Суббота. «Темная сторона». Полуфиналы.

Есть что-то судьбоносное в том, что мы с Джамиком поссорились. Я совершенно не представляю, как бы мы батлились, будучи друзьями. Наверное, наша битва превратилась бы в обмен шутками.

Но теперь другое дело. Для друзей я больше не заикающийся новичок, скорее опасный и психологически нестабильный соперник, цинично подбирающий тактику под каждого участника. Я темная лошадка на фоне остальных. Если спросить меня, то идеальным стечением обстоятельств была бы сдача Джамала и победа Вальтера над Кариной. И тогда я в финале отомстил бы за исключение друга, за Карину и доказал бы отцу, что стою чего-то. Заодно вернул бы зрительскую любовь, победив главного злодея турнира. Если он таковым еще является. В финальном слове я бы сказал что-нибудь о том, на какие жертвы мне пришлось пойти ради победы. Что пришлось убить часть себя. Светлую часть. И все это сделано ради высшей цели. Мира во всем мире. Все по отцовским заветам.

К сожалению, нам выпали другие кости. Джамал мне не уступит. Если честно, так намного легче. Мы будем пытаться сделать друг другу больно. Ведь на «Темной стороне» лучшей стратегии для победы пока не придумали.

Я подхожу к скамейкам. Полсотни человек уже на месте, и придет еще больше. Можно, наверное, назвать это аншлагом. Хлеба и зрелищ, господа.

Наши с Джамиком места свободны. На одном из сидений лежит его рюкзак. Я не сажусь рядом.

Вижу отца, Карину, как всегда, мечущуюся по сторонам, решая оргвопросы. Там же Вальтер с Джамиком. Наверное, и я тоже должен подойти, раз все хоть сколько-нибудь значимые сегодня персоны у главного стола.

– Привет, – спокойно говорит отец.

– Приперся? – спрашивает Вальтер. От носа под глаза тянется переливающийся отек. Симметричный, как тест Роршаха. Если бы меня спросили, что я на нем вижу, я бы без промедления ответил «уебана», но тогда психотерапевт взглянул бы на меня горько и вписал бы в мою карточку: «Все еще опасен для общества» – и уточнил бы у меня: «Этого тоже хочешь убить?»

– Че молчишь?

Хочется автоматически пробросить что-то о его семейном положении, но я останавливаю этот позыв, поймав себя на том, как быстро во мне включился этот подонок. Я будто бы готов вынуть нож из спрессованных слов и точно знаю, куда должен его вонзить. Передо мной стоят Карина, Джамал, Валера и отец, но вместо них вижу мишени для комбинации самых болезненных слов, которые я могу произнести. Еще хуже осознать, что это со мной не впервые: я много раз в моменты слепой ярости видел мишень в маме и бил. Все эти годы… столько слов. Столько ножей и столько ран.

– Данила? – спрашивает отец.

– Он постоянно так зависает, – комментирует Валера и хлопает перед моим лицом. – Эй, очнись, придурок.

Джамал и Карина, кажется, понимают, что происходит. Я холоден. Я точно знаю, что должен сделать. Это и есть инстинкт убийцы, о котором говорила Карина? Надеюсь, она впечатлена.

– Хватит, Валера, – бросает отец по-учительски. – Так-с. Тарасов, Карина справа от меня. Джамик и Даник слева.

– Данила, – поправляю его я.

– Данила, да.

Мы с Джамалом встаем рядом и переглядываемся.

– Итак, спасибо всем, кто сегодня пришел на «Темную сторону», – начинает отец. – Сегодня полуфиналы нашего турнира. Вальтер и Эрида, Маугли и Победитель драконов соответственно. И перед тем, как мы начнем, хочу кое о чем напомнить: «Темная сторона» с самого начала задумывалась как свободное от ограничений пространство. Я никогда не настаивал ни на одном правиле, кроме как никакого рукоприкладства. Я всегда принимал предложения, если всех участников они устраивали. – Отец делает глубокий вдох. – И ко мне поступило предложение. Надо признать, совершенно неожиданное. Два участника полуфиналов хотят произвести изменения и сразиться между собой. Между ними имел место инцидент, и они хотят выяснить отношения. Вместо мной подготовленной темы они предложили свою. Вальтер и Маугли хотят сразиться друг против друга, – объявляет отец. Все в зале переглядываются. Напряжение в воздухе растет. Я смотрю на Джамика, а он смотрит в пустоту перед собой. – Если другие два полуфиналиста согласны, то мы так и поступим. Эрида, Победитель драконов, если вы согласитесь, то во втором полуфинале встретитесь между собой.

Я смотрю на Карину. Она смотрит на меня.

Турнир для меня закончен. Я и так собирался отказаться, если бы мы встретились в финале. Нам с ней это не нужно. Недомолвок у нас не осталось. Того, что я испытываю к другим полуфиналистам, к ней я не испытываю. Да и она ко мне. Она пройдет дальше и испепелит Вальтера, если тот умудрится победить Джамика. Как бы то ни было – я свое отыграл.

Я открываю рот, но она меня опережает:

– Да.

Я смотрю в ее холодные глаза и пытаюсь понять, зачем она это сделала. В чем смысл? Я все равно собираюсь отказаться.

– Да, я согласна, – еще громче повторяет она.

– Победитель драконов? – спрашивает отец.

Как бы я хотел услышать эти слова, стоя перед ней на одном колене с протянутым кольцом.

– Да, – соглашаюсь я, твердо решив сдаться, когда дело дойдет до батла. Кто знает, может, в ее глазах сойду за мученика. А может, она вспомнит свою же просьбу – повести себя как джентльмен и уступить победу. Ну мне нетрудно, любимая. Уступить тебе все в этой жизни.

