Смотрю на пятнадцатиэтажный дом. Единственная новостройка в городе, дизайн – огромные разукрашенные цветные блоки – заметен едва ли не с любой точки. Такой вот счастливый островок на фоне начинающегося постапокалипсиса.

Жду у подъезда кого-нибудь из жильцов с магнитным ключиком, или кодом, или какой-нибудь другой высокотехнологичной фигней. Я никогда не жил в подъездах с такими дверьми, так что не знаю, как тут все работает. В моих подъездах ночевали алкаши, наркоманы, собаки и кошки. В моем нынешнем подъезде дверей не стало неделю назад, хотя петли на месте.

Захожу за многодетной семьей и вижу прекрасно освещенный и разукрашенный разноцветными цветочками подъезд. В моих подъездах нарисованы половые органы, угрозы и не очень подробные объяснения, почему одна школа крутая, а другая отстой.

Захожу в лифт, уже зная, что я там увижу. То, что не видел ни в одном лифте за свою жизнь, – чистоту. Никаких обоссанных полов, никаких сломанных кнопок вызова, липких человеческих субстанций и никаких реклам чатов знакомств маркером на зеркале.

Лифт поднимается на седьмой этаж. Здесь уже нет цветов. Здесь, как и полагается тем, кто живет высоко, космическая тема. Звездочки, луны и тарелки инопланетян.

Подхожу к двери, за которой слышна детская музыка, визг и смех. Многовато шума. Соседские дети, либо у отца будут еще сюрпризы.

Не решаюсь звонить в домофон.

Стучусь. Дверь на автомате, не смотря на меня, открывает девушка. Не знаю, вспомнит ли она меня, ведь прошло девять лет. Но я ее вспомнил бы и через пятьдесят. Я и не забывал ее. Сравнивал ее сотню раз с мамой и пытался понять, почему он решил, что мама хуже нее. Но сейчас разница очевидна. Она красивее. Она моложе. Маме тридцать восемь, но выглядит она на другой возраст. А «новой жене отца» – двадцать семь, а выглядит она на двадцать. Будто в природе что-то поломалось, и та взяла годы «новой жены отца» и всучила их маме. Надя выглядит как девушка, ежедневно втирающая в кожу мази, кремы, жиры, молоко девственных китов и сок гималайского огненного цветка. Выглядит она как девушка, никогда не слышавшая слова, которыми промышляет ее муж, – «спор», «конфликт», «стресс». Выглядит она как девушка, которая не читает ценники в супермаркете. Выглядит она так же, как и в день, когда я случайно увидел ее в обнимку с отцом.

Она выглядит как человек, разрушивший нашу жизнь.

Она выглядит идеально.

А я выгляжу как злодей, который пришел отобрать то, что есть у них.

– Дети, на столе нож, осторожно! – говорит она вглубь комнаты и со счастливой улыбкой на лице поворачивается ко мне: – Даник?.. – Улыбка исчезает. Но я не удивляюсь. Только на лице Карины появлялась улыбка при виде меня.

Вообще-то я надеялся на то, что человек на той стороне двери предварительно посмотрит в глазок и позовет отца, и, когда он откроет, я пошучу какую-нибудь дурацкую шутку. Но я совершенно не проигрывал в голове этот вариант событий. И поэтому как болван смотрю на красивую жену отца, не способный родить ни одного нормального приветственного слова.

Сейчас она либо позовет его и всем своим взглядом даст ему понять: «А какого хрена приперся твой сынок от той бывшей? Он пришел из прошлого, чтобы разрушить наше будущее?» Ну или придет отец и спросит: «Дорогая, кто пришел?» Увидит меня и скажет: «Даник? Я… я не думал, что ты придешь…», а потом я скажу классическое: «Зря я пришел. Это была ошибка». И сбегу, а отец побежит за мной, остановит, что-то скажет, я расплачусь, да и он тоже. Потом мы обнимемся и отпразднуем как большая и крепкая семья день рождения моего младшего братишки.

Но лучше всего сбежать прямо сейчас. Я пячусь.

– Заходи! – Она хватает меня за плечи и заводит в дом. Обнимает. Смотрит долгую секунду мне в глаза и говорит: – Такой красавчик! Димины глаза.

Ручьем нас с ней в коридоре обегают три ребенка. Что-то кричат, держат в руках странные зубастые игрушки.

– Идем.

Мы заходим в комнату посередине. Там, на диване и на креслах, сидят несколько взрослых мужиков во главе с отцом. Надя объявляет:

– Мужчины, принимайте в свои ряды!

– Даник, ты пришел, – произносит отец, вскакивая на ноги. – Парни, мой старший сын.

– О, это он? – спрашивает лысый.

– Не похож, – шутит второй.

Третий молчит.

Отец их представляет, но я не запоминаю имен. Соседи, коллеги. Дружат семьями.

Пожимаю им руки, слушаю их истории: про рыбалку, про Украину и засекреченные, но сверхочевидные каждому наделенному мозгами планы НАТО. Про то, что Израилю в мире никто не указ, и что все сложно, и в некоторых вопросах они перегибают палку, а в некоторых с них надо брать пример. Потом начинается рубрика «высокие технологии с диванными экспертами». Отцовские друзья хвалят Маска, что у него есть яйца и что ему тоже никто не указ, и хорошо бы такого сделать президентом планеты, «жаль вот только, что пиндос».

Я думаю влезть и объяснить, что он из Южной Африки, но думаю, что в ответ они скажут: «Ты, видимо, не знаешь, как он выглядит. Он белый».

Тем временем начинается спортивная часть, где «в целом все нормально, играют же футбол, но жалко, в Лиге чемпионов никому дать жару не сможем. А сборной приходится соревноваться с Зимбабве и Ираком. Ниче, снимут все санкции как миленькие! Подкрутим немного краники на трубах». Примерно то же самое и про Олимпийские игры.

