Я смотрю на отца, смотрю на Карину. Они знают, что там. Знают, что в сообщении. Знает и Файер. Его глаза меня уже не видят. Процессор начал вычислительные процессы.

– Сдайте Карине мобильники.

Мы подчиняемся. Карина забирает телефон соперника, поворачивается ко мне и в моменте, когда мы оба держим мой телефон, подмигивает мне и шепчет:

– Удачи.

– У вас полчаса. Готовьтесь, – отец обеими руками указывает нам на столы, стоящие равноудаленно от сцены. Поворачиваюсь и иду. Слышу за спиной: – Ну а пока я расскажу вам о значимости звучания голоса. О том, как Цицерон…

Поворачиваюсь к Джамалу. Он поднимает кулак над головой, я киваю. Сажусь на стул, спиной ко всем. Вижу перед собой стопку бумаги, синюю и красную ручки и настольные электронные часы. У меня двадцать семь минут, чтобы построить план. И затем одиннадцать минут, чтобы победить.

* * *

– Время!

Я возвращаюсь обратно с мыслями о том, что вообще тут делаю. Спроси «Яндекс» – я подросток. Спроси «Гугл» – юноша. Я должен делать домашку, играть в доту, гуглить фоточки обнаженной Зендеи. Что. Я. Тут. Делаю?

«Когда сложно, назови эту вещь и скажи, что ты собрался с ней делать».

Я Данила. И я собрался победить в батле на «Темной стороне». Он хочет на мое место в турнире. В турнире, где будут участвовать мой друг, мой враг и девушка, в которую я влюблен.

Я обязан туда попасть.

– Пока мы не начали, хотите ли вы о чем-либо предупредить зал? Нецензурная лексика. Нет? – Мы оба молчим. – Стихи, нарратив, может, собираетесь драться? – Отец улыбается. Мы молчим. – Отлично. Орел или решка?

Выбираю орла. Выпадает решка.

– Первый – Победитель драконов.

Отец отходит назад, поднимает над головой телефон с таймером.

– Зрителям напомню, что у каждого из нас есть свое личное мнение по данному вопросу и нам необходимо его на время отбросить в сторону. Мы оцениваем выступления, и только. – Затем он запускает таймер. – Победитель драконов, начинай.

Блин. Блин. Блин.

– Аборт – это убийство, – произношу я. – Нельзя убивать жизнь. Нельзя просто так идти и… ну… с парнем там… в постели. – Люди улыбаются, хотя тема серьезная. Я говорю о важных вещах, но им смешно. Они смеются надо мной. – Нельзя потом идти к врачу и убивать ребенка.

Плохое начало. У меня было полчаса. Я же строил план…

У тебя есть формула. У тебя есть утверждение. Развивай его. Я произношу:

– Аборты надо запретить, потому что население страны уменьшается. – Оппонент точно будет использовать это утверждение против меня. Это не дебаты, и в судьях тут не замректора по воспитательной работе и не городские депутаты. Это обычные люди. Их не возьмешь речами про патриотизм и риск растворения великого русского народа в других. Нужно менять утверждение. – Каждый год в стране происходят десятки тысяч абортов. А может, и сотни. Скольких людей мы теряем, потому что мать вдруг передумала. – Что я несу? Это и есть моя смена тактики? Мозги и рот работают несогласованно. – А что, если кто-то из тех, кто не родился, сделал бы что-то великое? Если бы изобрел какое-нибудь лекарство от рака? А если бы отправил нас на Марс?

– Такое уже есть! Скоро полетим! – произносит кто-то из зала.

– А если бесконечный источник энергии? Тоже есть? А если воду из ничего? Скольких людей в Африке мы бы спасли? – Ну все. Когда заговорил об Африке, можно уже участвовать в конкурсе «Мисс мира». – Столько всего. Каждая жизнь имеет цену. Сегодня мы об этом забыли. Посмотрите друг на друга! – В одной из последних отцовских лекций он похвалил Карину за то, что та во время дебатов не просто пыталась что-то доказать судейской коллегии, она их вовлекла, сделала соучастниками принимаемой позиции, как бы закинула им семя сомнения, а дальше просто дала дереву взойти, подрезая неудобные ветви. Я вижу момент и его использую. Зал вовлечен: они смотрят друг на друга и ждут, пока я объясню, зачем они это делают. – Каждый из вас существует, потому что мать приняла правильное решение. – Вот это отличное попадание. Отец, впечатленный, согнув рот в радуге, кивает. – Посмотрите, вы живете. Наверное, самый младший прямо сейчас тут – это я. А в моей жизни столько всего было. Радость, счастье, улыбки, чудо. – Боль. Ярость. Разочарование. Предательство. Держись. Нагоняй пафос. – Столько всего. А в зале вас больше пятидесяти. Посмотрите друг на друга. Боюсь представить, сколько всего… – я смотрю на их лица и понимаю, что «счастливого» не самое лучшее слово, успеваю свернуть, – разного происходило в вашей жизни. И произойдет еще. Я хочу сказать, что это все началось в момент, когда вы родились.

– Когда родители познакомились в Адлере, – шутит кто-то негромко, но часть зала это слышит и смеется. Другая половина зала, услышав смех, спрашивает, что он сказал, и передает шутку дальше и дальше. Фокус теряется. Пастух теряет внимание овец. Файер смеется. Нарочито громко. Говнюк. Меня пробирает ярость. Сжимаются кулаки. Мразь. Я должен успокоиться. Должен забыть о нем.

Я на стороне добра.

Он на стороне зла.

Я должен верить в это. И вера эта должна проявляться в каждом слове.

– Вспомните всю свою жизнь, вспомните это бесконечное кино.

– Вот уж точно было кино, – бросает тот же шестидесятилетний мужик. Опять смеются.

– Тишина в зале, – произносит отец.

