментовке, не у психолога и даже не с мамой на кухне. Сегодня я не пытаюсь наладить свою жизнь. Я собираюсь выйти победителем из этого спора, а потому должен продолжать доказывать и опровергать.

Кажется, самое время применить инструмент Валеры. Я перехожу в блицрежим.

– Как жить? Как это работает? Как работает сердце? Я никогда в жизни не влюблялся по-настоящему! Я не понимаю, как жить без человека, которого любишь! Я не понимаю, потому что в какой-то момент некто заполнил все внутри меня! А теперь вырвал! – Тяжело дышу. Горло горит. Сердце кипит. Боли магнит. Я будто убит. – Я не понимаю… Я запутался. Куда жить эту жизнь? Ты все сломала… – Я замолкаю. Жду от нее чего-то. Это ведь ее пять минут, которые я в нарушение всех правил забрал себе. Она молчит. Делаю глубокий вдох. – Ничего. Пофиг. Бывает. Придурки влюбляются в принцесс. Все это знают. Я тебя прощаю. Закрыли вопрос, – выдыхаю и повторяю всем зрителям: – Все! Вопрос закрыт! Я болван. Все. Я хочу пойти дальше.

Там, за сценой, когда все закончится, мы с ней снова станем обычными. Сделаем вид, что это было всего лишь выступление. Горгиевское столкновение риторических орудий. Кто-то выиграет, кто-то проиграет. А мы помиримся на следующий день. Может быть. А может, нет.

Сейчас мы на сцене. Сейчас мы в театре. Театр – это актерство. Актерство – это пафос, который я знатно сегодня побросал в вентилятор.

Я будто собираюсь покинуть сцену, а затем возвращаюсь.

– Один вопрос. Только один. Просто скажи, можешь починить обратно? – наивно спрашиваю ее я. – Можешь? Просто сделай все как было до тебя. Эту неделю я сравнивал и понял, что до тебя было лучше. Просто сделай как раньше.

– Не могу… – отвечает она, сдерживая слезы.

– Ты сломала, ты и почини!

– Прости.

– Вот такая она, ваша любовь.

– Любовь всегда делает больно. Но это все не по-настоящему. Все, что происходит с тобой, – это эмоции, шум, но когда ты найдешь своего человека… – «ТЫ МОЙ ЧЕЛОВЕК!» – кричу я в сердце, а она говорит: – …Все встанет на свои места. Любовь приходит со временем. Она не зависит от вспышек. Поверь мне.

– Тебя послушать – так ты ее нашла. И все теперь у тебя встало на место.

– Может, и нашла, – спокойно говорит она. Вряд ли речь обо мне. Я ищу глазами этого музыканта, но не нахожу. Как можно выбрать такого придурка. – А ты должен идти дальше. Отпустить все это. Отпустить эту боль.

– Я не могу. Сама знаешь, что я слабак. Я буду как пиявка. Смотреть на тебя с кем-то другим, думать о тебе. У меня не хватит сил отрезать все это.

– Хватит, потому что других вариантов нет.

– О чем ты говоришь?

– Ты знаешь. Ты должен это сделать. Тебе просто надо хорошенько подумать и сделать все правильно. Прямо сейчас. – Она поворачивается к отцу. – Сколько времени?

– Полторы минуты.

Она делает глубокий вдох и выдох, а затем громко заявляет:

– В финальном слове я тебя уничтожу. Я выйду в финал, а ты останешься ни с чем и никем. Останешься ничего в этом мире не добившимся неудачником. Или ты сделаешь все как надо. – Она смотрит в мои глаза тем самым взглядом, которым испепеляла оппонентов на дебатах. – Ты сам сказал: я оставила выжженное поле в тебе. Теперь у тебя есть шанс отомстить. Ты можешь сделать все, как мы учились на дебатах, или сделать по-плохому. Светлая сторона или темная. Решать тебе. Но ты обязан победить, – говорит она убежденно.

– Почему обязан?