Ну и последняя тема: гаджеты и что молодежь занимается какой-то хренью. Сидит в телефонах, смотрит какие-то японские извращенские мультики и корейские смазливые сериальчики. Главный заводила – лысый – выхватывает у своего ребенка потрепанного Хагги Вагги и охреневает от того, как в это можно играть. Лучше уж, как они в детстве, войнушка с ветками. Отец и еще один молчун дипломатично слушают, иногда кивают. Он влезает лишь в защиту некоторых представителей аниме – говорит что-то про Хаяо Миядзаки и Макото Синкая, выказывает уважение Акире и «Битве титанов». За последнее с моей стороны заслуживает респект.

И наконец нас всех зовут к столу. Немного еды, и отдельно возвышается большущий торт. Именинника нет, спит в спальне. В моем детстве никаких детских не было.

– Че молчишь, Даник? – спрашивает лысый. – Рассказывай, чем занимаешься?

– Он учится в колледже, где я работаю, – подхватывает отец.

– Молодец. Учиться надо.

– В тебя, наверно, пошел, Дима! – говорит второй, с огромным мясистым носом, как у Сквидварда. – Отличник? А? Хорошо учишься?

– Норм, – отвечаю я.

– Скромняга.

– Так-то да, – прочищает горло лысый. Третий совсем молчит. Нарезает вилкой торт, задумчиво смотрит в окно, пьет чай. Какой-то аристократ. – Я хочу сказать, что в наше время родители нас так не оставляли. Мы работали с десяти лет. Где бы то ни было. Подрабатывали за копейки. Бутылки собирали!

– Точно, – поддерживает Сквидвард.

– Сейчас другое время, – мягко впрягается за мою бесполезность аристократ. – Дети другие. Да все другое. Сейчас у них телефоны и они учатся. Смотрят всякие подкасты…

– Или порнушку, – усмехается лысый. В этот момент входит Надя, и он произносит: – Простите. – Прочищает горло. – Ну да! Ты прав. Другое время! – Возвращается к Диме: – А может, спорт какой-нибудь?

– Он начал ходить на дебаты, – уверенно говорит отец.

– Дети, торт, – объявляет Надя в коридор негромко. Она отрезает по кусочку, и дети, ворвавшись на кухню, тем же ручейком уносят тарелки.

– А он знает про… – начинает вдруг третий.

– Да. И на «Темную сторону» тоже ходит, – сразу отвечает отец и, осторожно положив руку мне на плечо, добавляет: – Без ложной скромности замечу, что он очень быстро учится. Участвует в турнире, про который я говорил. Уже в полуфинале.

– Красавчик, че тут скажешь, – усмехается Сквидвард.

– Шаурмичная, – произношу я.

– Чего?

– Я иногда подрабатываю в шаурмичной.

– Необычно, – говорит лысый и смотрит на отца, будто в ожидании каких-нибудь комментариев. Тот легко пожимает плечами типа «Ну а че? Тоже работа».

– И что? Научился фигачить шаурму? Полезный навык, когда пойдешь в универ, заживешь в общаге… Остальные будут на макаронах, а ты как царь! – Он, усмехнувшись, смотрит на остальных, видимо считая, что каждая его недошутка должна разрывать пространство и время. – Ну или когда свои дети будут, раз-раз – и запеленаешь за секунду спиногрыза. Ха!

– Я уборщик, – говорю я и заталкиваю в рот большой кусок торта. Жду шутку про хороший навык для подкаблучника. Шутки не следует. Все молчат.

– Это у Джамика? – уточняет отец. Киваю. – Хорошо платят? Там проходимое место. – Киваю, и он переключается на друзей. – Точку открыли дагестанцы. За территорией Седьмого цеха, во дворе сделали ремонт. Вы не видели? Своими руками парни из цеха.

– Это где был скандал с территорией? Самозахват… – уточняет аристократ.

– Да. Там.

– Круто, конечно… – Лысый прикусывает губу и, как будто договариваясь с собой о чем-то, играет бровями. – Отремонтировали все, а кавказцы, само собой, засунули туда шаурмичную. Вместо качелей всяких, турничков, не знаю, мороженого. Не, я не хочу сказать ничего, но все равно. Как-то, знаешь, – лысый кладет руку на грудь, корчит рожу, как будто у него изжога, – ну, немного неприятно.

– Многовато стало их всех тут, – кивает Сквидвард.

– Но я ничего не хочу сказать! – Лысый разводит руками. – Просто в итоге вот как получается, – указывает открытой ладонью на меня, – талантливый молодой человек, отличник, сын преподавателя, кандидата наук, сколько у тебя уже высших образований?

– Скоро получу третье, – усмехается отец, – это не…

– Три высших! А еще лауреат президентской… чего ты там выиграл?

– Да неважно.

– Короче, умный парень подрабатывает в шаурмичной уборщиком. Ну, согласитесь, как будто это как-то неправильно.

Он глядит на остальных в ожидании поддержки, но те будто не очень хотят участвовать в этом разговоре.

– Тебя там все устраивает? – осторожно спрашивает отец, будто комментарии товарищей слегка подействовали на него либо для того, чтобы разрядить обстановку.

– Лучше, чем собирать бутылки.

Нависает тишина. Я смотрю на отца. Он смотрит на торт. Все остальные за столом тоже вроде куда-то смотрят, но смотрят никуда.

– А я ничего особенного тут не вижу, – произносит немного наигранным легким голосом Надя. – Три года проработала в частном детсаде, которым владеют чеченцы. Знаете? «Зеленая тропинка». Девяносто процентов персонала кавказцы – и что? Не без каких-то южных особенностей, но прекрасно ладили и платили хорошо, правда, в обход налогов. А мне-то чего? Десять тысяч лишними не будут.

– Да я не хочу сказать… – продолжает отмазываться лысый.

– Я в уборную, – перебиваю его я и встаю, выхожу в коридор и останавливаюсь у двери, высматриваю свои кроссовки.

Надо уйти. Причину придумаю по дороге.

За спиной опять протискиваются дети.

– Ты води! Нет, ты води!

Девчушка с двумя бантами вдруг останавливается у крайней двери и приоткрывает ее. Заглядывает и с интересом что-то там изучает. Услышав про добавку торта, убегает, оставив дверь открытой.

И в этот момент я слышу, как оттуда доносится тоненький звук. Медленно подхожу, зная, что увижу. Голос усиливается, заменяется хныканьем. Заглядываю. Это спальня. Большой шкаф, детский уголок с игрушками, родительская кровать и кроватка, в которой сидит он.