То, что стоит между мной и Вальтером, между мной и Джамалом и между мной и Кариной, гораздо больше вопроса, кто лучший спорщик. Интересно, мы достигли накала древнегреческих дебатов?

Похоже, две тысячи лет назад гребаный Сократ был прав, когда намекнул, что риторика – это пустая, но опасная болтовня ради болтовни. Растопка для эго. Понимал то, что в будущем «балабол» и «воздухан» станут синонимами гордого звания «софист». Риторы… Первые люди империи прошли странную эволюцию, очнувшись через две тысячи лет клоунами в телике и интернете: инфоцыганами, псевдополитиками и пифиями, размахивающими картами Таро за донаты.

Сократ сказал на той встрече Горгию, что риторика – это инструмент манипулирования человеком, пыль в глаза, что опасно, когда человек, обладающий красноречием, в глазах больного может показаться бóльшим знатоком медицины, чем сам врач. Кто знает, может, Сократ предвидел то, что происходит сейчас.

Он спрогнозировал появление принципиально нового оружия, а человечество усилило его, добавив к опасному пустозвонству телевидение и интернет. И самое смешное в этом то, что он точно определил, что риторика – это про самолюбование, а значит, и все то, чего добьется опасный ритор, будет сделано не для благих целей, а только из тщеславия и только для себя.

Все мы четверо на этой сцене только из тщеславия и только для себя.

– Решено. Вторая пара может вернуться в зал.

Мы с Кариной покидаем сцену.

– Зря ты пришел на «Темную сторону». Лучше бы оставался на «Светлой», – говорит она с тихим сожалением.

– Чтобы там быть никем. Самим собой. Быть чьей-то тенью. Пустотой, – отвечаю ей я.

– Для меня ты был кем-то.

– Красивое колечко, – я киваю на ее руку и отхожу.

Все рассаживаются по местам, кроме отца и первых полуфиналистов.

– Участники объяснили мне суть их конфликта, в подробности которого мы не будем углубляться. Тему и стороны выбрали они сами. Итак. Вальтер – позиция: «Бога не существует». Маугли – «Бог есть».

Объявленная тема мгновенно оживляет зрителей. Я вижу на их лицах улыбки, изумление, шок, будто они не могут поверить в то, что батл будет вокруг такой темы, как существование Бога.

– Попал ты, братишка, – комментирует Вальтер.

Джам не отвечает.

– У вас полчаса, чтобы…

– У меня есть предложение, – перебивает Вальтер.

– Да?

– Ввиду особенностей законодательства я не могу защищать свою позицию свободно. Ненароком могу оскорбить чувства верующих. Так что у него преимущество!

– Да, ты прав, – соглашается отец. – Я надеюсь на корректное поведение от вас обоих. Тема действительно острая.

– Чтобы уравнять шансы, я хочу смену формата. Двадцать минут. Только я и он. Без раундов. Безостановочная перестрелка.

– Не уверен, что это правильно. Нам нужно хотя бы финальное слово, чтобы зрители могли иметь возможность услышать ваши позиции.

– Хорошо, с финальным словом, – отмахивается Вальтер. – Но без подготовки! Не хочу, чтобы этот нарративщик успел написать тут новую священную книгу. Книгу джунглей, – он смеется.

– Шутка за сто, – комментирует серьезно Джамал.

– Ты согласен? – спрашивает отец.

Джамал кивает.

– Отлично. Правила выступления старые. Крики, мат, оскорбления – минус одна, минус две, минус три руки. Красивая речь, стихотворная форма, нарратив – плюс одна, плюс две, плюс три руки. – Затем он бросает серьезные взгляды на обоих. – Драка – мгновенная дисквалификация. Вопросы? – Парни молчат. – Напомню залу, что у вас по данному вопросу может иметься свое мнение, но на время поединка прошу его отключить. Мы оцениваем только выступление. – Отец произносит стандартные слова, но по лицам зрителей я понимаю, что на непредвзятость рассчитывать не приходится. Нельзя просто так взять и в секунду отказаться от веры в Бога, нельзя вдруг взять и поверить в него. – У вас ровно минута на подготовку.

Вальтер вытирает нос, отворачивается и, играя пальцами в воздухе, что-то бубнит. Видимо, выстраивает стратегию для нападения. Джам берет с отцовского стола ручку и один лист с планшетом.

– Можно? – спрашивает он, и отец просто разводит руками.

Чего там можно записать за оставшиеся тридцать секунд и уж тем более в потоке ожидаемой вальтеровской какофонии, мне непонятно, но, видимо, Джамал будет использовать тактику классических дебатов. Логично. С правилом в двадцать минут Вальтер попробует превратить батл в срач. Он классический крикун, которому нет равных. Чтобы хоть как-то уравнять шансы, Джамал должен использовать все, что будет возвращать их хоть в какой-то формат.

– Время! – объявляет отец. – И…

Ничего не происходит. Они молча смотрят друг на друга секунд тридцать.

– Есть че? – вдруг спрашивает Джамал.

– Есть много чего.

– К концу батла ты поймешь, как обосрался, выбрав эту тему. Показывай, что у тебя.

