Мой телефонный собеседник, с которым я познакомился в первые дни после трагической гибели рейса 261 авиакомпании Alaska Airlines, был молодым человеком азиатского происхождения. Ему было около двадцати, и уже в столь юном возрасте ему пришлось познать ужасную трагедию: в этой авиакатастрофе погибли его родители.

Причиной катастрофы рейса 261 из мексиканского города Пуэрто-Вальярта в Сиэтл с промежуточной посадкой в Сан-Франциско был отказ горизонтального стабилизатора. Опытные пилоты попытались исправить положение, выполнив полубочку (перевернув самолет шасси вверх) на высоте 5 500 метров, но их усилия по восстановлению управляемости оказались тщетными. Благополучно приземлить этот самолет не смог бы никто. Не выходя из пикирования, он врезался в воды Тихого океана. Погибли все находившиеся на борту 88 человек – 83 пассажира и 5 членов экипажа.

В тот момент самым насущным для молодого человека был вопрос о том, как быть с останками его родителей. Родственники хотели вернуть останки на историческую родину, а он, его брат и другие члены семьи, жившие в Соединенных Штатах, хотели похоронить их здесь. Он был в затруднении и просил совета. Где ему похоронить их – в родной стране или на новой родине, в Штатах?

«Вы можете сделать и то и другое», – сказал я тогда. В результате высокоскоростного удара большинство тел погибших были фрагментированы. Неверного решения в данном случае не существовало. По‑моему, его родителям это было неважно – они умерли. Это имело значение для живых, которым и приходилось принимать решение. И в конечном итоге останки были поделены и отправлены на два адреса.

За время моей карьеры мне задавали множество аналогичных вопросов. Только вот все не так просто. Каждый раз, когда меня спрашивают о подобном, я говорю: «Вы хорошо понимаете вопрос, который задаете? Потому что после того, как я дам ответ, вы уже не сможете делать вид, что он вам неизвестен».

Мне часто приходится разъяснять сложные вопросы глубоко потрясенным людям. Например, однажды я работал с женщиной, муж которой погиб в авиакатастрофе на Ближнем Востоке. Она была в состоянии эмоционального паралича, поэтому некоторые из тех, кому было поручено помочь ей пережить этот страшный период жизни, посчитали ее черствой и безразличной. Но это было совсем не так. Останки ее мужа не перевезли на родину, поэтому ей было трудно поверить, что он действительно мертв. А он был мертв. Это довольно распространенная реакция: «Нет тела – значит, нет смерти».

По словам местных властей, в их морге были только «разрозненные фрагменты тел», и всё. Иными словами, скопление никак не связанных между собой останков. В отсутствие могилы и конкретных ответов относительно смерти ее мужа эта женщина попросту не могла осознать факт того, что его больше нет. Поэтому вместе с одним из моих коллег, Алланом Д. Вудом (для краткости мы называем его Вуди, и это один из лучших известных мне бальзамировщиков), мы отправились в тот морг, чтобы самим разобраться с останками – внимательно исследовать эти «разрозненные фрагменты», перебирая части тела собственными руками в перчатках. Нам повезло: мы получили единственное тело, части которого соединялись кожей или сухожилиями. Характерные идентифицирующие признаки были налицо. Мы смогли установить, что на самом деле все конечности все еще были прикреплены к телу, хотя и едва заметно, и это отнюдь не кучка разрозненных частей. Задача была выполнена.

Вечером мы с Вуди отвезли эту женщину в аэропорт. Убедившись, что гроб с телом ее мужа погружен на борт, мы вернулись в терминал и проводили женщину в самолет. Заняв свое место, она заплакала. Она везла мужа домой.

Случаи массовой гибели людей даются тяжело, причем не только физически. Беспорядок в делах человека можно, хотя бы на время, скрыть при жизни. Но это редко удается после смерти. Все проблемы людей, все их тайны после смерти не исчезают бесследно. Они просто переходят к кому‑то еще. Когда падает самолет или взрывается бомба, все скрытые проблемы вываливаются наружу, как из внезапно раскрывшегося чемодана.