– Это ничего, – подхватываю я. – Пусть смеются. Я вижу, что вы делаете. – Я будто ищу кого-то в зале. – Отшучиваетесь. Это ваша защитная реакция. Вам просто страшно! – Зал замолкает, переглядывается, шепчется. Ну и закрутил, конечно… Теперь выкручивать обратно. – Вам страшно просто от мысли, что вы могли не родиться. Вас могло не случиться, если ваша бы мать сделала что-то непорпо… непропро… непоправимое. Каждая жизнь имеет ценность. Каждый человек в течение жизни изменяет в лучшую сторону жизни тысяч других людей. – Вспоминаю про теорию трехсот или пятисот знакомых. Плевать, «пятьсот» звучит масштабней. – Есть такая теория, что мозг может вместить не больше пятисот контактов. Активных контактов. То есть людей, с которыми вы редко или часто, но общаетесь в течение года. А ведь мы каждый день знакомимся с новыми людьми. Одни выходят из памяти, другие входят. Это бесконечный поток новых знакомых, и все мы влияем на жизни друг друга. – Смотрю на отцовский стол. Телефон показывает – еще сорок пять секунд. Тут я понимаю, что вообще забыл, о чем там была тема дебатов. Аборты. Ну отлично. Совсем съехал. Теперь надо каким-то крюком вернуть все обратно и завершить. – Мне кажется, что ответ очевиден. Аборт – это когда вы убиваете жизнь. Берете ножницы и вырезаете чью-то судьбу из всей этой цепи, которую я описал. А ведь этот человек мог повлиять на тысячи других жизней. Все.

Конец вроде получается ничего. Зал частично даже как-то проникся. Я получаю средние аплодисменты. Лучше, чем то, что ожидал, и все равно выступление получилось каким-то смазанным.

– Спасибо, Победитель драконов. Файер готов? – Тот кивает. – Начинай.

– Выступление так называемого Победителя драконов само себя уничтожило. Вы все его слышали. Все, что он говорил об аборте, – это мамы, девушки, женщины! Он спихивает всю ответственность на вас. – Он тычет пальцем в зал. Не видать мне никакого турнира. Он сделал то, о чем говорила Карина, – подобрал ключик, разом отмел все, что я говорил. Выставил меня в невыгодном свете. Феминизм решает. Женское тело решает. – Ты, видимо, забыл, друг, что мужики в этом процессе тоже как-то участвуют. – Зал усмехается. – Или, может, ты решил, что это такой легкий процесс – избавиться от нежелательного ребенка? А почему ты вообще решил, что мы с тобой имеем право осуждать женщин? – Этот парень не только коверкает мои слова. Он явно шарит в теме. Может, приходилось вместе с залетевшей подружкой принимать то самое решение? – Ты думаешь, что женщина приходит в больницу, ей там делают укольчик, и она уходит домой как ни в чем не бывало? А мужик в это время готовит дома ужин. Нет. Мужики сбегают обычно, как только видят две черточки на этой штуке!

В этот момент мне хочется его перебить. Выкрикнуть в лицо, что я лучше всех знаю, каково это, когда мужик сбегает, сделав свое дело.

– Еще ты начал с того, что аборт – это убийство, но как ты это понял? У тебя исследования или что? Там же, наверное, есть какие-то стадии, да? – Он обращается к залу. Женщины кивают. – Ну, я не разбираюсь, но когда сердце начинает биться или когда этот… – он лепит руками из воздуха мяч, – тело… плод, когда он становится похожим ну… – он нервно усмехается, – видите, я даже сам в этом не разбираюсь, но там точно есть какие-то стадии. Одно дело, когда это происходит в семь месяцев, а другое, когда в первую неделю. А может, ты знаешь, в какой момент в него входит душа? Подскажи. Ведь душа – это важно! Очень некрасиво. Ты намешал тут все. Как будто теперь все женщины страны стали убийцами. – Он опять усмехается, но залу его шуточка не нравится. Я, без сомнения, в батле проигрываю, но, кажется, какая-то часть зала, как и я, поняла, что Файер мудак. И чувство юмора у него соответствующее. Заметив непопадание, он громко прочищает горло и уводит от темы: – А теперь давайте поговорим о человеческих жизнях. Мой оппонент сказал, что мы все как бы такие фильмы. Я тоже как раз об этом хотел сказать. На секунду представим, что аборт на любой стадии – это убийство человека, который вообще-то мог сделать много хорошего в этом мире. Как там, теория пятисот друзей? – спрашивает он у меня. – Столько хороших людей делают добро для тысяч людей. А что, если нет? Ты никогда об этом не думал, братан? Не думал, что появится на свет новый тиран? Убийца? Террорист? Насильник? А че? В мире же не только добро происходит. Из женщин и злодеи иногда выходят! – В этом парне много говна. – Посмотрите новости! В мире происходит трешак! А ты говоришь, рожайте хороших людей! А может, они и хорошие, а мир – нет! А вдруг эта мама, про которую ты говоришь, знает, что это за мир? А вдруг она живет бедно? В конченом районе среди наркоманов? А вдруг муж ее бандит и она не хочет рожать ребенка, который будет жить среди бандитов? А если у плода врожденные проблемы со здоровьем? Как там быть? Кто и как будет определять, кому жить, кому нет? Не подумал? Так что, братан, имей в виду. Мир имеет две стороны медали, как монета, которую подбросил ведущий, – завершает он. – Раунд, сука! Ой бля, – он смотрит на всех ошеломленно, – простите, не хотел материться. Вырвалось.

– Конец первого раунда, – произносит отец, прочищая горло. – Выдохните, парни. Сейчас начнется второй раунд.

Хоть как человек он и говно, но вряд ли в глазах судей этот факт имеет решающее значение. Он опытный ритор. Искажает мои слова как вздумается и сверху привносит свои доводы. Весомые доводы. Я проигрываю. Нужно что-то менять. В зале около шестидесяти человек. И лишь десять навскидку старше пятидесяти. Это те, у кого, вероятно, есть предустановки о том, что аборт, как ни крути, грех. А еще в зале не меньше двадцати человек девушки, которые, скорее всего, изначально настроены против меня.