Вальтер кивает, а затем начинает:

– Ну давай, расскажи мне про законы мироздания! Я знаю все ваши карты. Что будь мы на сантиметр ближе к Солнцу, мы бы сгорели, а будь дальше, то замерзли бы! Что все тела движутся по орбите! Что больше в этой холодной мертвой Галактике никого, кроме нас, нет! Мы избранные! А весь мир работает на нас как ебаные швейцарские часы! И что это теперь каким-то образом должно доказывать, что в мире есть… – он останавливается, видимо вспомнив про оскорбление чувств верующих, – есть некто с бородой, лежащий на облаках. Что ему вдруг стало скучно и он создал все за шесть дней! И нас, людей, тоже, чтобы мы вели тут праведную жизнь! Сажали пшеницу, – он делает широкий жест рукой, как будто сеет семена, – пекли хлеб, доили коров, ходили к соседям в гости, брались за руки и молились, любили друг друга, женились и размножались и вели, короче, идеальную жизнь! Вот только люди сбились! Начали убивать друг друга, жадными стали, возгордились, и все это из-за дьявольских козней! – Возносит руки вверх, отыгрывая страх. – Прости, шайтанских! – Часть зала хихикает. – Появился этот хвостатый, ушастый, с рожками, который все нам испортил! Вот только все войны и убийства как раз из-за всех этих божественных книг! Потому что там указано убивать этот народ, если он не молится как надо, убивать тот народ, потому что он живет на священной земле, и еще вот этих убить можно, чисто по приколу, потому что своим видом разгневали Бога. А еще вот это все: не убий, не своруй, да в этом мире только так и возможно выжить! Посмотри на богатых! – Зал кивает, больная тема, точно сработает. – Посмотри! Кто хорошо живет? Кто убил, кто своровал! А кто плохо? Вот кто! – Он тычет в зал. Вальтер в ударе. Когда-то Джам мне сказал, редко, но такое случается, что ритору попадается та самая – его тема, коронная, такая, в которую ритор вложит всю свою душу. И, кажется, тема Вальтера нашлась. С таким отцом, пожалуй, действительно трудно верить в существование Бога и в справедливость. Если верить, неизменно возникает вопрос: за что мне это? – Самые простые люди сидят в зале! Смотри! Не врут! Не убивают! Не воруют! И не курят даже, наверное! И зожники, блядь, все собрались! – Залу нравится, как он переходит от темы к теме. – Ну что молчишь? Давай разберемся, как так получилось, что богоугодники всякие еле сводят концы с концами, а у грешников все зашибись! В чем тут замысел Божий, а? Какой там план? «Страдай и мучайся, и воздастся тебе!» – пародирует он монотонный церковный голос. – Да настрадались! Я, бля, настрадался! Хочу нормальную жизнь! Че делать? Скажи мне, Маугли, че делать, бля? Может, ислам принять? Может, для себя вы всю хорошую жизнь забронировали? Скажи, что делать, чтобы получить нормальную жизнь. А то реально сводим тут концы с концами, пока арабы там шикуют! На лимузинах и майбахах, на частных самолетах с гаремами! По ходу, да, что-то тут не так! Обделил нас, получается, Боженька. Но тогда вопрос возникает, откуда ты такой взялся юродивый? Где твои яхты и часы «ролекс»? Что ты не так делаешь? Может, в другую сторону молишься? А? Ах да, нефти в Дагестане маловато! Что ж так неравномерно-то получилось? И тут мусульмане, и в пустыне мусульмане. Борода одна, а кошельки разные. Одним, значит, все, а другим ничего? Почему те, кто жил до нас, не получили всех этих благ? До иудаизма много чего было! Целые миры! Народы зарождались и умирали, и что-то у них там священных книг не наблюдалось! А что с ними будет? Все в ад, получается, у кого Библии и Корана не было? Ну ладно, давай допустим, что все они были язычники, каннибалы, извращенцы, и тогда их не жалко. Вообще никого не жалко! А вот детей жалко. Почему дети появляются с болезнями, а? Почему инвалиды с рождения живут в мучениях, страдают и умирают? Или хуже! Страдают, но никак не умрут! Откуда это такое вот взялось? Или дети тоже уже грешники? У нас же все предопределено! Может, их Бог заранее решил наказать, потому что знал, что бандитами станут? Тогда бы уже и Гитлера сразу, и Байдена, и Дарта Вейдера! Да и вообще, вот объясни мне, дагестанец, в чем сила? Ну или хотя бы смысл! Зачем, если Бог всемогущий, нам всем страдания? Можно же сделать нас всех дружными! Чтобы нам всем явить себя хотя бы, объяснить, что как? Почему мы оставлены сами по себе и страдаем? И для чего мы страдаем? И отчего? Может, потому что мы одинокие такие? А почему мы одинокие? Почему Бог… ну или ваш Аллах не создал другие живые планеты? Знаешь, душа болит из-за того, что я такой одинокий во вселенной. А где душа? В почках? В пятках? В сердце? В башке? Вот умру я, и душа покинет тело. Ну окей, а откуда она выйдет? А что такое душа? Ну вот уйдет она, и получится, я тоже в ад? А сколько там места? На все сотни миллиардов живших хватит? Они что, все прямо сейчас там горят, получается? А если я захочу второй шанс? Если я все понял? Я понял, что был грешником, и хочу попробовать еще раз, что дальше? Переселит душу в нового человека? Или, может, я попаду в тело макаки? Или нет никакого второго шанса? Если нет, тогда Бог, получается, не прощающий? Тогда почему я должен верить в непрощающего Бога? В чем тогда смысл жизни? И как вы любите у себя на дебатах по учебнику все закольцовывать: мы начали с космоса и им закончим. Я все это время спрашивал, а теперь утверждаю. Мы все с вами просто череда случайностей. Мы какой-то круг из глины, крутящийся вокруг другого огненного круга, и вокруг нас ебаный холодный мертвый космос. И нет в этом никакого плана, смысла и высшей цели. Мы просто есть, и все. Я закончил.

Джамал продолжает что-то записывать. Переворачивает альбомный лист и, помотав головой, будто спорит сам с собой, записывает что-то. Обводит в круг.

– Тормози, Пикассо. В письменном виде отвечаешь?

– Се-е-ейчас, – отвечает Джам, не отрывая ручки от бумаги. – Сейчас… все!

– Ты записывал мои вопросы? И что ты там успел?

– Что успел, то успел. Надо было ходить на дебаты. Научился бы. Я отвечаю?