Она смотрит на отца. Что-то здесь не так. Они что-то скрывают.

– Почему? – теперь спрашиваю у него.

Молчит и он. Смотрит на телефон и произносит:

– Время. Через две минуты финальное слово, – и выдыхает.

– Либо ты скажешь, либо я уничтожу тебя, – повторяет она. – И глазом не моргнув.

– Карина, – влезает отец. – Не надо…

– В правилах не оговорено, что мы должны молчать в перерывах, – говорит она почти злобно, почти как Эрида, против которой мой отец, каким бы он ни был невероятным, просто человек. Она возвращается ко мне: – Я тебя уничтожу. Так и знай. Ты останешься в истории «Темной стороны» никем.

– Я знаю, что ты делаешь, – говорю я спокойно. – Но тебе не идет играть плохую девочку. Валькирию – да, но не плохого человека. Это ничем хорошим не закончится, – говорю я ей, посмотрев на Дашку. – С другими, может, и прокатит, но не со мной. Потому что я тебя знаю настоящую.

– Не знаешь.

– Знаю. Говоришь, что уничтожишь меня, но нельзя убить то, что убито. Ты, видимо, не поняла, что уже это сделала тогда ночью, – произношу я и вижу на ее лице, как все то, что она пытается изобразить, дает трещину. Вижу, как нанес ей рану. Как сделал больно. Впервые мои слова проходят через кожу, в ткань самой души и царапают ее. Так вот как оно работает. Без пафоса, без выкрутасов. Просто на секунду снимаешь маску и произносишь искренне то, что думаешь. И бонусом я вижу ее вину, вижу жалость ко мне. Чем бы ни закончился наш спор, я получил все, что хотел. Почти. Кое-что никак не изменить. – Что бы ты ни сказала в финальном слове, это уже будут гвозди в гроб. Но я не против. Я не буду тебя убивать.

– Будешь! – вскрикивает она. – Будешь! Ты же стал весь такой крутой. Ты же влез в мою голову. Давай, покажи свои инстинкты!

– Время, – произносит отец. – Финальное слово, Победитель драконов, минута.

– …

– …

– …

– Говори! – ревет теперь она. – Пожалуйста.

Правильно сказала Дашка, побеждает правильно подобранная тактика. Я мог это сделать, но не хотел. Действительно не хотел. И сейчас не хочу.

Но говорю:

– У всех есть своя тема. Это мне сказал Джамал. – Я поворачиваюсь к нему, но его нет на месте. Вижу его спину у самого выхода. Мы все знаем друг друга слишком хорошо. Знаем, как думаем, и знаем, что чувствуем. Он знает, что я скажу, и потому, наверное, уходит. Чтобы это не слышать. – Тема, которая отзывается внутри. И когда ритору попадается эта тема, его невозможно победить. Он сам становится этой темой. Ты думаешь, что твоя тема – любовь. Так ведь?

Это риторический вопрос, но она неожиданно кивает.

– Ты кого-то любишь. Это чувство тебя заполнило. Но чего-то не хватает.

– Данила, – произносит вкрадчиво отец. Карина выставляет руку так, будто защищает меня от него. Будто хочет продолжения. Будто знает то, что произнесу. Будто готова к расстрелу за ужасное содеянное.

– Тебе не хватает любви отца, поэтому твоя тема – любовь. Но ты сама в своей голове подменила понятия. На самом деле тебя всегда любили и любви у тебя было в достатке. Любовь для тебя не проблема. Возможно, что твоя тема – родители.

– Данила, – повторяет отец теперь громче. Но механизм казни уже запущен. Ружье нацелено, а палец на крючке.

