Впервые я приехал на Гаити 24 сентября 1994 года, еще будучи капитаном сухопутных войск. Убитые горем гаитянские матери перебрасывали через колючую проволоку забора нашего походного лагеря своих мертвых малышей, потому что у них не было денег на покупку участка на кладбище. Они хотели, чтобы погребением тел их младенцев занялась американская армия, недавно приступившая к военной интервенции. По местным меркам жизнь стоила дешево, а смерть – дорого. Как‑то раз, по пути из одного лагеря в другой, я увидел, как мусоровоз переехал человека. И не остановился. Водитель поехал дальше, преследуемый толпой. Полиция не вмешивалась, и было очевидно, что до случившегося не было дела никому, кроме людей, побежавших вслед за мусоровозом. Человеческая жизнь там ничего не значила.

На фоне стабильного многолетнего притока гаитянских беженцев Соединенные Штаты решили перейти к действию. В 1991 году военный диктатор генерал Рауль Седра сместил вновь избранного президента, бывшего священника Жан-Бертрана Аристида, и за этим последовал период политической нестабильности, сопровождавшийся кровавым насилием и террором. Президент Билл Клинтон приказал стянуть на авиабазы силы 82‑й авиадесантной и 10‑й горнострелковой дивизий для подготовки к полномасштабному вторжению. Президент также направил в Порт‑о-Пренс делегацию во главе с экс‑президентом Джимми Картером и председателем Объединенного комитета начальников штабов Колином Пауэллом, чтобы попытаться убедить Седра мирно покинуть страну. Это был рискованный шаг, поскольку Седра мог взять переговорщиков в заложники. Но перед лицом возможности крупнейшей авиадесантной операции со времен Второй мировой войны диктатор согласился уйти. Ударные части были развернуты в воздухе, а полномасштабное вооруженное вторжение переформатировали в миротворческую операцию. Уехавший Седра формально оставался у власти до создания нового переходного правительства.

В стране по‑прежнему царили беззаконие и бедность. Власть имущие при режиме Седра выделялись на фоне худобы населения своей упитанностью, потому что в отличие от остальных всегда ели досыта. В рамках намерения обеспечить плавный переход власти к новому гаитянскому правительству (чем позже пренебрегли в ходе вторжения в Ирак) командующий силами США генерал Хью Шелтон принял разумное решение временно сохранить гаитянскую армию и полицию под контролем местных органов власти, но под пристальным надзором американских военных. В стране продолжались ожесточенные столкновения между группами местного населения, равно как и периодические стычки между американскими войсками и вооруженными группировками противников миротворческой миссии. Последние обычно заканчивались плохо для гаитянских боевиков.

Действительно, на летном поле аэродрома в Порт‑о-Пренсе, куда прилетел наш зафрахтованный гражданский «Боинг-747», меня встречал майор с моим именем на табличке. Он сказал, что на севере страны в бою с американскими войсками погибли десять гаитянских солдат и мы немедленно вылетаем туда вертолетом. Я поинтересовался, зачем там требуется мое присутствие, и майор ответил, что ему приказано доставить меня туда, а об остальном он понятия не имеет.

На тот момент я был единственным сотрудником похоронной службы в стране, консультировавшим командный состав дивизии и корпуса. И там и там хотели ввести меня в штат, но поскольку я был один, то сказал, что смогу одинаково хорошо помогать обоим формированиям. Я еще не был командиром 54‑й роты, по‑прежнему числился в штате Центра похоронных действий и был направлен в войска в самый последний момент. По прилете в лагерь морпехов в Кап-Аитьен меня привезли в городской морг. Начальник местной полиции показал мне одного из десяти погибших солдат и сказал, что электричества для холодильника нет, а разложение в тропическом климате начинается очень быстро, поэтому девятерых они уже похоронили. Я полностью согласился с его доводами и вернулся в Порт‑о-Пренс, чтобы доложить об увиденном.