– Давай-давай, детка. Что у тебя?

– Время?

– Прошло пять минут, – отец показывает телефон.

Мы все понимаем, что это риск со стороны Джамала. С самого начала согласиться на эту авантюру, влезть в открытую войну без правил. Греки не просто так придумали это правило. Есть диалектика, и есть эристика. Если первая про логику, про поиск истины, то последняя создает только видимость благих помыслов. И это отлично заметно по политикам. По требованию отца мы посмотрели много американских праймериз. Каждый из этих парней проходит подготовку перед дебатами. И в какой-то момент ты с первых же предложений начинаешь понимать, какой стиль выбирает та или иная башка. И если бы я увидел некоего Крашеного на трибуне перед соратниками на фоне американских флагов, сразу бы повесил на него ярлык, причем двойной – крикун и лжец. Ему насрать на то, как будет отвечать оппонент, у него есть план. Его не интересуют твои доводы. Он всегда будет отвечать на что захочет сам, ведь смысл всего спора для него не в поиске истины, а в победе любой ценой.

Джамал ставит себя под удар, и не только поэтому. Вся эта провокационная игра требует сил и на длинной дистанции начинает трещать по швам. Чтобы в телике нагло врать, оскорблять больше часа, надо быть настоящим профи. При всей дерьмонаполненности Вальтера, он все же не тянет на целый эфир. Но его точно хватит на двадцать минут, пять из которых, как ни крути, за ним. Пока оппонент молчал, он заполнял эфир. И это самое обидное. Ведь выступление ритора больше, намного больше, чем то, что делает этот говнюк. Хочется верить, что больше. Иначе мы на «Светлой стороне» занимаемся какой-то хренью, изучая правила аргументации.

Я смотрю на зрителей и по их взглядам понимаю, что недооценил Вальтера. Понимаю, что его речь дошла до многих, не верящих в существование Бога, а те, кто, как и я, скорее не определившиеся, тоже перешли на его сторону. Да и я сам готов перейти. В этот раз, придется признать, у него есть аргументация. Просто своя. У него фулхаус: громкая речь, эмоции, мимика, жестикуляция, необходимый словарный запас для этой темы. У него есть о чем говорить и как это произносить. Он выразил все и всехние накопившиеся к Богу претензии.

А что есть у Джама, кроме потерянных пяти минут?

– Заряжен меня перебивать?

– Буду делать все, что захочу. Ты согласился на формат.

– Я согласился спорить. Тебе реально не интересно, что я отвечу?

– Давай-давай, отвечай.

– Ну, погнали. Во-первых и в самых главных, я мусульманин и, по ходу, девяносто процентов зрителей чисто визуально христиане.

– Православные, неуч, – подсказывает Вальтер.

– Да. Это человек пятьдесят. Пусть будет половина из вас атеисты, а остальные или верят в Бога, или не определились. Я как мусульманин обращаюсь в первую очередь к вам, к тем, кто, возможно, засомневался в Боге. Я должен сделать так, чтобы мы все, верящие в одного Бога, выдержали, а те, кто не верит, допустили, что Он есть.

– Ну, то, что вы верите в одного и того же Бога, ты, конечно, перегнул, парень. Ничего там общего нет, какие бы вы сказки про авраамические религии ни рассказывали. Я тоже в теме. Кое-что почитал. Вы разные, как огонь и вода, так что перестань манипулировать толпой. Знаю я ваши дебатские хитрости. Как не стыдно. Где аргументы?

– На каком языке говорил Иисус? – спрашивает у него Джам.

– Я не… какая разница? Еврейском?

– Не-а.

– Тогда ты нам скажи!

– На арамейском. Как на арамейском «Бог»?

– Бля, откуда мне…

– Элоах. – Джамик поднимает одну руку. – Аллах. – Поднимает вторую руку. – Мы верим в одного Бога, сосунок. Опровергнут? – спрашивает он у зала. Те усмехаются. – Один – ноль. Идем дальше. – Он показывает исписанную в хлам бумажку. – Прямо по списку. Во-первых, про вопросы мироздания, про космос и про то, что мы были бы уничтожены, если бы были ближе или дальше от Солнца, что мы просто гигантское везение в космосе, что мы случайность, уже учеными доказано, что есть организмы, которые выживают при суперминусовых и плюсовых температурах, при другой атмосфере, при других магнитных полях. То есть мы с тобой были бы другими. Мы были бы выше или ниже ростом, говорили бы или чирикали радиоволны ушами, у нас было бы по шесть пальцев и пять конечностей, и мы были бы покрыты волосами.

– А вы и так уже такие, – усмехается Вальтер. Зал неожиданно для него не выражает поддержки.

– То есть если Богу угодно, мы были бы такими или другими, но мы были бы живыми. На этой планете или на любой другой. Ты прав, мы вымрем, если сейчас что-то изменится в этом космическом уравнении, но на нашем месте появится кто-то другой. То, что мы существуем, вообще вся эта случайность говорит о том, что Он способен на все. Сура «Корова» из Корана. «Ему достаточно сказать: "Будь" – и это происходит». Он захотел, чтобы планета была в таком состоянии. В этом и есть смысл того, чтобы быть Всемогущим. Опровергнут? – Зал кивает.

– Теперь ты нам будешь читать свою книгу? Это же ваши выдумки! Брось, Маугли, это никак нельзя опровергнуть. Это непрофессионально: брать свою книгу сказок и читать оттуда «мифы и легенды Древней Греции»!

– Шесть… – Джамал что-то пытается прочитать. – Извините, ужасный почерк. Шесть дней и борода! Отвечаю?

– Давай! – с еще бо́льшим задором приглашает Вальтер.