– Любовь – моя тема. Я понял, что меня в ней не победить. Только что понял. Потому что мне, в отличие от тебя, она не досталась. – И я, и она понимаем, кто виноват в этом. Виновник, забыв о времени, молчит, а я, следуя знаниям, которые он мне дал, закольцовываю свой финальный довод, все как он любит, по учебнику – с козырем, который раньше не был озвучен, с козырем, который был у меня с самого начала. – И поэтому я с самого начала знал цену тому, что ты дала мне. – Я вспоминаю те миллисекунды, когда она подавалась вперед, смотрела мне в глаза, когда будто бы была готова сжечь все, что было до, и дать мне все, что будет после. – И поэтому мне тяжело это отпустить. Чувство, что тебя кто-то любит. Я пытался доказать, что любви нет, потому что то, что происходит со мной сейчас, сжигает изнутри. – Я собираюсь произнести то, что было у меня с самого начала, – обиду, которая таилась где-то в тени моей души и грызла меня, но в последний момент торможу. Я должен проиграть, потому что зло должно проигрывать, а добро должно побеждать. Сегодня Эрида – добро. Я выдаю первый пришедший в голову вариант. Не тот, что ожидали и она, и отец. – К черту все это. Мой финальный довод такой: любви нет, потому что это набор химических реакций. Что-то впрыскивается в мозг, а мы называем это любовью. Вот и все.

В моем потухшем взгляде, наверное, читается то, что я слился.

– Эрида, – приглашает ее отец, будто выдохнув, что у меня хватило мудрости не идти до конца.

– Это все, что у тебя есть? Прочитал предложение из «Википедии» о любви? Я ждала большего. Дам тебе мастер-класс по уничтожению. Мы с тобой много общались. И ты много говорил о разном, но никогда не говорил о маме. Почему?

Она ждет ответа, хоть правила его и не предлагают, но даже если бы у меня была возможность, я бы не ответил.

– Почему ты так рвешься за чужой любовью? Почему ты не замечаешь материнскую? – Я смотрю на отца. Ну что, почему сейчас молчишь? Почему не остановишь ее? Почему не скажешь ей, что нельзя такое говорить человеку в моем положении? Если ты рассказал ей о том, что я твой сын, то почему не рассказал, что моя мать смертельно больна? Ты не хочешь, чтобы твой сын побеждал жестоким способом, но позволяешь это своей любимой ученице? – Если ты не веришь в любовь, спроси у мамы, что она к тебе чувствует. И ты все поймешь. Замечать столько всякой фигни, но не видеть материнской любви. Ты слеп, и, надеюсь, мои слова помогут тебе прозреть. У тебя есть мать. У меня все.

Хитро. Подло. Отличный финал. Припасла материнскую любовь под конец, пристыдила меня и перевернула игру. Да всю тему. Речь с самого начала шла о любви между мужчиной и женщиной, а не о родительской. Ты поступила грязно, нарушив одно из главных правил дебатов – спорить на одну тему. Время вышло. У меня нет возможности это опровергнуть. Светлая Эрида, ты идеальный искажатель.

– Спасибо участникам второго полуфинала турнира «Темной стороны», – произносит отец быстро и формально. Он хочет как можно скорее забыть этот день. Хочет уйти, отмыться. Могу понять. – Мы переходим к голосованию. Прошу поднять руки тех, кто голосует за Эриду.

Руки взмывают вверх, уверенно разрезая воздух. Те, кто за нее, точно знают, за что голосуют. Отец считает.

– Спасибо. Теперь попрошу проголосовать тех, кто за Победителя драконов…

Руки за меня поднимаются совершенно по-другому. Как-то осторожно, неуверенно, и владельцы их оглядываются, как бы надеясь, что они не одни такие дураки, что предпочли злодея. Злодея, который с самого начала пришел проиграть, но в какой-то момент захотел победить. Не из-за турнира, потому что был прав. Я был прав и остаюсь правым сейчас. Но хочу проиграть. Или не хочу.

Хочу, чтобы все закончилось.

– Спасибо.

– Насколько я понимаю, участники умудрились обойтись без штрафов, разве что обе стороны периодически повышали голос… Минус один обоим, если это вообще имеет значение. Бонусов тоже не было.

Бросаю быстрый взгляд на Карину, она смотрит в пол.