Слава хнычет. Я выглядываю обратно в коридор, чтобы кого-нибудь позвать, но не решаюсь.

Когда мы встречаемся с ним глазами, он замолкает. Просто стоит, держась за бортик, и с легкой опаской изучает незваного гостя.

Подхожу ближе, его брови напрягаются, он грызет бортик, который как раз на уровне его рта, продолжая за мной следить. На стенках кроватки вырезаны цветочки, над кроваткой висят звездочки. И к углу прикреплена радионяня. У меня такой штуки не было. У меня ничего не было. А у него есть все.

Сажусь на колени рядом и пытаюсь понять, реально ли это. Действительно ли эта светловолосая козявка – мой брат? Похожи ли мы вообще? Был ли и я таким? Таким… игрушечным. Смешным, да и просто прикольным. Ну и слюнявым, само собой.

– Ге, – отвечает он на мои размышления.

– Эй, ты Слава? – спрашиваю я, осторожно тронув пальцем его кисть.

– Га-ба-ба. Деба! – отвечает он и потом, спустив взгляд ниже, опять говорит: – Ге.

– Чего?

– Ге?

Я пытаюсь посмотреть вниз, на грудь, и не вижу ничего, кроме свисающих наушников и красного пульсирующего огонька, сообщающего о низком уровне заряда.

– Ге?

– Это? – Я снимаю наушники, передаю ему. – А ты сможешь?..

Он, держась одной рукой, легко забирает их другой, разглядывает, находит опять красную точку, потеряв терпение, отпускает бортик и теперь, слегка балансируя попкой в усыпанных ягодами подгузниках, стоит.

– Я же говорила тебе… – шепчет кто-то сбоку. Мы со Славой вместе поворачиваемся и видим у двери Надю и отца.

– Он уже стоит, – удивляюсь я, хотя откуда мне знать, что делают дети в год.

– Стоит, – повторяет удивленно отец.

В этот момент Слава плюхается на кроватку, продолжая держать наушники.

– Габа, – комментирует он свое падение. – Габа?

– Да, габ-габ, – кивает его мать.

Отбросив наушники, он на четвереньках упирается лбом об стенку кроватки и, просунув ко мне руку еще раз, теперь не спрашивает, а говорит:

– Ге.

Я больше не нахожу на себе ничего, что бы представляло для него интерес

– Он, кажется, хочет дотронуться, – подсказывает Надя.

– До чего?

– До тебя.

Я озадаченно подаюсь вперед, и Слава действительно касается щеки, потом носа.

– Господи, Дима, он его трогает, – почти визжит Надя. Отец молча наблюдает.

Слава теперь плюхается лицом и, выразив неопределенным звуком свое несогласие с гравитационными законами, теперь уже замотивированно поднимается на ножки и продолжает трогать мое лицо, пока не хватается за ноздри. Мы смотрим друг другу в глаза, и он, усмехнувшись и взвизгнув, дергает меня за нос.

Надя смеется, смешно и мне, хоть и малость больно. Отец, поджав губы, смотрит на нас. В отличие от Карины, свою слезу он не смахивает, не прячет. Надя, будто все понимая, вытягивает мягкую улыбку, обхватывает его руку своими и приобнимает. Будто мы все вместе только что прошли какой-то очень важный экзамен.

– Все хорошо, Дима.

Он только и может что кивать. Я неловко отворачиваюсь, а удивленный Слава теперь не сводит взгляда с родителей, будто понимает, что тут происходит что-то более сложное.

Что-то более сложное приводит к кому в горле. Настоящему. С которым я живу всю жизнь. Разница лишь в том, что этот ком от радости.

– Все хорошо. – Теперь она обращается к сыну.

– Надь, подскажешь с туалетом? – звучит из-за стены. – Галя хочет.

– Иду.

Надя уходит, а отец садится рядом с нами. Слава теперь берет его за нос и, азартно улыбнувшись, как маленький орк, тоже дергает.

– Ай. Не делай так.

– Ге.

– Никаких тогда тебе мультиков.

– Ге!

Брат начинает играть с его пальцами.

– Он робкий и немного пугливый. Не знаю, с чем связано, – говорит отец. – То, что он подпустил к себе чужого… – он осекается, – прости. Нового человека, тем более взрослого, это прям чудо какое-то.

– Да ладно.

– Я серьезно. Не преувеличиваю. Еще ни разу такого не было. Так что… буду думать, что он тебя узнал, – улыбается отец, вытирает влажный нос. – Ладно, провожу гостей, потом попьем спокойно чай.

Он уходит, а я сижу с мелким еще пару минут. Отец вместе с гостями выходит на улицу. Слава начинает капризничать, и Надя забрасывает к нему охапку самых разных игрушек. Подзывает меня, и мы идем на кухню.

Сажусь за стол. Она отрезает мне кусок торта, ставит тарелку рядом, вижу краем глаза, что она вроде поворачивается ко мне, но затем сразу отворачивается. Вдруг садится рядом, берется обеими руками за мою и говорит:

– Даник, я просто хочу сказать, что для нас очень ценно, что ты пришел. И, знаешь, совсем по-разному. Диме по-своему, это только между вами. А мне как человеку, который… принес вам столько боли. Тебе не обязательно в это верить, но я много лет проклинала себя за это. И уходила от него… – Она усмехается, но по лицу текут слезы. Закрывает лицо рукой, прямо как он, затем показывает два пальца и выдавливает из себя: – Два раза уходила. Не из-за него, а потому что просто представляла, каково Лене сейчас и тебе… – Она кивает сама себе. Она знает ее имя, а он, кажется, ни разу так и не произнес имя «твоей матери». – Все заходило так далеко, что даже были мысли. Ну… ты понимаешь. – Не знаю, что она имеет в виду: то, что я должен понять, что речь о желании покинуть мир, или то, что именно я должен ее понять, ведь мы оба в какой-то момент думали об одном и том же. – У меня ушло много лет и сил, чтобы принять это. И я приняла. Просто хочу, чтобы ты знал, что я не простила себя и никогда не прощу, и тем более когда у нас родился Слава… сама мысль о том, что Дима бы ушел… – Она мотает головой. – Это бы меня убило. Я не представляю, через что вы прошли с мамой. Вы имеете полное право меня не прощать…