– Откуда взялись шесть дней, если Земли еще не было? Мы определяем день Луной и Солнцем, ну или часами. Откуда взялись эти шесть дней? А ниоткуда. Это не наши дни. В арабском языке день может иметь другой смысл – кусок времени. Этап. Промежуток. То есть Бог создал мир за шесть этапов, известных только ему.

Вспоминаю о первых днях в колледже. Тогда мама чувствовала себя лучше, спокойно вела машину, считала эти шесть дней и прикрепляла к ним библейские притчи о создании мира. И еще верила в то, что Бог ее спасет. На седьмой день мне захотелось у нее спросить: если она так верит в божественное спасение, почему привезла меня поближе к отцу? Если уж веришь, верь до конца в свое спасение. Без плана Б.

– Как легко объясняется! Наши дни – не наши дни. «Все, что я хочу измерить эмпирически, – невозможно. Потому известно только Богу», – комментирует Вальтер.

– Да и нет у него бороды или чего-то такого похожего на людей. У мусульман – он такой, каким себя описал, и не похож ни на одно живое существо.

– Вот об этом я и говорю. Опять «известно только Богу!» Или «Великая тайна»!

– Объяснение про шесть дней получилось?

– Нет.

– О, я не с тобой, коллега. Я с теми, кто мог засомневаться в чем-то. А ты уже готов.

– Я готов? Давай дальше! Что еще у тебя там за сказки? – Вальтер кивает на бумажку.

– Ну, сказки как раз не мои, а твои, а я их одну за другой вычеркиваю. Пока три – ноль.

Соперник выставляет пальцы руки утиной головой и открывает-закрывает ее рот.

– Болтовня и сказки из книжки. Давай расскажи, почему люди убивали друг друга! Про Крестовые походы, про геноциды, почему это все? Не из-за религий, что ли? Не из-за Бога?

– Ты почти прав. Но не из-за Бога, а из-за людей, которые меняли веру, как хотели, чтобы прятаться за священными книгами.

– То есть Бог ни при чем?

– Ну давай прикинем. Ты купил себе тостер, но вместо того, чтобы жарить в нем хлеб, ты сбросил из окна тостер на голову соседу.

– Ты сравниваешь Крестовые походы и тостер?

– За Крестовые походы я не отвечаю. Тут все просто – ты получил священный текст, инструкцию, как жить, и вдруг понял, что инструкция не предполагает, что надо делиться деньгами, что нельзя убивать, что нельзя грабить. Что ты сделаешь с такой инструкцией? Немножко подправишь содержание, и тогда уже можно делать все, что хочется. А мусульмане воюют, если им угрожает опасность или если мусульман убивают в другой стране.

– Так держи своих мусульман в своей стране, и не придется ни с кем воевать!

– А что бы ты сделал, если бы ты точно знал, что есть рай и ад и что есть Бог? Если бы ты знал, что твой сосед будет гореть в аду, ты бы промолчал или попытался его спасти?

– Да мне похуй на соседа, и ему похуй на меня. У каждого из нас своя жизнь. Пусть каждый живет ее как хочет! – Вижу, как закивали зрители.

– Попадет в рай – по кайфу. В ад – его проблемы. А ты еще докажи, что они есть! Давай!

– Не могу, – сознается Джамал.

– Ага! Вот о чем я говорил! А куда делись твои сказки?

– Есть вещи, в которые ты обязан просто верить.

– Не обязан. Никто не обязан. Есть Бог? Докажи! Есть рай? Докажи! Все просто!

– Что тебе подходит как доказательство?

– В смысле?

– Ну что конкретно должно произойти, чтобы ты поверил?

– Не знаю! Пусть небеса разверзнутся! И оттуда появится чья-нибудь рука и голос скажет, что я попаду в ад! – Он смеется, в зале тоже слышен смех.

– Включи мозги. Давай по-научному.

– О, блядь, захотел по-научному?!

– Да. Нам поможет физика. Представь пустоту. Абсолютное ничто.

Я представляю то, чем заполнено мое сердце.

– Представил?

– Ну.

– Там нет солнца, звуков, температуры, воздуха, света, никакого типа энергии. Атомов, квантов, всего, что нашли ученые. Понимаешь? Абсолютное ничто. Представил?

– Представил пространство в твоей башке, – ржет он. Фан-группа поддерживает его громким смехом.

– Сливаешься?

– Нет! Я понял-понял. Ничто. Представил, и че?

– Может ли так быть, что в абсолютном ничто вдруг появится что-то?

– Э-эм…

– Думай-думай, у нас еще…

– Десять минут, – подсказывает отец. Половина позади.

– Это абсолютное ничто значит, что ниоткуда ничто и никто не может подействовать. Потому что ничего нет! – продолжает бывший друг.

– Да понял я! Нет ничего. Хорошо! Если ничего нет, то из ничего не может ничего произойти. Потому что не из чего будет происходить!

– Гениально! – хлопает Джамик. – Уважаемое жюри, фиксируем?

Зал кивает.

– Ты только что доказал, что Бог существует.

– Что?

– Спасибо.

– Это какая-то хрень. – Вальтер смотрит на отца и пожимает плечами. – Меня называют клоуном, а этот придурок несет какую-то чушь. Как я это доказал? Ты же сам сказал, ничего нет! Из ничего не появляется ничего!

– Что было до Вселенной?

– Ученые говорят, что взрыв. Выброс энергии.

– А что было до взрыва?

– Никто не знает, что было. Наверно, ничего не было.

– О, так, значит, у нас было это абсолютное ничего, и вдруг там каким-то образом появилась какая-то энергия с бесконечной силой, которая взорвалась и создала наш мир и продолжает его расширять. Так?

Вальтер молчит.

– Я понял, ты завис. Еще раз. – Джамик играет на аудиторию. – Ничего не было. Не могло. Ничего. Произойти. Потому что неоткуда этому происходить. – Выставив руки двумя мечами, он разрезает воздух на куски. – Ведь это наука. Физика. Должно было произойти хоть что-то. У тебя есть объяснение, откуда взялся наш мир? Время и пространство?