Через день‑другой мне было приказано разработать план извлечения тел и их транспортировки в Порт‑о-Пренс для проведения совместного расследования. Обстановка в столице тем временем обострялась, отчасти из‑за того, что некоторые сторонники режима Седра все еще занимали свои должности в силовых структурах. Порой протесты выливались в ожесточенные столкновения с гаитянскими полицейскими, которые с давних пор привыкли применять грубую силу в ответ на малейшие проявления несогласия. Время от времени эти столкновения приводили к человеческим жертвам, которыми нам и приходилось заниматься. Одного гаитянца, раненного взрывом ручной гранаты во время демонстрации, доставили на борт плавучего госпиталя американских ВМС «Комфортный». К несчастью, он скончался от полученных ранений. В обычной ситуации мы вернули бы его тело гаитянским властям, но передать тело было попросту некому: после бегства Седра за границу его примеру последовало большинство продажных чиновников. После нескольких дней поисков хоть какого‑нибудь представителя власти был найден судья, который нехотя согласился принять на себя ответственность за останки. Приехать в наш лагерь он не мог, а мы не имели права поехать в его офис. Та самая знаменитая уловка-22[13].

В конце концов передачу останков решили провести в Сите-Солей, одном из самых бедных и криминогенных районов Порт‑о-Пренса. Мы прибыли и стали ждать на обочине дороги. Зрелище привлекало внимание: два бронированных вездехода с американскими солдатами были еще в новинку. Спустя несколько минут приехал судья в сопровождении гаитянских полицейских на двух пикапах с включенными сиренами и мигалками. В общей сложности их было человек восемь – многовато для спокойной передачи останков, не находите? Судья сказал мне, что ему нужно обследовать тело и он собирается сделать это здесь и сейчас, прямо на обочине дороги в трущобном районе. Я сказал, что у нас не принято так обращаться с человеческими останками и что ему следует принять тело достойным образом. Любые необходимые ему обследования можно провести в его офисе или где‑то еще, но не на дороге в Сите-Солей. На это он пожал плечами, мол, как хотите, других вариантов нет. Пришлось напомнить ему, что два броневика с пулеметами круче двух пикапов с полицейскими и дело он имеет с американской армией.

Что же до тел десятерых гаитянских бойцов, то я сформировал группу из солдат похоронной службы, которые только‑только прибыли в страну. При поддержке спецназа им предстояло поехать в Кап-Аитьен, эксгумировать останки и привезти их к нам. Это не такое простое дело, как может показаться. В армии есть несколько узкоспециализированных задач, о существовании которых большинство военных не имеют представления, и одной из них являются похоронные действия. Более того, большинство людей не понимают значения этой задачи и боятся ее. В этом смысле она уникальна. Дополнительной трудностью является то, что подробности о погибших часто не подлежат огласке или засекречиваются. Людям приказывают помочь тебе, а они не понимают зачем. Это был именно такой случай. Я вылетел в Кап-Аитьен до прибытия туда моей группы. Город контролировали американские морпехи. Они должны были помогать нам, поэтому, встретившись с командиром корпуса морской пехоты, я как можно подробнее объяснил суть своего прибытия. Он сказал, что не согласен с такой задачей и не окажет нам поддержку. Как капитан сухопутных войск, я разъяснил ему, что посол США и командующий группой войск не поинтересовались моим мнением о необходимости этой операции – мне лишь поручили разработать ее план, после чего приказали исполнять и объяснили, зачем это нужно. Разумеется, командир морпехов не мог знать, что совместное расследование было частью договоренности с Седра о его отъезде из страны. Я рассказал ему об этом. Он вышел из комнаты, а когда спустя несколько минут вернулся, сообщил, что ему приказано обеспечить меня транспортом и сопровождением.

Это была деликатная задача в очень сложных условиях. В Гаити могилы и гробы стоят дорого, поэтому тела просто разместили в старых захоронениях на городском кладбище. Мы приехали туда в касках и комплектах бронезащиты. Раскапывать могилы под жарким карибским солнцем было тяжело, пот лился градом. Видимо, потому, что вся эта операция была достаточно спонтанной, никто не удосужился объяснить местному населению и родственникам, зачем мы забираем тела. Мы не делали ничего дурного, вот только местным все же так казалось. Разумеется, они были недовольны. Пока мы работали, у ворот кладбища, где стояли наши грузовики, собралась толпа. В сопровождении группы охраны из морпехов и спецназовцев я вышел к этим людям и попытался объяснить, что тела везут в Порт‑о‑Пренс по поручению правительства Гаити. Это не разрядило обстановку, поскольку правительство недолюбливали, а люди хотели, чтобы тела их близких остались на месте. Начались крики и попытки прорваться к грузовикам, в которые мы грузили тела. К сожалению, пришлось использовать слезоточивый газ, чтобы остановить толпу. В конце концов нам удалось завершить извлечение тел и погрузить их в в транспортировочные контейнеры, после чего мы поспешили к вертолетам, чтобы вернуться в Порт‑о-Пренс. Это был крайне неприятный опыт, и я поставил себе цель никогда не использовать полицию или любые другие силовые методы в работе с родственниками погибших. Полезный урок состоял в необходимости четко информировать членов семей о происходящем и его причинах, чтобы заручиться их поддержкой. Но это было на Гаити. Почти через шестнадцать лет я снова столкнулся с проблематикой этой страны, причем в намного более острой ситуации.