Я не знаю, что на это ответить. Я бы мог сказать, что прощаю, но не имею права. Не имею права вычеркивать все эти годы и все то, через что мы с мамой прошли, да и вообще, кто я такой, чтобы ее прощать. Эти слова должны быть адресованы маме. А я просто я. Случайная жертва. Меня поймала шальная пуля, как иногда поет себе под нос дядя Кеша. Я был ребенком и просто хотел смотреть мультики каждый день и есть хлопья. И будто не понял, что он ушел. Не знаю, был ли какой-то конкретный момент в моей жизни, когда я это осознал. Что у меня нет отца. Наверное, нет. Он просто пропал, а я ждал и думал, что он просто долго-долго делает свою важную работу. Шли годы, и только к десяти, наверное, я понял окончательно. Он больше не придет.

В каком-то смысле я был прав.

Вижу в углу стола контейнер с нарисованными мультяшными червячками. Я хотел стихи Чуковского, а получил про это:

Надя открывает контейнер и кладет в него кусочек торта.

– Для мамы, – говорит она.

Надя действительно никогда не поймет, через что мы прошли. И, судя по ее словам, судя по лицу, она не знает. Отец не сказал ей, что прямо сейчас мы с мамой проходим через неоперабельный рак.

И что через несколько месяцев она умрет.

И что не съест она этот гребаный торт, потому что углеводы подпитывают раковые клетки, а еще потому, что последнюю неделю она голодает и собирается голодать дальше, потому что увидела где-то в интернете «инновационные способы борьбы с раком». И что у нее больше нет сил водить машину, и что утром она попросила меня разобраться, как выставить машину на продажу в интернете.

«Я бы оставила ее тебе, но это сарай на колесах. А деньги тебе нужнее».

И что приехали мы сюда не для того, чтобы нависнуть опухолью над этой прекрасной и счастливой молодой семьей с цветочками, звездочками и радионяней, а для того, чтобы, когда мама умрет, отец принял надо мной опекунство. По крайней мере на пару лет, а потом можно будет спихнуть меня в какой-нибудь город подальше, с универом с общагой.

Надя пока не знает, что я балласт, который через несколько месяцев начнет тянуть их на дно, не имея на это никакого желания. Что придется скоро решать, в какой из комнат меня поселить. А еще не знает, в какой именно момент отец нас бросил. Девять лет назад. В такой же, как сейчас. Тогда химиотерапия сработала, а теперь уже нет. Но если я скажу, то, вероятно, испорчу жизнь двух хороших людей и одного плохого отца.

Я смотрю на торт и понимаю, что меня сейчас стошнит. Представляю, как мама радостно принимает торт, вместо того чтобы выбросить его в мусорку. Как жадно ест его, подпитывая раковые клетки сахарком.

Стук в дверь.

– Ой, закрыла, – говорит Надя и уходит, а я вскакиваю со стула и пытаюсь глубоко дышать. Беру черную баночку с капсулами «все плохо» и заглатываю одну. За последнюю неделю я их знатно потратил. Кто ж знал, что дела любовные тоже заставляют расширяться черную дыру внутри меня.

Я открываю окно, держась за подоконник. Дышу. Дверь тоже открывается, в меня приятно ударяет сквозняк.

– Чего закрыла?

– По привычке.

Доносится детский плач. Я успокаиваюсь. Я их понимаю. Понимаю, что в этом доме другая атмосфера. Понимаю, что они отпустили, что отпустила и мама, и я тоже должен отпустить. Не ребенок же. Надо выкинуть и вернуться во-о-он туда, куда я сейчас смотрю из окна этого дворца, в тот бедный район города, в общагу.

Понимаю я все это в тот момент, когда вижу холодильник с двумя десятками фотографий всех этих лет. Вижу счастливые моменты, вижу все то, что было у них, и то, чего он нас лишил. Но все это просто фото, а фото – это воспоминания, а воспоминания – это то, что уже было, то, что уже можно пролистать.

– Думал, о жизни все я знаю.

Но встретил вас и вмиг пропал…

Я читаю стих, написанный на старой салфетке явно из какого-то ресторана или кафешки, тоже среди прочих прикрепленный к холодильнику обилием магнитиков в форме сердечек, и в конце слова:

«Прекрасной Наде, укравшей мое сердце раз и навсегда. 2014».

– Даник? – спрашивает отец, выходя из спальни.

– Из какого дерева была моя кроватка?

– Дерева? Я… я не…

Я ухожу.

* * *

Почти дойдя до колледжа, я вновь смотрю на непрослушанные отцовские аудиосообщения. Они висят у меня на экране телефона все четыре дня после того праздника. Раз мама для него – это «твоя мать», то Слава для меня должен быть «твоим сыном», а не моим братом.

Сегодня обществознание, а значит, я с отцом увижусь в любом случае, уже нельзя тянуть. Поэтому включаю сообщения одно за другим.

«Даник, надеюсь, что мы не сделали ничего… не сказали тебе ничего такого. Я понимаю, что тебе нелегко. Поэтому не буду приставать к тебе с этим. Просто имей в виду, что мы с Надей всегда тебе рады в нашем доме. Если захочешь о чем-то поговорить, дай знать».

Включаю второе, пришедшее на следующий день:

«Даник, ты не пришел на тренировку. Опять. Просто на всякий случай: на следующей неделе у нас выезд в Кинешму. Может, ты не хочешь туда возвращаться и из-за этого не пришел. Не знаю. Но это ничего. Не хочешь – можно не ехать, но тренировки лучше не пропускать. Я бы взял Джамика, но его нет уже четыре дня. Телефон его выключен. Если узнаешь что-нибудь, дай знать. Я волнуюсь».