«Мое тело – мои правила». Я бы мог на него накинуться, следуя лучшим традициям техники Трампа, то есть превратить наш спор в клоунаду. Есть искажатели, есть вруны, а есть крикуны. Я мог бы быть последним. Крикуны всегда побеждают. Но тут есть две проблемы: во-первых, я никогда не играл роль крикуна. Во-вторых, я действительно пытаюсь спорить ради высшей цели. Отцу хочется верить, что от «Темной стороны» есть польза. Что все это ради чего-то большего, чем горгиевское самолюбование, чем оружие манипуляции глупцами. Я вряд ли открою людям глаза на преступность абортов, тем более что на самом деле у меня нет никакого мнения по этой теме. Я и понятия не имею, что чувствует беременная женщина. Я и понятия не имею, что значит быть родителем. Моя высшая цель – стать кем-то бо́льшим, стать кем-то лучшим, стать тем, на кого посмотрит Карина по-другому. Моя цель – цель Мартина Идена – стать другим человеком ради кого-то. И поэтому я не буду превращать наш батл в цирк. Потому что я должен делать шаги к Карине, а не от нее, а там дальше как получится. Идеальным не стать.

– Второй раунд. Победитель драконов?

– Погнали, – киваю я, и он включает таймер. – Такова жизнь. Мой оппонент говорит о том, что мир черный и белый, как я понял. Две стороны медали. Говорит о том, что люди бывают и злые, и добрые и невозможно определить заранее, кто у тебя должен родиться. Так? – Файер недоверчиво кивает. Ок. Поиграем в искажателя. – Но что дальше? Какое будет следующее предложение? Перестать рожать людей, потому что непонятно кто? Если бы люди жили, как предлагает он, тогда человечество бы вымерло совсем. Он скажет, что люди и так вымирают, что вокруг болезни, что все со всеми воюют, что скоро начнется ядерная война, что упадет метеорит, что нападут пришельцы. Что еще там в списке пессимиста? А где твоя вера в человечество?

– Он меня оскорбляет. – Файер жалуется отцу, но тот мотает головой и показывает таймер. Зал это видит. Ябеды не нравятся никому.

Я продолжаю:

– Ученые почти расшифровали геном человека. Скоро мы будем кусками отрезать от себя негативные черты характера и добавлять хорошие. Вот тогда уже можно будет рожать, по-твоему?

Он хочет мне ответить. Его глаза бегают по зрителям. Но это мое время.

– Создадим общество исключительно хороших людей. Антиутопия! Хотите? – В зале мотают головами. Я беру его мнение, искажаю и пинаю. Он ничего об этом не говорил, но все на это ведутся, потому что я выставил его в плохом свете. И только отец едва заметно улыбается. Он знает, что я делаю. Главное – не перелить через край. Если зал поймет, что это фокус, а не магия, все разрушится. – В этом суть твоего предложения? Мы живем в реальном мире. Где с каждым из нас происходит и хорошее, и плохое.

Нельзя отказываться от детей, потому что это злой мир. Нельзя отказываться от детей, потому что они могут стать плохими. Знаешь, брат, – а ты точно знаешь, мы все уже это поняли, – плохим быть легче. Легче быть куском говна. Хорошим быть тяжело.

– Раунд! – орет из зрительного зала Джамал, затем, оглядевшись, говорит: – Простите. Неловко получилось.

Мне остается молиться, что все будут помнить: это просто соревнование. Что на эти полчаса свое личное мнение надо убрать в сторону.

Зал молчит…

Молчит…

Аплодирует.

Говоря последние слова, я нехотя взглянул на отца. Я не хотел, но это случилось. Оно все еще живет внутри меня. Он вновь получает от меня удар.

– Файер, тебе слово. – Отец запускает таймер.

Файер начинает говорить не сразу. Но когда начинает, все, что он произносит в следующие три с половиной минуты, звучит как самоповтор. Он пытается усиливать все, что уже произносил раньше. Тычет в абсурдность моих высказываний. Тычет в меня опять тем, что я и понятия не имею, что чувствуют женщины. «Кем ты себя возомнил?» Потом шутит. Шутит грубо. Шутит мягко. Слишком большая ставка на чувство юмора. Слишком субъективно. Магия Файера больше не работает. Зал, может, и не со мной, но уж точно и не с ним. Последние полторы минуты он тратит на то, чтобы придумать что-то новое, что надо стране вкладываться в медицину, что надо заботиться о женщинах, что нужна программа для молодых семей. Я не могу ему ответить словом, но мотаю головой, чтобы все понимали, что это пустые слова. Максимально жалкая попытка заработать баллы.

Но мне насрать. Второй раунд за мной.

– Время, – произносит отец, но Файер, кажется вошедший в транс, доказывающий самому себе, как важно обеспечить детей в садах качественной едой, замолкает не сразу. – Сейчас мы начнем третий раунд. У каждого из вас будет по минуте на финальное слово. Кто хочет начать?

– Я, – поднимаю я руку, потому что вижу его легкую потерянность. Отправивший соперника в нокдаун, я должен как можно быстрее развить успех. Напасть и добить его. И зал должен видеть мою решительность. Что я готов идти ва-банк.

– Победитель драконов. Финальное слово!

– Ты начал со слов «все женщины страны стали убийцами». С чего ты взял, что все делали аборты? Ты в своем уме, парень? – Я смотрю на зал. Женщины кивают. – Если подытожить, то я на самом деле не знаю, кто из нас прав. Я говорил про ваши жизни, но я и понятия не имею, кто вы все. Я не знаю, через что вы прошли. И не имею никакого права принимать за вас решение. Я могу говорить только о себе. – Я смотрю на отца. Он смотрит на меня. – Вместо всего того, что я тут наговорил, я должен был сказать только это: последние слова, которые сказал отец перед тем, как бросить нас с мамой, были такими: «Тогда не надо было его рожать»… Я их помню. – Ком в горле. Слезы на лице. Надо их смахнуть. Смахнуть, как смахивает Карина. Отцы приходят, отцы уходят. Я ведь отпустил. Я ведь смирился. Я не должен плакать. Продолжаю: – Я их помню, даже если он уже не помнит. И если бы у меня был выбор между жизнью и смертью, я бы предпочел жить. Отец был не прав. Знаете, я все же предпочел бы родиться. – Последние слова я говорю отцу: – Даже зная, через что мне придется в итоге пройти.