Мне встречались люди, которые не могли, а порой просто не хотели принять решение о захоронении тела близкого человека. Некоторые даже отказывались получать его. Помимо всего прочего, это порождает юридические проблемы. После идентификации тела дознавателями и судмедэкспертами они обязаны передать его родственникам. Как‑то раз нам было сказано: «Папа погиб в авиакатастрофе. Мы не хотим знать, опознали его или нет и что происходит с его телом. Для нас он так и остался в океане, там, где погиб». В данном случае нам пришлось попросить близких погибшего оформить необходимые юридические документы, чтобы в случае извлечения тела мы могли похоронить его в безымянной могиле. Местонахождение могилы протоколируется на случай, если родственники изменят свое решение.

Мы много работали на местах авиакатастроф и занимались самыми разнообразными случаями – от рухнувших при взлете до застрявших в труднодоступных горных районах. Обломки от крушения могли находиться и глубоко под водой, как в случае гибели рейса авиакомпании Alaska Airlines. В таких случаях поисково‑спасательные работы проводятся в основном силами береговой охраны и военно‑морского флота. Для извлечения тел погибших, личных вещей и обломков воздушного судна задействуются специальные или рыболовные суда. О месте падения рейса 261 близ Калифорнийского побережья сообщили пилоты других воздушных судов, видевшие, как обреченный самолет спикировал в воды океана. Когда у пилотов Alaska Airlines возникли проблемы с самолетом, диспетчеры лос‑анджелесского аэропорта предложили им совершить экстренную посадку в своей зоне ответственности. Но, судя по записям переговоров экипажа, командир воздушного судна уже понимал, что этому рейсу уготована печальная судьба, и поэтому решил держаться подальше от населенных пунктов. Это был действительно героический поступок. Экипаж кружил над океаном и старался устранить проблемы с самолетом. Когда в отчаянной попытке сохранить управляемость командир воздушного судна выполнил полубочку, пассажиры, несомненно, поняли, что им уже не суждено вернуться домой. Командир объявил пассажирам, что в ближайшее время попытается сесть в аэропорту Лос-Аджелеса, и я уверен, что вплоть до последних секунд он считал, что сможет это сделать. В итоге самолет перевернулся и вошел в пике. Повергнутые в шок пассажиры в тот момент наверняка начали молиться.

В 16:20 микрофон в кабине пилотов зафиксировал слова командира: «Вот и все».

После этого запись прервалась. Самолет разбился. В считаные минуты сообщение о катастрофе было передано по каналу экстренной радиосвязи, который отслеживают практически все суда, находящиеся в плавании. Район падения самолета быстро заполнили катера и яхты, капитаны которых надеялись найти выживших. Но очень скоро стало понятно, что они смогут выловить из воды лишь обломки, тела погибших и их личные вещи.

Когда самолет падает в море, более тяжелые обломки, например шасси, быстро идут ко дну, а легкие и небольшие могут оставаться на поверхности воды значительно дольше и удаляться от места катастрофы на большое расстояние. Последствия падения самолета в море и падения на землю практически аналогичны – воздушное судно разрушается. Вместе с тем у авиакатастроф на море есть несколько специфических особенностей, а обломки часто бывают очень мелкими, поэтому время имеет существенное значение. К счастью, морские воды близ Лос-Анджелеса бороздит великое множество рыболовных катеров, оборудованных мощными прожекторами для ночного промысла креветок и кальмаров. Они сразу же начали вылавливать из воды обломки, немалую часть которых в последующие дни вынесло на пляжи округа Вентура приливом.