– Итак. По итогам трех раундов у нас ничья. Тридцать один на тридцать один!

Карина не скрывает своего разочарования. Она знает, что проиграла мне в дебатах. У меня в разы больше аргументов, я забрал оба раунда, потому что она отдавала их мне один за другим, но в глазах всех я все еще негодяй. Можно сколько угодно просить их стремиться к объективности, но в реальности все, как всегда, по-другому. И поэтому ее финальное слово все уравняло.

«Мама – это святое». Никто не будет голосовать против материнской любви.

Карина на длинной дистанции легко сломает меня, как зубную щетку, как сделала это за минуту в финале. Но мой козырь все еще при мне. Он не связан с дебатными хитростями. Он из реального мира.

– Мы переходим к бесконечному циклу одноминутных раундов в свободной форме. После каждого из них мы будем голосовать. И так, пока не выявим победителя. Начинаем! – Отец нажимает на экран.

Я успеваю отметить парадоксальность ситуации. Она пыталась проиграть, сливая раунды. Я пытался проиграть, играя в мерзавца. Мы помогаем друг другу тонуть во тьме.

– Не будь размазней, – начинает Эрида. И это вдруг включает мое сознание. Мою темную сторону. Она театрально улыбается, но по ее лицу опять течет предательская слеза. И течет она ровно по трещине в стене, подсказывая, что осталось совсем немного для того, чтобы та обвалилась. Карина упрекает: – Передаешь грязную работу девушке? Хочешь, чтобы я была плохой? Поведи себя хотя бы раз как мужчина! Будь честным! Скажи, что хочешь сказать!

Эта злодейская подача, может, и работает на зал, но не на меня. Я вижу в глазах, которыми она меня влюбила в себя, что она признает свою вину. Я не могу понять, для чего это – зачем выставлять себя тварью. Да, она провинилась передо мной, да, немножко разбила сердце, но зачем так сильно желать ощутить боль?

– Будь мужиком, Савин! – кричит она, но губами, без звука, почти молит «скажи».

«Когда сложно, назови вещь своим именем и скажи, что ты собрался с ней сделать».

Я беру свои слова, как пули, и вставляю их в револьвер, название которому – ревность. Ревность всякий раз, когда отец хвалил ее, выделял как лучшую. Да, она не виновата, и отец, наверное, тоже. Но больше всех не виноват я. Я не решаю, будет ли это сжигать меня изнутри или нет. Это просто происходит: ревность, зависть, злость. Любовь. Я не решаю.

Еще раз. Теперь четко и ясно:

«Когда сложно, назови вещь своим именем и скажи, что ты собрался с ней сделать».

Карина. Я ее люблю. И собираюсь ранить.

Я говорю то, что мог сказать в любой момент:

– Знаешь, что мне кажется особенно лицемерным в твоем выступлении? То, что ты, зная о моем положении с самого начала, зная о том, что я был всю жизнь лишен отца, все равно это делаешь. Ты говоришь, что любовь существует. Ты желаешь мне ее обрести. Настоящую. И отбираешь у меня отцовскую любовь. – Отец, ошеломленно посмотрев на меня и будто в ту же секунду поняв, что эта карта всегда пряталась у меня в рукаве, отворачивается от зала, поставив руки в бока. Он зол и разочарован. Хочет вмешаться. Хочешь. Знаю. Но не можешь. – Твой отец погиб. И это ужасно. Но не менее ужасно то, что ты пытаешься моим заменить своего. Пойми, Эрида. Это так не работает. Нельзя забирать чужих родителей.

Она впервые смотрит на меня угасшими глазами. Безжизненными, а значит, я все сделал правильно. Я победил и, как победитель, должен дать контрольный выстрел в голову. Как отец, она и Джамал меня учили.

– Возможно, так ты останешься на плаву,

завершаю я, отгоняя от себя осознание, что я действительно это произнес. Пытаясь это забыть. Объясняя себе, что это не я. Это образ. Ради сцены. Ради зрелища. Ради победы. Ради нее самой. Она просила казни, и она ее получила.