Все молчат. Карина смотрит на отца. Он в пол. Остальные на меня.

…

– Так… Файер. Финальное слово. Минута пошла.

…

– Файер? Если ты не…

Он просто уходит со сцены.

– Победу одержал Данила… Победитель драконов.

* * *

После окончания батлов отец поздравляет всех, кто прошел на турнир. Первый круг на следующей неделе.

– Мы с тобой запросто можем попасться в первом же кругу, – сообщает Джамик.

– Ага.

– Если попадемся, давай честно. Без всяких подлостей.

– Я подлостей и не знаю, – пожимаю я плечами.

– Ты хитрый жук, Победитель драконов, – усмехается он. – Я не поведусь на твою скромность.

– Есть с собой учебники?

– Только история России, – он проверяет рюкзак.

– Святое! Давай.

Кладу руку на учебник и произношу:

– Обещаю оказать тебе честь и соревноваться в полную мощь и не давать тебе пощады. Норм?

– Норм, – усмехается он.

– Теперь ты, – протягиваю ему учебник.

– Не-е. Мне нельзя. Ни на чем, кроме Корана.

– Все так серьезно?

– Аллах все видит, брат, – он указывает пальцем в потолок. – Но я тебе скажу так… Если мы с тобой столкнемся, то я проеду по тебе катком. Препарирую. Разломаю на пиксели, как в «Майнкрафте». За слова отвечаю!

– Это другое дело, – киваю я.

Мы спускаемся вниз. Отец решает оргвопросы с Кариной. Приходит сообщение от него же.

«Поговорим?»

Видимо, меня ожидает очередной тяжелый разговор с извинениями. И правда, мама, не надо было меня рожать. Оставляю сообщение непрочитанным и ухожу.

Мы идем по улице, обсуждая, почему мусульманам нельзя есть еду, приготовленную атеистом, но можно христианами и иудеями. Джамал шутит про особый православный соус.

У обочины стоит старая «калина». Из нее выходит поп. Настоящий, в рясе и с крестом на груди побольше маминого. Я смотрю на него, вылупившись. Никогда не видел попа вне церкви. Такого… обычного человека.

– Ну не сейчас же, – бурчит он.

Поставив руки на бока, оглядывается по сторонам.

– Здрасте, поломалась? – спрашивает сразу Джамал.

– Да кто ее знает. Новая.

– Как новая не выглядит. – Друг окидывает ее взглядом. Типичный Джамал. Не удивлюсь, если потом скажет, что перегонял машины из Беларуси.

– Ой, да нет. Сама не новая. Недавно купил. Только учусь.

– Фары слабо, но горят. По ходу, аккумулятор.

– Не знаю, мальчик. Сейчас позвоню товарищу, он тут рядом живет.

– Можно? – Джамик тычет пальцем в капот.

– Ну… давай, если разбираешься.

Друг открывает водительскую дверь. Нажимает на что-то, слышен глухой стук. Подходит спереди, открывает и фиксирует капот.

– Я не особо шарю. Так, по мелочи. Заведете?

– Ага! – Поп, растерявшийся от прыти моего друга, садится за руль.

– Давайте!

Машина еле оживает, скулит и сдается.

– Еще!

Вновь то же самое.

– По ходу, да. Стартер слабо крутится. Но с толчка должна завестись. – Джамик с грохотом закрывает капот. – Ну че, дадим? – спрашивает он у меня.

– А? Что дадим?

– Толкнем, говорю?

– Ну да, – соглашаюсь я, допуская мимолетную мысль, что на том свете этот поступок точно зачтется.

– Да оставьте, молодежь. Чего вы…

– Да не парьтесь, дедушка, Аллах поможет. Тут впереди спуск.

Мы заходим к машине сзади.

– Ты че гонишь? – бубню я.

– Чего?

– Ты сказал: «Аллах поможет».

– Че-т я не подумал, – еле сдерживает он смех. – Ну, если так посудить, поможет. Как к нему обращаться? Отец? Падре?

– Сам ты падре. Может, отче? – спрашиваю я скорее, чем отвечаю, и пожимаю плечами.

– Отче, надо немного докатить до спуска. Так что не спешите. Когда скажу, заводите!

– Ага! – отвечает тот.

– Раз, два, три!

Мы толкаем машину. Идет тяжко, но, главное, идет.

– Слушай, – говорю я, тяжело дыша. – Бабки нужны…

– …Тебе?

– Да…

– Что-то… случилось?

– Да не. Вообще. Подработка… На недельку-две…

– Ну, можно… че-нить придумать… А на что тебе? Так, толкаем!

Машина на спуске идет заметно легче.

– Заводите!

«Калина» чихает пару раз.

– Еще раз! – не унимается Джамик. – Заводите!

Со второго раза она оживает, и хорошо, потому что к этому моменту мы оба выдыхаемся.

Отче выходит из машины. Подходит к нам, чуть не поскользнувшись на слякоти.

– Спасибо, парни. Вот уж не думал, что заведется! Может, вас подвезти куда?

Мы переглядываемся.

В машине едем молча. Кажется, Джамик в некотором замешательстве. Не отводит взгляд с образка, приставленного по центру к лобовому стеклу. Оттуда на нас смотрит осуждающий старец. Звенит телефон.

– О, списочек пришел! – объявляет он. Щурится, отводя телефон на расстояние вытянутой руки. – С продуктами. Заеду в «Пятерочку».

– Мы как раз там и выйдем, – сразу подхватываю я.

– Точно?

– Да.

– А вам это… можно? – нерешительно спрашивает Джамик.

– Чего?

– Семью иметь. Я просто не знаю. Может, есть какой-то обет безбрачия? Интересно.

– Есть у меня семья, – усмехается он. – А вы откуда? Не местные?

– Из Кинешмы, – отвечаю я.