Включаю третье, пришедшее вчера:

«И снова я. Хотел узнать у Рябцевой, как твои дела, раз ты не отвечаешь. Сказала, что вы не общаетесь с того разговора. Эм-м-м… я… ты знаешь, я не пытаюсь тебе навязать все это отцовство, но, если что, имей просто в виду, что со мной можно поговорить и о девочках тоже. Господи, как неудобно. В общем, хочу, чтоб ты знал, в твоем возрасте, в таких делах… сердечных, в моменте может казаться, что весь мир против тебя, что без этого человека невозможно жить, и это нормально. Это обычная, я бы сказал, здоровая реакция влюбленного человека. Так что с тобой все нормально, и ты должен пройти через эту стадию. В жизни такое еще случится. И не раз. Девушки будут тебе отказывать. Но есть и обратная сторона: в тебя тоже будут влюбляться, и ты тоже будешь разбивать их сердца, потому что будешь влюбляться в других, встречаться и расставаться, пока не найдешь ту самую. Сейчас, вполне возможно, кажется, что Рябцева и есть та самая, но даже статистика показывает, что любовь до гроба со школьной скамьи – это ситуация одна на тысячу. Постскриптум: как ритор ритору, могу скинуть ссылку на исследования для подробного изучения. Может, пригодится в батлах. Шучу. Просто напиши мне, как у тебя дела».

Подношу телефон ко рту, обдумываю ответ, затем останавливаюсь. Обдумываю еще раз, нажимаю на запись:

– Привет. Все нормально. – Не нормально. Перед глазами мелькают все эти восемь ненавистных строчек, висящих на их холодильнике. Висящих в памяти мамы всю жизнь. – Привет, пап… – Какой еще «пап». Пугает, что я произнес это так естественно, как будто говорил всю жизнь. – Привет. Просто перегорел немного. Из-за… Карины. Из-за дебатов. – Отправляю. Записываю дальше: – Мама не ест. Не знаю. Может, ты с ней поговоришь. Она похудела. Почти не пьет лекарства, слушает это радио… она… – Тот самый ком в горле. Удаляю. – У Джамика отключен телефон. Вчера был у него на работе. Закрыты. Там рядом живут таджики – их работники. Нашел одного из них. Говорит, на время закрылись, потому что у его дяди «какая-то суета в полиции». Ты, наверно, слышал, опять какие-то разборки были за городом. Бандиты, полиция. Как я понял, им сказали пока не высовываться. У них есть все документы. Это просто на всякий случай. Больше ничего не знаю. – Отправляю. Смотрю на сообщение в надежде, что Джамик не был участником криминальных разборок.

Подхожу к воротам. Дядя Кеша, ругнувшись себе под нос, бросает сигарету и бежит к входу в колледж. Вижу скопление людей, но я не успеваю пройти и половины пути, как все уже движутся в мою сторону, и во главе скопления Джамик и девушка в мусульманском платке.

– И что, они всех, что ли, не впускают? – спрашивает он у нее. Девушка ревет, не может отвечать и просто кивает. – Они что, долбанулись, что ли? Айша, все будет нормально. Напишем жалобы, подключим людей, короче, все нормально.

Возмущенная толпа, состоящая в основном из кавказцев, проходит рядом со мной.

– Привет, что случилось? – спрашиваю у знакомого из параллельной группы.

– Правила обновили. Говорят, что теперь в хиджабе нельзя.

Несмотря на тревогу, ловлю себя на мысли, что рад увидеть Джамала живым. Через пару минут, видимо посадив девушку в такси, друг возвращается и в компании кавказцев что-то обсуждает с дядей Кешей. Его окружают парни так, что может показаться, будто собираются прессануть.

Еще через пять минут к ним уже вместе с внутренней охраной подходит руководство колледжа, но разговор от этого спокойней не становится. Один из охранников в сопровождении физрука просит нас, зевак, держать дистанцию. Оттуда же периодически звучат такие слова, как «светское учреждение», «закон», «жалобы от преподавательского состава» и «пропаганда этих ваших ценностей». Заканчивается тем, что мой отец, пришедший на работу, замечает накаленную ситуацию и берет ее в свои руки. Уводит группу наиболее агрессивных кавказцев и через пять минут возвращается с ними, в очередной раз продемонстрировав талант находить общий язык со всеми. Затем он говорит с руководством колледжа, те активно кивают, соглашаются, возможно, потому, что отец говорит дельные вещи, а возможно, потому, что все понимают, что ситуация обернулась не лучшим образом.

Я оглядываю толпу, размышляя о том, что подобную реакцию студентов в городе, на треть состоящем из кавказцев и мигрантов, можно было предвидеть за гребаный километр.

В конце концов отец выступает перед всеми. Объясняет что-то про мультикультурность и дружбу народов. И про воюющих за страну мусульман, и про светское государство тоже соглашается с каждым. Будто давая мастер-класс по дебатам, он уворачивается от всех доводов. И агрессивных, и неадекватных. И спустя десять минут ситуация действительно разряжается, пока один из работников колледжа не произносит почти напуганно:

– А если будет взрыв, кто будет отвечать?

В ответ возникает тишина и сотни глаз устремляются к нему. Он, в ту же секунду пожалев о сказанном, быстрым шагом, не оборачиваясь, возвращается в здание. Толпа обрушивается на него свистом и оскорблениями. Даже я мысленно матерю идиота.

Отца больше никто не слышит. Следующие полчаса две сотни студентов ждут объяснения у входа в колледж. Подъезжают две машины ППС, из динамика одной доносится мирная просьба не нарушать порядок либо идти по домам. Но у входа в колледж продолжается перепалка с работниками. В ход идут как оскорбления, так и исламофобия. Преподаватели начинают грозить отчислением. Еще какая-то дамочка, появившаяся вообще с краю, работница городского чего-то, обращается к студентам: «Русские, ой, то есть все, кто не носит платки, заходите, пара началась! С остальными сейчас будем решать вопрос!»

В ответ ожидаемо начинается:

– А что, мы не люди? Нас не впускаете?

Полиция начинает выдавливать студентов подальше от входа. В основном это делают полицейские-кавказцы.

Ситуацию разворачивает вспять. Лиза, покинувшая нашу команду по идеологическим причинам. Защитница всех обездоленных мира, она надевает платок и сообщает, что хоть и не мусульманка, но войти тоже не может, потому что вера не позволяет снять платок. Еще два десятка девушек стихийно за ней повторяют, укрывая головы капюшонами, да и всем, чем попадется.