Карина смотрит на меня молча. Дает мне пощечину. Такую звонкую, что та еще некоторое время продолжает жить в уголках стадиона. И продолжит жить в разговорах и слухах, пока не превратится в завершение мифа о Светлой Эриде и влюбленном в нее отдавшемся тьме Победителе драконов.

Карина кивает и, едва улыбнувшись, дрожащими губами произносит:

– Я никогда не встречала человека хуже тебя.

– «Настоящего тебя увидят тогда, когда ты окажешься на сцене». Все как ты обещала. Вот он – настоящий я.

Она быстро уходит, прикрыв лицо. И теперь уже неважно, как бы проголосовал зал. Противник сдался. А еще применил насилие. А еще мой финал, очевидно, был сильнее. Три – ноль. Эриды больше нет.

А если кому-то в зале не хватает всего перечисленного, чтобы признать меня победителем, то пусть хотя бы признает, что любви действительно нет, ведь любящий человек никогда бы не произнес то, что произнес я.

Шах и мат.

– Я победил, – говорю я отцу, который вместо того, чтобы завершить шоу, молчит. Я жду, пока все закончится, чтобы содрать с себя эту маску. Чтобы вдохнуть воздух.

– Победитель драконов выходит в финал, который состоится завтра. Все свободны! – объявляет он, так и не обернувшись. Все, перешептываясь, собираются. Искоса смотрят на злодея, на психа, на подонка. На меня.

Я встречаюсь глазами с Дашей. Несмотря на очевидное разочарование ее качающего головой отца, да и всего зала, она смотрит на меня по-другому. С жалостью? С пониманием? Я знаю, что она думает, ведь я думаю то же самое: Дашка, ты во всем была права. В том, что касалось темной стороны, – ее нельзя в себя впускать. Но не права ты в том, что зло делать легче. Нет. Я проверил. Тоже тяжело. Это как с перманентной ненавистью. Тоже работа. И на сегодня я от нее устал.

– Ты сделал ей очень больно, – говорит отец. Это очевидно. Не похоже на него. Скажу и я то, что не похоже на меня:

– Да. Берег на финал. Она ничего не смогла ответить. Надеюсь, ты гордишься. Ты же для этого создал это место. Чтобы мы говорили то, что чувствуем.

– И это то, что ты чувствуешь? Ревность к Карине? – спрашивает он, не глядя на меня. – Ты чувствуешь, что я люблю кого-то больше своего сына?

– Это не важно. Я не выбираю, что чувствовать. Ты же тоже не выбирал.

– В каком смысле? – растерявшись, спрашивает он.

– Надя. Ты просто ее полюбил, и все. И не важно было, есть у тебя семья или нет. Ты не выбирал. Так?

– Данила… – начинает он мямлить.

– Я тоже. К Джамалу, к Карине, ко всем, кому ты уделяешь внимание, ко всем, кого ты хвалишь. Как ты думаешь, это нормально для парня в моем положении? Для того, кто так много сил тратит, чтобы ненавидеть тебя. Вместе с этим чувствовать ревность.

Он молчит.

– Особенно мерзко понимать, что это ревность к человеку, бросившему меня и маму. Я не хочу ее испытывать. Я хочу тебя ненавидеть. Но мы не выбираем, что чувствовать.

Я сделал то, о чем она меня просила. Я разорвал все, что нас связывало, и отец – часть этой сделки. Больше не будет протеже, несущей его бумажки, и лучшей ученицы, отвечающей первой на вопросы. Эй, придется искать другой отцезаменитель.

Осталось только выжженное поле, на котором, надеюсь, больше никогда ничего не даст всходы. Ни у нее, ни у него, ни у меня.

– Она сама меня попросила, – продолжаю я оправдываться.

– Путей к победе много, – выдавливает он из себя. – Ты выбрал не лучший.