– Че ты умничаешь…

– Да или нет?

– Мы не знаем…

– Да или нет! – кричит на него Джамик, и я понимаю по его лицу, что для него эти дебаты никакое не шоу. Уже нет. Теперь это война. Возможно, это его такой джихад. Не знаю. Но по его лицу понятно, что он пойдет до конца.

– Это все хрень собачья. Ты играешь в словесные игры.

– Мы все поняли, – кивает Джамик, глядя на зал. – Ни у кого в зале нет другой версии. Если есть и вы ее откроете, я уверен, что вы получите Нобелевку по физике. Когда из ничего родите хотя бы вот такого примата, – Джамик указывает на Вальтера пальцем, и тот, не выдержав, бьет по руке моего бывшего друга. Отец поднимает глаза на Вальтера, и тот поднимает ладони, будто на него направили оружие.

– Бесконечно… Что это вообще такое? Что значит – бесконечно? Как может что-то существовать, когда нет даже времени?

– Вот именно, мой узколобый друг, – усмехается Джамик. – Просто ты живешь вот тут, – он сжимает свой альбомный лист. – Там, где есть время и пространство, и тебе кажется, что все живет тут. Но есть что-то, что существует не на листочке. Вне наших законов. Для него нет такого понятия, как время. Это что-то никогда не имело начала и не имело конца. Абсолютное. Такое, что не вообразить. Не постичь даже твоим гениальным мозгом. И это что-то просто говорит: «Будь», и происходит выброс энергии, который каждую миллисекунду расширяет наш мир, и подсчитать силу этой энергии просто никто никогда не сможет. Обладатель такой силы и есть Бог.

Джам замолкает. Вальтер напряженно смотрит в пол, будто пытается постичь создателя разумом, а в зале даже кто-то хлопает.

– Тебе не хватило этого доказательства?

– Нет! Наука, значит, пока не нашла решение, но через пять лет или пятьсот найдет. Что еще?

– Не хочешь научные доказательства. Принимаешь их как показания других людей?

– Чего?

– Вот если кто-то тебе скажет, прямо будет клясться, что ему приснился Бог и теперь он поверил. Поверишь и ты?

– Ха, что за тупость. Нет, конечно. Все ваши священные фэнтези так сделаны – кому-то что-то приснилось.

– То есть показания не принимаются?

– Нет.

– Что такое Зимбабве?

– Страна в Африке.

– Был там?

– Не-а.

– Откуда знаешь, что она есть?

– Что, блядь? Страна? – опять вспыхивает Вальтер.

– Ага.

– Да что ты вообще несешь? Вы слышите? – Он смотрит на отца, на зрителей и недобро усмехается. – Ты сравниваешь реальную страну и какие-то выдумки?

– Повторяю вопрос: откуда ты знаешь, что Зимбабве существует? Откуда знаешь, что Антарктида есть?

– Как откуда, идиот?! В интернете загугли! Фото, видео, документы, доказательства! Терабайты информации, вот как!

– Все можно подделать. Снег, пингвины, медведи. Попрошу нейросетку нарисовать. Все сделает и марсиан добавит, и что? Поверишь?

– Да люди там были, идиот! Корабли! Там стоят палатки ученых! Блядь, мы же в прошлом году смотрели прямо в колледже документалку! Экспедиции! Были! Люди! Там! Сотни лет уже все про это знают! Ту-пи-ца! – орет он, улыбаясь и выпучив глаза.

– А, так ты, оказывается, сам не проверил, но показания принимаешь. То есть в случае с Антарктидой, Зимбабве, Плутоном и утконосами тебе норм чужие сведения, а с Богом нет? Про него тоже говорят тысячи лет. И признанные великие люди.

– Да иди ты на хуй… – бросает он обессиленно.

– Сам иди. Мы только что доказали, что у тебя есть предустановки. Ты заранее решил, что Бога нет, а Антарктида есть. Ты предвзят. Берешь то, что тебе подходит, и отрицаешь то, что нет. Все ученые-атеисты на этой логике, но это объективно. Нельзя изучать появление мира, имея заранее предустановку «Что угодно, но только не Бог. Не высшая сила, не похожая ни на что и имеющая разум». Это описание Аллаха. Не мужчина, не женщина. Всемогущее существо, не похожее ни на что и способное на все. Ненаучный у вас подход.

– Ненаучно – это верить в какого-то мужика в пустыне, который вдруг решил, что он особенный.

– Как определить, кто особенный, а кто нет? – спрашивает Джамал.

– Опять будешь играть в игры со словами…

– Не. Я серьезно. Как определить, кто лжет, а кто реально посланник Бога? У нас нет на это времени, но загугли сегодня, когда закончишь плакаться, пророчества Мухаммада. Тут все просто – если сбываются, то он пророк. Найдешь легко штук десять.

– Докажи мне, что рай и ад существуют! – Повторение вопроса. Вальтер начинает сыпаться.

– Я же сказал, что не докажу. Не потому, что не могу, а потому, что это из разряда веры. Это конкретный список заявленных вещей. В них, как и в предопределение, надо верить, и все. Это обязательное условие.

– И в ангелов, наверное.

– Да.

– Чушь за чушью! Одно за другим! Все, что не можешь объяснить, – «надо верить».

– Последние пять минут, – подсказывает отец.

– Давай еще скажи, что неандертальцев никогда не было! Посмотрите Ричарда Докинза, – призывает Вальтер зрителей.

– Что, уже сам не вывозишь? Я тоже так могу. Почитайте Коран! Что дальше?