Изначально наша компания не занималась человеческими останками. Нас наняли только для работы с личными вещами. Но поскольку я несколько лет вел учебный курс по ситуациям массовой гибели людей для Калифорнийского управления по организации работы служб в чрезвычайной обстановке, меня попросили прежде всего познакомиться с судмедэкспертом округа Вентура. Так я и сделал. Доктор Рон О’Халлоран оказался отличным парнем и, наверное, хорошим судмедэкспертом. Прежде Рону не приходилось заниматься столь масштабными катастрофами, и в разговоре со мной он сказал, что, если авиакомпания предоставит ему пофамильный перечень пассажиров, он просто выпишет свидетельства о смерти всем, кто был на борту. Это логично, ведь выживших не было. Полагаю, он решил, что родственникам так будет проще. Мы сидели на пристани, болтая обо всем на свете, и я сказал, что понимаю его, но если он поступит таким образом, то будет выглядеть безразличным человеком, хотя по разговору с ним мне стало ясно, что это отнюдь не так. Это был просто совет, и он сразу последовал ему. Так началась та операция.

Глава Alaska Airlines Джон Келли назначил брифинг для потрясенных родственников. Я должен был присутствовать, чтобы объяснить людям, что будет происходить с личными вещами погибших. Буквально перед выходом к трибуне Келли сказал мне: «Если будут задавать вопросы об останках, я переадресую их вам». «Да, конечно, я не против. Но просто чтобы вы знали: Alaska поручила нам заниматься только личными вещами», – напомнил я. Порой комплексные контракты авиакомпаний подразумевают распределение задач между разными исполнителями. В обычных случаях так поступают из экономии, но в экстренной ситуации это не слишком разумно, и, кстати говоря, мы больше не соглашаемся на подобные условия. Судя по всему, так же показалось и Келли в тот напряженный момент. «А теперь вы и этим занимаетесь», – сказал он, имея в виду ответственность за тела погибших.

Одним из первых поступил вопрос от брата погибшего пассажира, который к тому же был сотрудником этой авиакомпании. Он был возмущен тем, что имя его брата уже просочилось в прессу, хотя сам он даже не успел проинформировать родственников. Некоторые из них узнали об утрате из новостей, и его возмущение было вполне понятно. На тот момент мы даже не получили личные вещи погибших. Я сказал, что мы разберемся, что произошло, и сообщим ему. Оказалось, что один из рыбаков, вышедших на поиски обломков, взял на борт фотографа местной газеты. Он‑то и сфотографировал для дальнейшей публикации паспорт погибшего мужчины.

При ликвидации последствий авиакатастроф информирование населения бывает очень и очень небрежным, и это болезненно сказывается на тех, кто понес утрату. Бывшая жена одного из погибших на этом рейсе понятия не имела, что он взял с собой в отпуск в Мексику их детей и свою новую супругу. По закону он был обязан поставить ее в известность, а в некоторых регионах сотрудники авиакомпании обязаны перед посадкой в самолет проверить наличие у детей разрешения от опекающего родителя. Но откуда им было знать? Перед их глазами была семья, которая отправляется на отдых, и они не догадывались о том, что дети выезжают из страны без разрешения матери. Сообщения о гибели пассажирского самолета в новостях не вызвали у этой женщины особого беспокойства. Видимо, она узнала о том, что произошло, только когда ей позвонили знакомые, чтобы выразить соболезнования. «В связи с чем?..» – по всей вероятности, спросила она.

Однажды у нас была ситуация с задержкой выдачи и репатриации двух тел из‑за фальсифицированных дел об установлении отцовства. Какой‑то юрист убедил двух дам заявить о том, что двое погибших на этом рейсе мужчин были отцами их детей. Если бы это было так, то дети становились бы их наследниками в силу закона. Но анализ ДНК показал, что отцами тех детей они не были. Это была чистой воды афера, ставшая причиной задержек и заставившая страдать родных и близких погибших. К сожалению, это не редкость. Человек узнает об авиакатастрофе и думает, что ему подвернулся шанс быстро обогатиться, а затем ищет в газетах упоминания об одиноких жертвах, считая их удобными мишенями, которые не оставили завещаний.