– Я из Махачкалы, – отвечает Джамик.

– Из Махачкалы? Так я летом был в Дагестане!

– Отдыхали?

– Ну, не без этого. А так у нас съезд был религиозный в Дербенте. И ваши, и наши, все были. Человек двести. Дела насущные обсуждали. Ой тепло, ой красиво… На каньон этот ваш отвозили.

– Сулакский. Да, бомба место, – кивает Джамик.

– Бомба, – усмехается отче, заезжая на стоянку у супермаркета. – Ой, а если я припаркуюсь и заглушу мотор, то все, получается? Опять толкать?

– Не факт, но возможно.

– Че ж делать, тогда я быстро…

– А давайте мы, – предлагаю я. – Сбегаем, возьмем все что надо.

– А вы не опаздываете?

– Да не, нормально, – как-то «по-братски» отвечает Джамик.

– Ну, спасибо! Повезло мне.

Я фотографирую список с его телефона. Он сует нам купюру в две тысячи, и мы выходим. Возвращаемся с двумя пакетами, возвращаем сдачу.

– Оставьте, – говорит он.

– Да нет, вы чего. – Джамик кладет деньги на пассажирское сиденье. Мы собираемся уходить, но друг заглядывает через открытое окошко. – А можно просто спросить? Научный интерес.

– Конечно.

– Откуда знали, что мы не убежим с деньгами?

– Ну сразу ж видно, хорошие парни! – усмехается он, сузив очень добрые глаза. – Да и лица у вас такие.

– Какие? – теперь я не могу удержаться. Мы, пока делали покупки, успели обсудить наши подозрительные рожи. Кто из нас больше похож на вора.

– Светлые.

Мы переглядываемся.

– Хоть это возьмите, что ли, – он протягивает кулак, Джамик подставляет ладонь, и в нее разноцветными каплями падают маленькие сосульки в прозрачных фантиках.

– Спасибо! До свидания!

– До свидания, – киваю я.

Отче поднимает руку и уезжает.

– Ты мою рожу видел? – спрашивает Джамик, провожая машину взглядом.

– А что?

– Говорит, я светлый.

– Ну… относительно, – я пожимаю плечами.

– Как думаешь, можно мне их? – Он показывает сосульки. – А вдруг они святой водой опрысканы?

– Съешь и христианином станешь! – Я пытаюсь их выхватить. Он ржет, отводя руку.

Мы идем еще минут пять по дороге.

– Так зачем тебе бабки? – спрашивает он, посасывая сосульку.

– Хочу Карину на свидание позвать, – сознаюсь я.

– Чего? – удивляется он.

– А что?

– Да ничего, – пожимает плечами. – Зови, вдруг пойдет. Вдруг между вами искра, – он указывает двумя пальцами сперва в свои глаза, потом в мои. – Только тебе тыщ пять надо. Ну или позовешь ко мне шаурму хавать. Сделаю скидку. Тогда рублей пятьсот на двоих. Фри и кола от заведения. На букет цветов еще тыщи три. Дорого нынче свиданки мутить.

– Не-а, кино, ресторан, я уже все спланировал.

– И в финале признание на мосту?

– Не твое дело.

– Кольцо не купил, планировщик? – усмехается Джамик. – Я могу поговорить с дядькой, поработаешь у нас. Всякие мелочи, на подхвате. Готов?

– Да, да, конечно, – неожиданно для самого себя оживаю я.

– Станешь почетным шаурмейстером!

Мы доходим до перекрестка, ближайшего к колледжу. Дальше каждый пойдет своей дорогой.

– Че, давай, до понедельника.

– Эй, мне неудобно, – мямлю я. – Просто хочу сказать спасибо за то, что там-тут помогаешь.

– Братан, в конце учебного года выпишу тебе жирный счет. – Он протягивает руку. Я ее жму, но он не отпускает. – Ты сегодня четко выступил… По ходу, отец был не очень хороший мужик, да?

– Да, – отвечаю я. – Был не очень хороший.

– А сейчас какой?

– Сам пытаюсь понять.

– Понятно. Мой тоже не очень был. Бухал по-черному, – вдруг сознается Джамик. – Но со временем исправился. Ислам, туда-сюда. У нас такое часто бывает. По молодости хуйню всякую творят, а потом уже после сорока идут в мечеть. Грехи это… есть слово… Русское не помню.

– Замаливают?

– Ага. Замаливают.

Джамик уходит.

– И что, получается? – спрашиваю я вслед, размышляя о том, будет ли мой отец прощен, если вдруг пойдет в церковь и если вдруг Бог существует. Слишком много если.

– Одно из имен Аллаха – Аль-Гаффар! – отвечает Джамик и заворачивает за поворот.

По дороге домой гуглю имена Аллаха. Под номером четырнадцать нахожу «Аль-Гаффар – Всепрощающий. Скрывающий грехи своих рабов». Хорошо им.

Кому бы отец к концу жизни ни собрался молиться, списочек прегрешений у него немалый. Хотя, может, и малый. Но в таком деле важно не количество, а качество. Я думаю.

Приходит аудиосообщение.

«Даник. Ой, Данила… я… прости, пытаюсь привыкнуть… Слушай, я и подумать не мог, что ты это запомнишь. И ладно я был мерзавцем, мог всякое сказать… но ты был ребенком. Ты не должен был проносить это в памяти через всю жизнь. Ну… то есть у тебя не было выбора… это все я. Сказать такое твоей маме. Такому человеку. Еще и при тебе. Я действительно не помню этого… но это не отменяет моей чудовищной вины. Я понимаю твои чувства и надеюсь на то, что ты меня простишь… Да. Вроде сказал все, что хотел. Можешь не отвечать. Я пойму».

* * *

Почетным шаурмейстером меня объявляют уже на третий день. Первый день я только смотрю. Второй день мою посуду и выношу мусор. Третий – мою все восемь витрин, подметаю территорию и начинаю мыть высокотехнологичное оборудование для изготовления шаурмы. Гриль для круговой обжарки мяса, гриль прижимной, для поджарки уже в лаваше, и под конец «станцию» – разделочный стол с посудой, кранами, кетчупом и майонезом.