– Ричард Докинз…

– Ричард Докинз сказал, что люди думают, что теория эволюции опровергает существование Бога. Но это не так. И поэтому он сказал, что все, что ему нужно сделать, – это не опровергать Бога, потому что это невозможно и бессмысленно. Ему нужно доказать всем людям, что эволюция истинна, потому что все почему-то думают, что эволюция и Бог друг против друга.

– Значит, ты признаешь, что ты произошел от обезьяны! Вот и все!

– Эволюция – это теория. Знаешь, что такое теория?

– Да не, мне пофиг. Все и так знают, что один вид происходит из другого – и так до бесконечности! Это уже доказано!

– Теория – это недоказанная попытка что-то объяснить. И именно поэтому эволюция – это теория. Все ученые мира тебе подтвердят. Чтобы что-то перестало быть теорией, ученые в лабораторных условиях должны наблюдать этот эффект. Когда ты увидишь в зеркале, как твоя бабуиновая рожа эволюционирует в человеческую, ты совершишь величайшее открытие, с которым нельзя будет спорить. Никто никогда не докажет эволюцию человека.

– А всякие кости?

– Кости и кости. Никто и не отрицает существование разных типов существ, похожих на людей и обезьян. Может, были, может, нет. Но человек, описанный в «сказочных книжках», – это только человек, и все.

– Тянешь время, Маугли! Почему мир несправедливый? – Кажется, Вальтер переходит в блицрежим. Думаю, это его последняя попытка раздавить вопросами. – Почему хорошие люди живут бедно, а у плохих все есть?

– Потому что плохим после смерти вечный ад, а тем, кто верит в Бога, вечный рай. Они испытаны богатством, а хорошие люди – бедностью. Одним Бог дал богатства на жалкие семьдесят лет, пока не умрут, а другим обещал вечность в раю.

– А что с арабами?

– А что с ними? – Джам разводит руками.

– У них самолеты и яхты. Так надо жить? Они и тут шикуют, и там потом в рай?

– Ислам не арабская религия. Они точно так же, как и все остальные, потопают или в рай, или в ад. Либо веришь в одного-единственного Бога, либо не веришь. Им предсказано получить эти богатства как испытание, и они проходят его на тройку с минусом.

– Все, кто были до христиан и мусульман, попадут в ад? Ты в курсе, что там миллиарды людей?

– К каждому народу приходили пророки. И все всегда говорили одно: молитесь одному Богу, который вас создал. До Иисуса и Мухаммада.

– Никак не доказать!

– И не опровергнуть.

– Почему дети болеют? Почему умирают? Пусть мужики воюют и умирают! Почему убивают детей? А? Сколько убили в вашей Газе? Почему Бог такое допустил, еще и с твоими мусульманами?

– Всем детям уготован рай. Любым детям любой веры. Если бы ты прямо сейчас прочитал и поверил в описание рая в исламе, ты бы захотел умереть тут перед всеми самой ужасной смертью. Просто от мысли, что тебя ждет вечный рай. Но с тобой бы не прокатило. Ты не ребенок.

– А я хочу сразу в рай! Все мы хотим туда сразу! Почему мы страдаем тут? Почему вообще кто-то страдает? Если Бог всемогущий, зачем все это? Почему не делает нас счастливыми?

– А в чем будет экзамен? У нас свобода воли. Сами решаем, что делать, а он посылает нам пророков и испытания. Ему наши поклонения не нужны. Это мы нуждаемся в нем.

– Мог бы создать нас идеальными и послушными!

– У него уже есть ангелы. Без воли.

– Покажи! – брызжет слюной Вальтер. – Прямо сейчас! Перед всеми! Покажи пальцем на ангела! И тогда я поверю! Мы все поверим!

Еще неделю назад на это требование Вальтера я бы указал на Карину.

– Не могу. Я просто верю.

– Как в рай и ад… Ангелы тоже в специальном списке?

– Да.

– Короче, я понял. Пиздец удобно ты присел на двух стульях.

– Тридцать секунд, – влезает отец.

– Где находится душа? Что такое душа?

– Не знаю, где она. Душа просто есть, – пожимает плечом Джамал. – Вот опять то же самое. Не знаю и верю. Разум есть у тебя? Видел его? Откуда знаешь, что он у тебя есть?

– Знаю, потому что думаю. Потому что хомо сапиенс.

– И душа у тебя есть. Потому что живой…

– Время! – Отец останавливает батл. Я смотрю на часы. И правда, двадцать минут пролетели на световой скорости. Парни устроили настоящую перестрелку.

В зале вначале никто не решается аплодировать. Все будто находятся в трансе, обдумывают все услышанное. Понемногу хлопки заполняют спортзал.

– У вас три минуты на обдумывание финального слова.

Смотрю на Вальтера. Тот опять отворачивается и что-то бубнит сам себе. Джам тоже опять делает какие-то заметки на бумажке. Он спокоен, и теперь я понимаю, после его выступления, почему он не напрягался. Я задавался вопросом, что есть у него против Вальтера в формате перекрестного огня. Ответ на поверхности. Ответ очевиден. У Джамала есть вера. Какая-никакая, но своя рабочая, логически аргументированная система. И в нашем общении он довольно часто на нее ссылался. Ну да, Дагестан, ну мусульманин. Ничего необычного, но я и подумать не мог, что эта тема для него важна так, что его глаза загораются, когда кто-то спрашивает о религии или ее оскорбляет.

Наверное, потому, что я никогда особо и не интересовался этой темой. Все, как он и говорил: мы разные и живем в разных мирах. И мне не понять до конца, что значит для него вера.

– Вальтер. Твое финальное слово. У тебя минута.