– Ты сам сказал, что в нас есть темная энергия и ее надо высвобождать, чтобы стало легче. Я разобрал оппонента на кусочки. Я научился этому у тебя.

В ответ отец качает головой. На его лице появляется что-то похожее на улыбку, но глаза его потухшие.

– Ты умный парень, Данила. И ты думаешь, что теперь знаешь, как это все работает, – он стучит пальцем по моей груди. – Но тебе еще многое предстоит понять. Люди больше, чем просто комбинация сильных и слабых сторон. Люди сложнее. Иногда поступки людей не объяснить. Иногда мы делаем иррациональные вещи. И в первую очередь из-за любви.

Я не совсем понимаю, какой он вкладывает смысл в это замечание. То есть очевидно, что я тут напортачил, что были, наверное, и другие пути, более мягкие, без упоминания ее и моего отца. Но есть еще что-то. То, что он недоговаривает. Будто шаолиньский монах, он говорит со мной какими-то едва уловимыми намеками и загадками. Видимо, ученик должен понять это сам. А что касается иррациональных вещей, то он сам тут лучший пример.

– Ты для этого меня и взял на турнир, – говорю я обиженно, продолжаю убеждать себя и его. – Ты хотел, чтобы я принял участие. И я дошел до финала. Я победил!

– Ты победил, потому что она пришла сюда, чтобы тебе проиграть. Ты этого не понял? Она верит в то, что с победами ты…

– Восстану из пепла? – продолжаю я его мысль. – Стану уверенным в себе человеком? Стану нормальным? Я не знаю, кто и чего от меня ждал, но все идет по вашему плану. Я становлюсь собой. Прости, если не оправдал ожиданий. Но что посеешь, то и пожнешь.

– Я знаю. Мне стоит винить себя.

Он снисходительно улыбается, кладет руку мне на плечо, кивает и уходит за своими вещами. Лучше бы накричал. Ненавижу.

– Дмитрий Наумович! – кричит со стороны входа одна из зрительниц. – Там мальчики собираются драться!

Когда мы выбегаем на улицу, Джамал уже прижимает Вальтера к отцовской машине. Дотягивается до ног и валит. Пытается сверху наносить удары, обмениваясь с ним оскорблениями. И в этот момент подбегает кто-то из окружения Крашеного и нападает на Джамика сзади, пинает его ногами. Прибегает третий и пытается его оттянуть. В этот момент происходит мое первое в жизни участие в драке. Участие, где бьют не меня. Мой дряблый, но толстенный «Мартин Иден» острым углом приземляется на башку того, кто напал вторым. Он вопит от боли, хватается за макушку, а мировой сентиментальный бестселлер разваливается на несколько отдельных книг. Затем уже влезает и отец, и прочие. Разнимают лежащих. Впавший в слепую ярость Джамик рвется в бой на всех шавок Вальтера. Он вырывается из захвата, ищет, чем вооружиться, пытается обойти зевак и продолжить битву, но его снова и снова ловят, пока он в какой-то момент, взревев, не разворачивается к разнимающему, ко мне, и не заносит кулак. Но не бьет. Успевает опомниться.

Отец уводит Вальтера и компанию. От свидетелей я слышу, что Вальтер сказал что-то, и «Маугли как с ума сошел!».

Возвращаюсь в спортзал за вещами. Вижу отца, что-то объясняющего Джамалу. Он кладет руку на плечо моего бывшего друга, так же как мне, но Джам внезапно отбивается, тычет в отца пальцем, будто что-то предъявляет, опять виновато кивает.

Наконец я замечаю, что все это время зачем-то держал пятую часть книги, ведь я твердо вознамерился дочитать. Бросаю ее в рюкзак. Накидываю капюшон. Собираюсь надеть наушники, у меня автоматически начинает проигрываться в голове последний трек, который я слушал, но наушники не находятся. Выбегаю на улицу, на место драки, но там только растоптанный в луже «Мартин Иден».

Выругиваюсь и, продолжая мысленно слушать неких Леницкого и Nebezao, иду домой.