На четвертый день перед началом работы мы садимся на скамейку, заполучив халявную шаурму, и Джамик говорит:

– Мы тут посовещались с командой и решили, что тебе можно доверить изготовление шаурмы.

– Мне?

– Ага. Поэтапно, само собой. Начнешь с нарезки помидоров, потом картошку фри будешь топить в масле, потом научишься заворачивать шавуху, поджаривать. Короче, повышать тебя пора в должности, чтобы не было застоя, – усмехается он.

– Я не… Я, наверно, откажусь.

– А че?

– Ну, мне же так. Чисто заработать на свидание.

– Только об этом, наверное, и думаешь там. Пока моешь посуду, пока тащишь мусор. «Ради поцелуя Карины. Ради поцелуя Карины. Ради поцелуя Карины». – Джамик встает и идет к заведению. Там таджики принимают новый заказ. – Мантра.

– Эй, ты что, обиделся?

Он не отвечает.

– Что стало?

Джамик бросает пакет в мусорку на углу шаурмичной. Затем сразу вытаскивает весь переполненный черный пакет из урны и несет его в сторону мусорного бака. Я иду за ним.

– Я думал, тебе понравилось, – говорит он. – Нормальная веселая компания, хавчик бесплатный, копейка на карман.

– Ну да, – соглашаюсь я.

– А че тогда соскакиваешь, если все по кайфу?

– Просто я… – пожимаю плечами, – я не думал, что задержусь тут надолго. Я же не собираюсь быть шаурмичником всю жизнь.

– Как я? – усмехается он, но на лице улыбки нет. Уходит обратно.

– Бля, – бросаю себе под нос.

– Джамик, давай-давай, большой заказ! – подгоняет его Мухаммаджон, выглянув из задней двери. Джамик входит внутрь. Я иду за ним и вижу у витрины человек шесть во главе с Вальтером и Кариной. Резко падаю на пол, под шаурмичной станцией. На меня смотрит, немного прифигев, младший шаурмист Сухроб. Я трогаю станцию снизу и говорю:

– Масло. Надо почистить. Дашь тряпку?

– Четка, на, – кивает Сухроб и передает мне тряпку с моющим средством.

– Че вы, кавээнщики? – говорит Джам. – Шутили шутейки?

– Чтоб я еще раз на это согласилась, – голос Карины.

– Мы нормально. А ты не запыхался? – усмехается Вальтер.

– Не-а, – отвечает Джамик.

– Сегодня будет список, – продолжает Карина. – На турнир.

– Жду не дождусь. Пиздец вам. Я затащу вас всех в ад.

– Не материца, пацан, – произносит строго Мухаммаджон.

– Это не мат. Это литературное слово, дядя.

Я медленно поднимаю голову из-за кранов и вижу, как Вальтер поворачивается к дружкам и произносит:

– Пахан любит всякое старье смотреть. Вчера включал с Ван Даммом фильм. Кровавый что-то там. У них был турнир – кумитэ. Вынес всех с вертухи. У нас та же тема. Попасть бы с тобой в финал, Маугли. И тоже с вертухи тебе насадить. Пиздец, драма, скажи?

– Эй, я же сказал, – напоминает о своем присутствии Мухаммаджон.

– Оставь, Муха. Он головой приехал. Пахан часто перевоспитывает лещами.

– Че ты сказал, сука?! – вдруг взрывается Вальтер. Слышу громкий удар по витрине.

– Да ты охуел, гондон!

Джамик выбегает из шаурмичной. Братья-таджики выбегают за ним. Выхожу с задней двери и наблюдаю из-за угла за несостоявшейся дракой. Карина разнимает парней. Братья оттаскивают Джамика. Он матерится. Вальтер делает то же самое, зачем-то пинает по воздуху ногой. Слетает его кроссовка. Джам ее подбирает и бросает в него.

На звуки разборок сбегаются местные жители, среди них немало кавказцев. Шпана быстро убегает. Напуганных студентов-кавээнщиков успокаивает Карина. Через минутку все расходятся.

– Что случилось? – спрашиваю я, глядя то на Джамика, то на ошметки шаурмы на витрине.

– Валера приебался. Не видел, что ли?

– Я выносил мусор.

Он ничего не отвечает. Следующие часа два мы не общаемся. У каждого есть свои дела. Подъезжает наш общий знакомый – двоюродный брат Джамала.

– Спрячешься, пока этот олень не уйдет? – спрашивает Джамал меня, указывая на туалет в углу. – Если тебя увидит, будет задавать лишние вопросы. Муха.

– Я понял, – говорит тот, затем передает что-то на таджикском Сухробу, и тот кивает.

Второй раз в течение дня приходится прятаться. Вначале под столом, теперь в туалете.

– Салам алейкум! – почти на весь двор объявляет новопришедший бандюк. Вижу через дверную щель с ним еще двух.

– Валейкум салам. Че потерялся?

– Да так, чисто по северу там-тут суета нарисовалась. Дела делаем, пока ты тут, мелкий, сохнешь. Мог бы и помочь.

– Я в мутных темках не участвую.

– Он у нас отличник. Как вы тут? Муха, как ты?

– Нормально, – отвечает тот без особого интереса.

– Бля, че вы такие хмурые. Нарисуйте по-братски три штуки. – Он сует в окошко купюру. Джамик отталкивает ее назад.

– Че, с севера богатый вернулся? Раньше на халяву жрал по три раза в день.

– Ты че, э-э, – усмехается мужик, просовывая руку внутрь, дает легкий подзатыльник Джамику, затем поворачивается к своим и добавляет: – Смотри, да, молодой какой дерзкий стал. Бля, правильно, че. Этот мир у дерзких. – Друзья отвечают что-то малоразборчивое. Ржут. – Джамик у нас торпеда. Отличник, там-тут успевает. Пахарь. Бля, приезжаю в Дагестан, только про него и говорят на хате, за слова отвечаю. Какой Джамик молодец, гордость семьи, я тебе говорю. Сын маминой подруги. Уже устал слышать, какой он примерный мальчик. Я, жи есть, старший. С меня пример надо брать, а мне говорят, смотри на него. Женится, кричат, раньше, чем ты.