Возникает тупая пауза. Я вижу на лицах решавших, кому входить, а кому нет, признаки сбоя системы мышления. Всем становится интересно: что будут делать дальше? «Заходите все, кто не верит в Бога»?

Наконец сообщают, что через десять минут ректор выйдет ко всем и выступит с заявлением, и минута в минуту она появляется и говорит примерно следующее: что появились новые постановления для всего региона. И что там были недостаточно четкие формулировки. Не совсем понятно, что относится к университетам, что к колледжам, а что к школам. Как бы то ни было, вопросом уже занимаются: на манер северокавказских регионов, возможно, для нашего города в связи с национальным и религиозным многообразием будут сделаны послабления. Говорит, что шансы неплохие. Вспоминает о том, что один из депутатов Госдумы от нашего региона кавказец и при его участии вопрос должен решиться оперативно. В доказательство даже зачитывает их переписку, случившуюся только что. Она напоминает, что в нашем регионе все всех любят и уважают и что стенд с героями специальной военной операции тому свидетельство. Толпа успокаивается, кто-то снимает платки, кто-то оставляет.

– Лиза, ты просто… огонь, – говорю я бывшей партнерше по команде.

– Я знаю, – отвечает она мне, подмигнув, и снимает платок.

В течение всего дня я стараюсь не попадать под горячую руку Джамика, потому что выглядит он, мягко говоря, не очень: на лице выборочно торчат кустики будущей бороды, нестриженые волосы кудрявятся, грязная обувь, будто он добирался сюда по болоту, бросается в глаза, и только одежда помятая, как обычно, потому что он никогда по этому поводу особо не заморачивался.

На большой перемене я иду за ними с Кариной на большом расстоянии. Они о чем-то шепотом спорят. Останавливаюсь на ступеньках. Да. Из минусов: с усугубившимся ментальным состоянием ступеньки вернулись в мою жизнь. Я вновь туплю везде, где на них натыкаюсь. Есть и хорошая новость: новый психолог (на самом деле терапевт) – дедушка с бородой, как у Толстого. Довольно веселый. Предложил поиграть в шахматы. Победил, выписал таблетки и отпустил. Этот подход мне нравится больше.

«Когда сложно, назови эту вещь и скажи, что ты собрался с ней делать».

– Это ступеньки… я собираюсь по ним спуститься. – Рядом проходят девушки, я отступаю, пропуская их вперед. Собираюсь по новой, но теперь снизу кто-то поднимается. Стою, делаю вид, что жду кого-то. Проходят. Берусь трясущейся рукой за перила и пробую еще раз: – Это ступеньки. Я сейчас спущусь по ним. – И я спускаюсь.

Затем с легким усилием заставляю себя отпустить перила.

– Это перила. Я…

– Опять придурок болтает сам с собой. – Вальтер с компанией спускается вниз. – Ну, че воскресенье?

– Что? – Я отступаю.

– Готов дать жару, Зависсавин? – Он слегка толкает меня в грудь. – Ты и обезьянка. Понятно, что он тебя порвет, но ты же дашь ему бой? – Он идет на меня, но не столько угрожающе, сколько надменно. – Хоть, блядь, создашь видимость сопротивления? Будь осторожен. С ним ваша дебатная травоядная хуйня не прокатит.

– Мы сами разберемся.

– Знаю я, как это происходит у вас. Снимешь штанишки, покажешь заранее смазанную вазелином задницу.

Его коллектив смеется. Прямо над нами камера, а значит, драки не будет. Слишком много свидетелей для избиения, но ровно столько, чтобы вытащить его на спор. А «травоядная хуйня» это будет или батл, разберемся по ходу.

Почувствовав жгучее желание его унизить, я иду в атаку:

– А ты сам готов?

– Сука, родился готовым. Я буду как Мухаммед Али. Порхать, как бабочка, и жалить, как оса. – Он подходит впритык и шепчет на ухо: – Прямо на сцене трахну твою подружку.

Я толкаю его. Толпа заряжается. Он, ухмыляясь, поднимает руки, чтобы все видели, что не собирается драться.

– Ставлю на то, что она тебя пустит на фарш.

– И с чего ты взял?

– Просто все же знают твои слабые места, – начинаю я со лжеца. Берем соперника, делаем из него чучело и бьем аргументацией. Она может не иметь под собой ничего, но все зависит от того, как хорошо ты умеешь врать. Я, кажется, умею. Я врал всю жизнь. Ведь у меня всегда все норм. – Для всех, кто хоть что-то понимает в спорах, ты как прочитанная книга.

– О, да?

– Как будто ты не знал. Не, давай по чесноку. Ты сейчас на полном серьезе говоришь, что ты не в курсе о том, что о тебе говорят?

– Что я красавчик, – усмехается он, но я вижу, вижу, как он… как ты играешь на аудиторию. Я вижу, как дергается твое лицо. Если бы никого тут не было, если бы не было камер, ты бы не говорил со мной. Ты пустил бы в ход кулаки, но сейчас ты в паутине и, кажется, начинаешь понимать, что в этой игре я паучок.

– Ты пытаешься увести разговор? Не, если ты хочешь, я промолчу. Ты намекни. Подергай там глазом. Перни. Сделай что-нибудь, и я сам сменю тему.

– Ты че, сука, в игры играешь. Давай рассказывай, – говорит он.

– Я вижу по лицам, всем интересно. – Я начинаю работать на публику. – И раз ты дал разрешение, то я скажу. Каждый знает твой минус. Ты психологически нестабильный. Это видно всем, кто в теме. Когда проигрываешь, начинаешь переходить на визг. Как телочка. Твои доводы перестают работать, и все знают, что ты просто начнешь оскорблять. А что будет, если я не буду вестись на это? Если мне пофиг на то, что меня обзываешь?

– Че за фигню ты несешь, чепушня…

– Бинго! Я же говорил, – усмехаюсь я, да и еще два десятка человек. В толпе появляются и Карина, и Джамик. Перехожу в нападение. – Братан, ты такой предсказуемый. Посмотри на себя, бомжара, где твои доводы? Иди оденься как человек. Все бабки мамины тратишь на эту прическу и на сиги? Вынь логику из жопы, засунь в голову и говори со мной как мужик.