Я всегда говорю людям, что в жизни есть четыре главных документа. Первый – свидетельство о рождении, которое дает имя и национальность. Второй – паспорт, который позволяет путешествовать и возвращаться в свою страну. Третий – свидетельство о смерти, которое позволяет близким войти в права наследования и свидетельствует о том, что человек жил на свете. И наконец, свидетельство о браке, которое во многом является самым важным документом. Оно не только фиксирует ваши обязательства перед другим человеком, но и, что может иметь еще больший практический смысл, говорит суду, кому вы доверяете принимать важнейшие решения в случае вашей болезни, недееспособности или смерти. Это однозначное заявление о том, кого вы считаете своим самым близким человеком.

Отсутствие свидетельства о браке или невозможность получить его ввиду дискриминирующих правовых норм является серьезной проблемой в нашей сфере деятельности. Я потерял счет случаям, когда постоянных партнеров отстраняли от принятия решений по захоронению погибших или не разрешали им получить их личные вещи по причине того, что юридически они не считались ближайшими родственниками. В Соединенных Штатах и большинстве других стран отсутствие свидетельства о браке означает, что законными ближайшими родственниками являются родители или родные дети, если они есть, а в случаях несовершеннолетия последних – другой родитель, часто становящийся законным представителем ребенка вне зависимости от продолжительности или статуса отношений с покойным. Таким образом, можно прожить с любимым человеком двадцать лет и в одночасье лишиться всех своих прав на получение тела и личных вещей.

Извлечение и идентификация тел погибших бывают долгими и мучительными процессами, что мешает ходу восстановления их близких. Дело не только в тянущейся неопределенности и возможном отрицании худшего исхода, но еще и в том, что людям обычно кажется, будто они обязаны поставить свою жизнь на паузу до тех пор, пока не получат от нас бренные останки своих близких.

В 2010 году в авиакатастрофе погиб отец одной британской медсестры. Он был на борту самолета ливийской авиакомпании Afriqiyah Airways, который разбился при заходе на посадку в аэропорту Триполи. В катастрофе погибли 113 человек – в большинстве своем граждане Нидерландов, возвращавшиеся из отпусков и собиравшиеся сделать пересадку в Триполи. Мы сообщили той англичанке, что точная идентификация останков ее отца может занять несколько недель. Не полтора года, а три‑четыре недели. Женщина остановилась в нашем Центре помощи родственникам в Триполи и могла оставаться там сколько угодно. Когда мы организуем такие центры, я часто делаю обходы и проверяю состояние живущих там людей. Во время одного из таких обходов эта женщина остановила меня, чтобы посоветоваться. Она не знала, как ей быть. Это была зрелая женщина, в Великобритании у нее была своя жизнь – работа, требующие заботы домашние питомцы, домашнее хозяйство и счета за расходы. Но родственники рассчитывали, что, как старшая из детей, она должна находиться здесь и дожидаться получения останков своего отца – в противном случае ее могли посчитать плохой дочерью. «Что же мне делать?» – спросила она. Такие вопросы мне задавали и раньше, поэтому я сказал ей следующее: «Смотрите, мы остаемся здесь и никуда не уедем, пока не будут установлены личности всех погибших. Мы будем печься о теле вашего отца, как будто он был отцом кого‑то из нас. Будем ежедневно звонить вам. Если вы чувствуете, что вам нужно уехать домой, так и поступите. Объясните своим близким, что вы не можете находиться в морге, скажите, что вы только и делаете, что сидите в гостиничном номере и ждете. Они ведь не знают, каково это. Как только мы поймем, что вот‑вот получим подтверждение идентификации, снова привезем вас сюда». Вот так приходится строить доверительные отношения. А как иначе? Ведь ты просишь людей поверить в некую систему после того, как другая система трагически подвела их.