– Хватит, да, лечить, – улыбается Джамал. – Закончилась твоя суета?

– Одна закончилась, другая начнется через пару дней, и тебя подтяну. Ствол есть?

Все замолкают.

– Да шучу я. Че ты напрягся. Но чем больше стволов, тем лучше. Ладно, это все мелочи, смотри-ка, знаешь телку? – Он показывает телефон.

– Ну?

– Она же с тобой в колледже учится?

– Моя одногруппница.

– Даже так?! – Офигевший говнюк оглядывается на улыбающихся друзей. Затем громко хлопает ладонью по боку кулака, показывая неприличный жест. – Че я за хищник! Сразу пробил! Все, дело, жи есть, в шляпе!

– Какое дело?

– Короче, не помню, недели две назад, кажется, выехал в город с этим абдалом, жи есть, Газиком. Знаешь его?

– Это который обсаженный постоянно?

– Да. Этот олень. Просто для ха-ха взял его с собой покататься. Он же угарный. Хуйню всякую несет постоянно.

– И че?

– И выехали мы, жи есть. Просто катаемся. Видим, по улице телка идет с каким-то фуцином. Школьники, думаю. Газик кричит: «Выпусти меня, номер стрельну». Выскочил из машины, баран, почти на ходу и полез к ней. Номер, то-се. Она тоже такая боевая-дерзкая оказалась, багрит нас по-черному. А потом еще этот фуцин полез за нее прягаться. Хапнул лед и бросает в этого ушлепка обсаженного. – Он начинает ржать. Остальные подхватывают. – Думаю, еб твою мать, бля, и смешно, и разъебать надо пацана. А телка, чтобы всех тормознуть, номер свой скинула. Как только мы позвонили, сразу заблочила. Умная овца. Да похуй. Там потом еще мусора нарисовались, пришлось их лечить, а эти – школота – соскочили. Такая суета, короче.

– Все?

– Да не да. Бля, этот баран наутро уже все забыл. А я на нее глаз положил. Думаю, симпотная, на вид тоже вроде уже все, готовая. Ты же знаешь, дядьки постоянно прессуют: че там свадьба, туда-сюда. Сука, жениться надо, а то хожу как еблан. Копейка есть, жинки нет. Короче, узнал, что в колледже вашем учится. И тут нарисовался. Ну че, давай рассказывай про нее.

– А че надо?

– Бля, ты че такой тугодум сегодня? Давай-давай, включай свои мозги, которые все хвалят! Мутит с кем-нибудь, кто-че? Я же пробил, что она какими-то корнями из Дагестана. Вот я охренел. Серьезка! Все, женюсь.

– А пробил, что ее пахан на спецоперации погиб год назад?

– И че?

– Ему героя дали. А их семью теперь менты поддерживают. Я думаю, тебе туда соваться не надо. Слишком мутный ты для этой семьи.

Парень, резко просунув руку в окно, хватает Джамика за затылок и тянет к себе, а потом цедит:

– Ты, что ли, будешь решать, куда мне соваться? Ты че, в себя поверил, пиздюк? Чуть молодым дышать даешь, они сразу охуевают. Бля, приземлись, Джамик, пока я тебя сам не приземлил.

В этот момент Мухаммаджон протягивает пакет с шаурмой и делает это так, что намеренно разрывает захват этого козла.

– Саул, саул, че за запахи пошли мощные, – говорит эта мразь, отпустив Джамика. – Да насрать. Даже если с кем-то мутит. Кого надо под пресс пущу, а ее закину в багажник, бля, – он смеется, – верну в Махачкалу принцессу и свадьбу ебану.

– Она здесь родилась, – говорит друг.

– Че ты там ноешь? Громче говори, – практически отдает тот команду.

– Говорю, она вообще в Дагестане не была. Она местная. Ничего не знает. Не подойдет, все равно что на русской женишься.

– Была местная, станет двухместная, – усмехается Загир. – Это уже мои проблемы. А ты чуть мозги поправь свои. Бля, совсем обрусел, дурачок. Качаю тут про тебя легенды пацанам, а ты позоришь перед ними. Олень. Я позвоню ночью. Насчет той темы через неделю-две. Поддержка нужна. Попробуй не поднять трубку.

Он бросает в окошко купюры и уходит.

Я не успеваю вылезти из туалета, как Джамик уже выходит из шаурмичной. Я иду за ним, но меня останавливает Мухаммаджон:

– Оставь, брат. – Он показывает неопределенный жест рукой над головой. – Пусть проветрит голова. У нас работа.

Вечером приезжает доставка, теперь уже к нам, с пиццей. Это хорошо, не все же время есть шаурму.

– А дядя Джамика тут? – спрашиваю я. – Я его никогда не видел.

– Он новый точка открывает.

– Такая же? – Я зачем-то указываю пальцем на пол.

– Да. В другом городе. Уехал.

– А вы тут давно работаете?

В ответ Мухаммаджон показывает два пальца.

– Два года?

Он кивает. Сыр на пицце растягивается и валится в картонную упаковку, когда я не очень умело отрываю себе кусок.

– А семья тут или дома?

– Дома. Сын старше тебя. Уже двацат лет, – гордо объявляет Муха.

– Ого, а сколько тебе?

– А скока дашь? – хитро улыбается.

– Ну, тридцать пять, – прикидываю я вслух.

– Почти. Сорок пият, – усмехается он и показывает пальцем на младшего. – Трицат.

– Да, – кивает Сухроб.

– У него уже три дети.

– Три? Ни фига себе!

– Ну да. Тебе тоже надо искать уже. – Таджики переглядываются и смеются.

– Не, я не… – пытаюсь я отмазаться, а потом тоже начинаю смеяться.

– Джамик сказал, что ты с девушкой хочешь. Ну, движения. Свидания хочешь. Влюбился, что ли?