– Идем-ка мы пообщаемся на улицу, – предлагает он, оглядываясь. – И я покажу тебе, кто тут мужик.

– «Я покажу тебе, кто тут мужик», – коверкаю я его слова. – Повторяешь за папкой? Так он говорит?

– Пахана моего не трогай.

– А это то, что ты отвечаешь мамочке, когда она берет кастрюлю, чтобы защититься?

– Ну ладно, это не смешно, – влезает Карина, выходя к нам. – Перестаньте.

– Пусть продолжает, – произносит Валера холодно. Но глаза его горят.

– Я бы продолжил, но тебе не понравится без вазелина. Подожди, он у меня где-то был. Лови. – Я сую руку в карман, достаю капли для носа и бросаю ему. Баночка бьется в его грудь и падает. Он со всей дури бьет лекарство ногой. Девочки с визгом отступают.

– Перестань, Даник! – говорит Карина, и я вижу на ее лице удивление. Такое, как будто она меня не узнает. Наверное, после мерзкого батла против Джокера она сама с собой договорилась. Решила, что Даник с разбитым сердцем. Что он просто перегрелся. Он ведь на самом деле не такой. В жизни он хороший парень. А потом – хоп, и я делаю то же самое в коридоре колледжа. Вашего Даника и там и тут показывают. Плохим. А ты думала, что будешь вечно оберегать меня, как мамочка? Нежно мне улыбаться и гладить по головушке, тактично удерживая меня во френд-зоне? А сейчас какой-то не такой я оказался, да? Да нет, любимая. Я всегда был такой. Мне просто нужно было научиться все это куда-то направлять. Как там говорил папаня, раскрой потенциал, внутри тебя есть энергия. Он был во всем прав. Проблема только в том, что внутри меня в последнее время только темная энергия. Даю, что имеется. Я думал, ты поняла это, когда я растоптал твоего любимого.

– Я перестал. Перестал. – Я, ухмыляясь, поднимаю руки вверх. – Больше не буду так делать.

– Ну вот… – выдыхает она.

– «Больше не буду так делать». Видимо, так и говорил твой папочка, когда надоедало бить мамочку? – завершаю я мысль. Панч. Раунд. Шах и мат, Крашеный.

– Сука, убью, – говорит он, выставляя кулаки. Небольшой просчет. Видимо, камера больше не помеха. Я отступаю.

– Попробуй, – влезает Джамик.

– О, и ты тут. До тебя тоже дойдет очередь. – Он подходит к Джамику на расстояние вытянутой руки. – Я думал, ты там на улице защищаешь девочек с полотенцами на голове.

Я знаю, что Вальтер его выводит из себя. И Джамик тоже это знает. Знает и Карина, и наверняка половина зевак. Все это знают, и все же это знание само по себе вещь бесполезная. Джамик его бьет по лицу. Затем еще и еще. Затем их разнимают. Джамик кричит. Вальтер с окровавленным лицом улыбается, поглядывая на камеру. Подбегают дяди и тети. Жертва держится за лицо одной рукой, а другой за друзей, готовится потерять сознание. Джамик пытается завершить начатое, но его хватает охранник. А Вальтера ведут в медчасть.

Следующий час я жду на скамейке у входа в колледж. Первой выходит Карина вместе с подружками. Мы встречаемся глазами. Остальные девушки тоже поворачиваются. Стоят, что-то обсуждают и смотрят. Как на прокаженного, как на мудака, как на психа. Будь тут рядом отец, он бы метко выдал философское заключение:

– Ну парень, рано или поздно все возвращается на места. Твое место отдельно от остальных.

Она уходит. Выходит Вальтер. Один, без банды. Идет сразу в мою сторону, держа в носу окровавленные ватные тампоны. Подойдя, он опасливо поднимает глаза на фасад колледжа, а потом тихо говорит:

– Если ты думаешь, что я так это оставлю, то ты пиздец как ошибаешься. Я вышел на охоту за вашими скальпами, педики. В субботу ты очень удивишься, когда увидишь, что я сделаю с Кариной. Буду молиться, чтобы ты победил, и потом я сам тебя казню. Перед всеми. В этот раз навсегда.

Последним выходят Джамик вместе с моим отцом. Друг сразу уходит. Я иду за ним, бросив взгляд на стоящего у входа отца. Тот поднимает руку. Я тоже.

– Эй, ну что? – спрашиваю я, еле нагоняя Джамала.

– Пообщались, – бросает он за спину.

– Тебя не отчислили?

Он ускоряет шаг.

– Джам, все нормально там?

– Ненормально! – отвечает он, резко остановившись. – Везде. Ничего. Не нормально.

– Тебя же не отчислили? – спрашиваю я еще раз.

– Я не знаю, блядь! Не знаю!

Мы сворачиваем в переулок и останавливаемся. Он бьет ногой мусорный контейнер.

– Ничего не знаю! – Затем успокаивается. – Дмитрий Наумович сказал, что попробует все разрулить, но шансов мало.

– Блин… А если… что ты будешь делать, если…

– Как что, брат? – вытягивает он улыбку, но глаза полны ярости. – Пойду работать! Шаурма сама себя не приготовит! А может, вернусь в Дагестан и открою там филиал, потом еще и еще, и, блядь, через десять лет увидишь меня в «Форбсе»! Шаурмичный барон. Вот что будет! Нормально? – с вызовом он спрашивает у меня. – Нормальный план? Мне кажется, просто бомбический!

Он, качая головой на меня как на психа, отворачивается.

– Зря ты влез, – говорю я. – Не надо было за меня впрягаться.

Он поворачивается опять ко мне и, усмехнувшись, говорит:

– Ну как не назвать тебя после этого дураком?

Мне кажется, что он сейчас скажет что-то о том, что друзья по-другому не поступают. Что надо друг за друга, вместе до конца и все такое, но он говорит:

– При чем тут ты? Ты какими ушами слушал? Он оскорбил нас. Может, ты и промолчал бы. – Он самим взглядом дает понять мне, что я ссыкло. – Но мы такое не оставляем.

– Ты же знаешь, что он провоцирует тебя! Ты знал это с самого начала!