– Ну что, ребята, понравилось? Мне тоже. Это было весело. – Он поворачивается к Джаму: – Ты, конечно, в основном нес всякую чушь, но был неожиданно неплох. И думаю, мы оба понимаем, что я бы легко тебя вынес, не будь у нас цензурных ограничений. Я бы открыл вам всем глаза на эти божественные дела, а ты бы забился в истерике, закрывая уши. Как твой песик тогда. – Видимо, он имеет в виду меня. – Я свое дело сделал. В конце концов, где, если не на «Темной стороне», познать правду о Боге? Точнее, то, что его нет. И думаю, мы все в этом убедились, ведь каждый раз, когда я загонял его в угол, этот крысеныш говорил, что надо просто верить, что это только божественная мудрость. Если бы божественная мудрость существовала, ты бы сейчас был…

– Время, – прерывает его отец. – Спасибо.

– Скажу тебе позже, – подмигивает Вальтер.

– Маугли. Твоя финальная минута пошла.

– Все мы знаем, что мой оппонент в основном источник шума, – начинает Джамал и удостаивается среднего пальца от Крашеного. – Вот список, три четверти его утверждений отправились в мусорку. – Он демонстрирует бумажку. – Я сфоткаю и выложу. В остальном – я уже победил. Я это знаю, это знает Валерка. Я победил с самого начала, когда он захотел спорить про религию. Валерка думал, что тут все очевидно и можно просто сказать: «Покажи мне чудо» – и победить. Но пока он смотрит порнушку, я смотрю религиозные дебаты. Вот там настоящие разборки и драма. Там батлы, которые хотя бы имеют смысл. – Джам пожимает плечами, а потом усмехается: – Ты думаешь, что только у тебя дерьмовая жизнь, и хочешь понять, в чем ты виноват. Но ты задаешь неправильные вопросы. Это буквально худшая тема для батла против меня, и я в ней уделаю любого атеиста. В финальном слове не будет аргументов. Я дал вам истину, а дальше пусть каждый сам решает.

– Спасибо, Маугли. Мы переходим к голосованию, – объявляет отец. Карина собирается подойти, но он ее останавливает: – Я сам. Сегодня ты участница. – Карина хмурится и отходит. – Итак, прошу поднять руки тех, кто за Вальтера. – Он медленно идет взглядом по толпе, записывает что-то на бумаге. – Спасибо. Теперь прошу проголосовать тех, кто за Маугли. Спасибо. – Отец делает какие-то подсчеты.

Не знаю, хочу ли победы Джамала. Хочу ли победы того, кого мой отец подсунул со мной дружить. Да, мы неплохо ладили, и вряд ли он в чем-то мне врал. Просто это обидно. Что в реальном мире, без манипуляций, я бы никогда не нашел себе друга. Не думаю, что мы сможем когда-либо дружить. Потому что, глядя в его лицо, я всегда буду вспоминать отца, представлять их разговор, где они за деньги, за оценки, за что бы то ни было договариваются, что Джамал будет дружить с плохо поддающимся адаптации новичком. Проще говоря, лузером.

Ну и похер. Даже если мы никогда больше не будем дружить, пусть победит. Пусть уделает эту мразь. Раз и навсегда. Если не он, то Карина в финале. А с меня хватит. Как там говорил еще один известный ритор?

Я устал. Я ухожу. Даже если он этого не говорил.

– Спасибо всем проголосовавшим. Простите за промедление, я рассчитывал бонусы и штрафы. Бонусов, как мы все заметили, нет, что меня огорчает как руководителя нашего ораторского кружка, а вот штрафов ребята нахватались знатно. Вальтер минус три руки за переходы на личность, минус две руки за мат, минус одна за постоянный крик.

Вальтер, поджав губы, демонстративно аплодирует перед собой, как Джокер из «Темного рыцаря».

– Маугли, минус три руки за переходы на личность, минус и за крики. Итого… – Отец берет театральную паузу, и за это время я успеваю и сам подумать о Боге. О том, что сказали и Вальтер, и Маугли. За те двадцать минут я успел и поверить, и разувериться, но, в конце концов, есть правда. Правда – это реальная жизнь, в которой моя мать не заслужила рак. После всего, через что она прошла. Она заслужила лучшую жизнь на земле и лучшую в раю. Но имеем что имеем. И именно поэтому вне зависимости от результата батла я продолжу считать, что Бога, скорее всего, нет. И ни одно чудо меня в этом не переубедит. Разве что возвращение во времени, в мои шесть лет, в ту ночь, где мама просит мужа-изменника не уходить, и он соглашается.

– Вальтер – двадцать пять рук. Маугли – сорок одна. Маугли выходит в финал.

Зал аплодирует. Оппоненты смотрят друг на друга. Вальтер что-то говорит, явно неприятное, но Джам, никак не ответив, уходит. Результат ожидаемый. Он точно знал, как действовать против крикуна, да и зал вряд ли был объективен. В битве добра и зла добро должно побеждать. Хотя бы на сцене.

– Фу, – вздыхает отец. – Перерыв на десять минут! Участники второго полуфинала, подойдите ко мне.

Я спускаюсь с трибуны.

– Что, уже не замечаешь? – спрашивает оказавшийся рядом Джамал.

– Я не… – начинаю я автоматически извиняться, но затем замолкаю. А зачем? Была дружба, а теперь закончилась.

– Не соглашайся, – говорит вдруг он.

– А?

– На то, что она предложит, – он кивает в сторону отца. Они ждут меня с Кариной. – Пусть будет рандомная тема. То, что она предложит тебе, сделает только хуже. Не соглашайся. Это ее план.

Мы расходимся. Я подхожу к главному столу.

– У Рябцевой предложение, – говорит отец. – Мне не кажется это хорошей идеей, но решать вам. Озвучь, пожалуйста.

– Раз уж мы неожиданно поменялись, я хочу сделать то же самое – свободный формат. Если ты согласен, то я хочу предложить тему…

– Плевать, – перебиваю я и ухожу. Что бы она ни решила, я сразу сдамся.