– Нет. Я… – На самом деле мне хочется просто выкрикнуть, что я ее люблю. – Ну да. Она мне нравится.

Мы оба смотрим через витрину. Там родители на широких качелях качают двойняшек. Их белые волосы разлетаются в стороны. Они смеются, прося папу качать сильнее, а мама запрещает и ему, и им.

– Карина. Красивая. Высокая. Когда еще раз придет, я тебе заранее скажу. – Он подмигивает. – Чтобы ты быстрее спрятался. Чтоб стыдно не было, что тут работаешь.

Я собираюсь извиниться за свой поступок. Мой рот открывается, но я не нахожу слов. Он мягко улыбается, передает мне последний кусок пиццы, хлопает по плечу и встает.

– Если не полюбит, брат, ты мне скажи, – продолжает он с другого конца. Слышу, как включается в кране вода и как он моет посуду – делает мою работу. – Мы тебя в Душанбе заберем. Там женим бистро, хоть и не красивый. Только вначале надо будет ислам принят, – смеется он. Сухроб, уловивший общий смысл, тоже хихикает.

Я вскакиваю со стула, берусь за веник и совок.

Перед самым закрытием младший протягивает мне бумажную скрутку с картошкой фри.

– Тебе, – объясняет он и бросает внутрь сырный соус.

– Похавай, че пропадат, – добавляет Мухаммаджон.

Я прощаюсь с ними, смотрю на картошку, подхожу к семейству, предлагаю им. Родители пытаются отказаться, но девочки своими мольбами быстро их дожимают и получают желаемое.

– Что надо сказать? – наставляет мама.

– Спасибо! – опережает одна.

– Спасибо, – добавляет вторая.

– Я первая сказала!

– А я первая подумала!

Не успеваю пройти и десяти шагов, как встречаюсь с возвращающимся Джамиком. Мы молча смотрим друг на друга, как будто определяя, есть ли между нами какие-либо обиды или недоговорки, и оба делаем вид, что все нормально.

Идем по улице. Мимо проезжает машина, из которой гремит последний танцевальный хит. Басы, перекрывающие звуки музыки, кажется, разрывают само пространство.

– Олени, – комментирует Джам.

Еще через минуту проезжают другие. Теперь уже с лезгинкой. Так же громко.

– Теперь наши, – добавляет он.

– Умеешь танцевать?

– Лезгинку? Каждый кумык умеет, брат.

– И че, танцуешь на свадьбах?

– Только на площадях. С ног искры идут ежже, – отвечает он с нарочито кавказским акцентом. Мы оба усмехаемся. – Не. Не по кайфу. Семья религиозная стала. Ща уже не в тему будет на свадьбах отжигать. А так в детстве даже на лезгинку ходил. Типа как машину водить. Или плавать. Любишь не любишь, а на всякий случай уметь надо. Лезгинка тоже. А ну, похлопай. – Он набивает темп в ладоши, и я быстро его улавливаю. Джамик неуверенно пробует некоторые движения. – Забыл… – Пробует еще и уже через несколько секунд начинает разрезать воздух резкими движениями рук и ног. Заразившись этой мимолетной вспышкой страсти, я начинаю хлопать громче, а он, выкрикнув что-то кавказское, выставляет руку пистолетом, будто стреляет в воздух.

– Эй, идите отсюда, а то милицию вызову! – кричит бабуля из окна первого этажа.

Мы, угорая, сбегаем с места преступления и останавливаемся на небольшом мосту, под которым по каналу вяло течет вода. Не хватало теперь с Джамиком попасть в полицейский участок. Хотя местные копы, завидев меня, скажут что-то крутое типа:

– О, вернулся, мелкий! Чай будешь?

И Джамик охренеет от моей крутости.

– Это же ты был с Кариной, когда прикопался мой брат ночью?

– Да.

– Так и думал. Слышал наш базар?

– Да, – отвечаю я, хотя все это время пытался вбить себе в голову, что этого не было. Что нет какого-то долбанутого кавказца, который собирается начать охоту за Кариной. Мне хочется сказать, что я собираюсь кинуть наводку полиции и, само собой, предупредить Карину. – Надо что-то…

– Я придумаю, – перебивает Джамик. – Не парься. Ближайшие недели две ему будет не до девочек. У него что-то там намечается… Блядь. – Он плюет в канал. – Звонил недавно. Какую-то суету мутит тут севернее. Рядом с одной деревней. Тонны чего-то покупает, отвозит еще северней и там продает. Теперь обзванивает всех. Собирает пацанов «для поддержки».

– Тебя тоже?

Он кивает.

– Ты же школьник. На фиг ты нужен на каких-то делах?

Он отворачивается от канала и, поставив локти на ограждение, смотрит в небо, как будто ищет там ответ.

– Ты пойдешь?

– Да х… – собирается он ругнуться, но осекается. – Надо подумать. Если дома узнают, начнется кипиш.

– Ну ты объясни им, что он бандит, что это…

– Эй, тормози! – усмехается Джамик. – Наоборот, дурак. Кипиш начнется, если соглашусь! Ты думаешь, в Дагестане такими баранами, как Загир, гордятся, что ли? Бля, их, наоборот, или перевоспитывают, или вышвыривают на хер. Этот уже все – конченый случай. Обидно так говорить, брат же. Пахан тоже такой же был, говорят. Беспредельщик. Еще в девяностых расстреляли на каких-то бандитских разборках. Оставил тетю с двухлетним ребенком. Есть кумыкская пословица. Алма терегине гере болур. Яблоки – по дереву.

– Ну тогда откажись, – пожимаю я плечами.

– В этом и проблема. Откажешься, и хрен знает что потом будет. Он чуть долбанутый на голову. – Джамик вздыхает. – С такими лучше не связываться вообще. По ходу, снюхался с местными ментами, поэтому еще не сидит. – Он еще раз плюет в канал и, оттолкнувшись от забора, мгновенно бодрится. – Да похер. Список участников видел?

– Не-а.

– Это будет огненный турнир.