– Да какая разница! – взрывается он. – Блядь, знал, не знал! Провоцирует, не провоцирует! Это так не работает! Есть в этом мире для тебя хоть что-то святое?

Я не нахожу, что ответить.

– Вот именно. Поэтому говоришь глупости. Ты ни хуя не понимаешь.

Теперь и Джамик в моих глазах перестает быть совершенным. У всех есть ахиллесова пята. Каждого можно вывести из себя, каждым можно манипулировать. Вальтер – семья. Джамик – религия. Карина – …?

– Я не думал, что это так важно, – говорю я и на всякий случай дополняю: – Не религия, а то, что говорит этот козел. Слушай, нам надо разобраться насчет Карины.

– А что с ней? – отвечает он так же сердито.

– Ты же говорил, что твой брат начнет за ней бегать после того, как сделает свои дела. Как я понял, тебя поэтому не было четыре дня. Я писал, звонил тебе, но ты не отвечал…

– Нет уже проблемы, – отвечает он обессиленно.

– Я понял. Давай разберемся, что делать дальше…

– Я же сказал, нет уже проблемы! – кричит он. – Нет человека – нет проблемы!

– Кого?

– Брата! Этого идиота! Нет его больше!

– Как нет… – Я замолкаю. – Он… умер?

Джамик садится на корточки и берется за голову. Трет лицо ладонями и выдавливает ответ:

– Не знаю. Потеряли его, по ходу.

– Но…

– Какой же ты тугодум. Я за слова отвечаю. – Он устало вздыхает. – Все, блядь. Потеряли. Собрал пацанов, поехал на стрелку. Сказал подождать всем, сел в машину и пропал. Машина есть разграбленная, с порезанными сиденьями, как будто там что-то искали, со сломанными окнами, а его нет. На такое у нас обычно говорят: «потеряли пацана». Знаешь, о чем я думал все эти четыре дня, пока дядька сказал мне не высовываться?

Я молчу.

– Я думал о том, что это мог быть я. Убитый, блядь, где-то на севере страны, студент колледжа из Дагестана, непонятно как там оказавшийся и непонятно кем убитый. И непонятно, где теперь его тело, чтобы передать семье и похоронить нормально, по исламу… – говорит он, глядя мне в глаза. – Я представляю его маму, мою тетю, которой звонят отсюда менты и говорят, что так часто бывает на бандитских разборках ля-ля-ля, что людей тут теряют в течение года сотнями, что ситуация сейчас такая, нестабильная, что тут все пытаются что-то урвать из того, что осталось после СССР, и что лучше всего им перестать надеяться. Сука, ну откажись! Ну зачем… – Джамик задыхается. – Ну зачем соглашаться… сука… Какой-то пиздец… Умирать в тысячах километров от Дагестана, в какой-то бандитской суете. Ради чего?! – Он лупит по ограждению из серебристых металлических листьев, останавливается и опять садится на корточки. На грохот оборачиваются люди и водители выглядывают из машин. – Ему нужен был тот, кто умеет водить, и молодой, чтобы выглядел мирно. Я нужен был. Но когда он позвонил, я не ответил. А если бы ответил? Если бы подумал: а похер, поддержу брата. А я так думал! Меня бы тоже потеряли, если бы я не зассал в последний момент… Уже готовился к тому, что вернется и прессанет меня так, что мама не узнает.

Наверное, самое время сейчас подойти к нему и как-то обнять. Сказать, что все нормально. Обнять я не решаюсь, но говорю:

– Мне жаль. Все закончилось…

– Ничего, блядь, не закончилось. Начались проверки родственников. Еще я с этой дракой и отчислением. Сотрудник полиции взял мои контакты, обещал позвонить. Я в яме. Ты живешь в своем мирке и ничего не понимаешь…

Мы немного молчим.

– Я тоже в яме, – сознаюсь я. – Не меньше, чем ты. У моей мамы…

– Забыл сказать, что и дядю арестовали. Подловили без документов, – продолжает он, перебив меня. – Знаешь, когда выйдет?

– Нет.

– И я не знаю. А выйдет вообще?

Я молчу.

– Вот. Брат, мы живем в разных мирах. Вот что я тебе говорю, когда говорю, что ты меня не поймешь.

– И ты меня тоже не поймешь, – говорю я без какого-либо дальнейшего плана, но чтобы он понимал, что в этом мире есть не только его проблемы. Я тоже прошел через многое. И наверное, сейчас самое лучшее время рассказать ему о моих родителях.

Он усмехается, встает на ноги и идет ко мне.

– И че я должен понять? Че у тебя было в жизни? Че ты вообще видел? У нас говорят на таких, как ты: ни рыба ни мясо. Только ноешь, и все. Палец о палец не можешь ударить. Работу предлагаю, соскакиваешь. Хоть, блядь, на продукты домой заработай пятьсот рублей. Маме помоги! Нет, ему бабки на свидание нужны. Доволен? Нормально прошло?!

– Тебя это не касается! – Я толкаю его.

– Хоть ценил бы, что люди вокруг пытаются помочь, хотя у всех свои проблемы. Пустое место, вот кто ты.

– Да? А зачем тогда со мной дружишь? Зачем помогал мне? – Я иду ему навстречу. – Если я такое говно.

– Мы так договорились, – говорит спокойно он.

– С кем? С кем договорились?

Молчит.

– С кем ты договорился?

Молчит, козел.

– С Дмитрием Наумовичем?

Молчит. Молчит! Смотрит мне в глаза. Я же знал. С самого начала, что это все отцовские игры. Никто никогда в здравом уме со мной бы не дружил.

– Пошел ты в жопу, понял? Со своей дружбой. Пошел ты!

Молчит.

Я ухожу.

Сердце состоит из четырех камер. Одно я отдал Карине и чувствам к ней. Этой камеры больше нет. Вторая камера – камера Джамала и нашей с ним дружбы. И ее тоже больше нет. Третья камера для мамы. Она все еще есть, но это ненадолго. Высыхает, съедается. Четвертая камера – последняя, она моя. Только для меня. Рано или поздно все действительно возвращается на места. И у меня вернулось. Каждый должен делать свою работу: мама – умирать, отец – быть счастливым, а я – ненавидеть.

Это тоже работа.