В моей деятельности в правоохранительных органах, армии и «Кеньон» я знакомился с самыми разными людьми и ситуациями. Это научило меня хорошо понимать человека и порой докапываться до реальной проблемы. С 2016 года в моей памяти остается одна женщина. Родители ее мужа погибли в самолете из Парижа, который упал в Средиземное море у берегов Египта. Лайнер исчез с радаров, не подав сигнал бедствия, хотя бортовая система передачи данных зафиксировала срабатывание датчика дыма в одном из туалетов. Египетские ВВС и ВМС приступили к поисковым работам на площади свыше пяти тысяч квадратных миль. Начиная со второго дня поисков они находили в воде обломки, багаж и человеческие останки. Еще через неделю были зарегистрированы сигналы аварийного радиомаяка пропавшего самолета, и область поисков сузилась до трех квадратных миль.

Глубина моря на месте крушения составляла около двух миль, и прошел почти месяц, прежде чем из района Ирландского моря туда прибыло специальное поисково‑спасательное судно, способное извлечь затонувший черный ящик. Прошло еще почти два месяца, прежде чем оно вернулось в порт и передало извлеченные человеческие останки египетским судмедэкспертам. Все это время родственникам погибших оставалось только ждать.

На первом брифинге я проинформировал родственников о том, как происходят поисково‑спасательные работы, и сказал, что, по нашей оценке, они могут занять несколько месяцев. Одна женщина тогда задавала достаточно прямолинейные вопросы и настаивала на посещении места крушения. Я сказал ей, что это вне компетенции авиакомпании, а доступ к месту крушения закрыт военными. Последовал краткий обмен репликами, после чего она сказала: «Знаете, спасибо, конечно, за брифинг, но я вам не верю. Я хочу посетить место крушения. Я должна увидеть это своими глазами. Я видела фото, на котором, похоже, была ее сумочка, поэтому вы должны позволить мне увидеть это». Пришлось объяснить, почему, как я считал, власти не согласятся. В перерыве я подошел к этой женщине и сказал, что понимаю ее недоверие и что мне жаль, но это единственные ответы, которые у меня для нее есть. Она немного помолчала, а потом принялась рассказывать мне, как бронировала билеты и отвозила родителей мужа в аэропорт на этот злосчастный рейс. Выслушав ее, я сказал, что понимаю, если она винит себя, но причин для этого нет. Она выбрала хорошо организованную авиакомпанию с высокими показателями безопасности, это был регулярный рейс из крупного аэропорта. Мы не знаем, почему этот самолет упал, но никто не мог знать, что это произойдет. Иногда такое случается, и она ни в чем не виновата. Не знаю, насколько это помогло, но порой людям бывает необходимо услышать, что это произошло не по их вине.

Случаи массовой гибели людей отягощает то, что с момента оповещения до уверенной идентификации тела могут пройти месяцы и даже годы. А иногда идентификация просто невозможна. В течение этого времени всех мучит неопределенность, и в отсутствие тела люди не решаются предпринимать действия, связанные с личностью погибшего. Например, не освобождают платяной шкаф близкого человека, полагая, что власти ошибаются и он вернется, решив, что на нем поставили крест. Обычно в таких условиях невозможны и юридические действия вроде закрытия банковских счетов покойного. После естественной смерти система заставляет человека принимать решения – организовывать похороны, приводить в порядок документы, заниматься всем тем, что для большинства людей составляет часть перехода от былой нормальности к будущей. Это деятельные шаги навстречу осознанию утраты. Для многих то, что происходит в случае массовой гибели людей, выглядит прямо обратным. Вам сообщили, что ваш близкий погиб, но вы практически лишены возможности действовать на основе этой информации и начать процесс осмысления утраты. Ужасно оказаться в таком положении без поддержки и без понимания, чего следует ожидать и как с этим жить.