Количество погибших на Гаити в результате мощного землетрясения в январе 2010 года не укладывалось в голове. Толчки продолжались тридцать пять секунд (поверьте, это долго для землетрясения силой 7,1 балла) и унесли жизни примерно 225 тысяч человек. Точное число жертв не известно никому. Инфраструктура этой крошечной, беднейшей в Западном полушарии страны была стерта с лица земли, здания и сооружения обрушились, и без того слабые государственные институты были парализованы. Многие из погибших остались под руинами своих домов. В отсутствие какого‑либо оборудования для разбора завалов родственники обливали их бензином и кремировали на месте гибели. Другие возлагали полевые цветы к местам, где их родные и друзья нашли свое последнее прибежище. В отдельных районах столицы проезду аварийно‑спасательных бригад мешали нагромождения трупов, скопившиеся на узких улочках.

Попытки гаитянских властей позаботиться о погибших внушали ужас и отвращение. В их представлении забота о мертвых была напрасной тратой денег, которые лучше было потратить на живых, хотя это и создает массу проблем. По руинам разъезжали грузовики, собиравшие трупы десятками тысяч. Их вывозили к местам массовых захоронений за городом, бесцеремонно скидывали в глубокие траншеи и бульдозерами сравнивали с землей. Это был средневековый подход к решению проблемы колоссального масштаба. Как будто ничего не изменилось со времен пандемии чумы XIV века, когда по опустевшим европейским городам ездили телеги, возницы которых кричали: «Выносите ваших мертвых!»

Возможно, смерть действительно великий уравнитель, но, перефразируя Джорджа Оруэлла, некоторые мертвые равнее других. Именно так и происходило на Гаити, где всегда царило вопиющее неравенство. Еще до землетрясения на тротуарах у роскошных ресторанов, где ужинали сотрудники западных гуманитарных организаций, сидели гаитянские детишки. Нет, они не клянчили деньги – просто в их домах не было электричества, и они делали уроки при свете, льющемся из окон этих заведений.

В 2010 году, когда мертвых гаитянцев десятками тысяч сбрасывали в гигантские могильные ямы, со мной связались представители ООН и попросили забрать тела их сотрудников, погибших при землетрясении. Эта международная организация понесла самые большие человеческие потери в своей истории: трагедия на Гаити унесла жизни 102 ее сотрудников из тридцати стран мира. В большинстве своем они работали в миссии по содействию государственному строительству или участвовали в миротворческой операции, развернутой ООН после свержения президента Аристида очередной группой заговорщиков. Некоторые из сотрудников ООН привозили с собой семьи. Так я и встретился с пятилетней Кофи-Джейд.

Кофи-Джейд – маленькая девочка с косичками. Мы нашли ее мумифицированное тело в руинах многоквартирного дома. Она лежала под дверной рамой. Судя по всему, когда начались подземные толки и здание стало рушиться, девочка выбежала из ванной комнаты. По печальной прихоти судьбы ее отец, сотрудник гуманитарной организации гаитянского происхождения, совсем недавно привез своих жену и дочерей из Новой Зеландии. Он решил, что Гаити будет прекрасным местом для воссоединения семьи.

Издалека шестиэтажный дом, примостившийся на холме в престижном районе Петион-Вилль, выглядел избежавшим серьезных разрушений. Однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что на самом деле здание превратилось в пятиэтажное, а его перекрытия полностью разрушились. Верхние этажи рухнули.

Эмили, мать Кофи-Джейд, в момент землетрясения не было дома. Сразу после толчков она ринулась к своей семье и обнаружила, что той не стало. Каким‑то чудом уцелела только самая младшая дочь, малышка Элайна, которая отделалась переломом ноги. Сразу после обрушения спасатели сумели извлечь тела ее мужа Эммануэля и трехлетней дочери Зензи. Достать из‑под завалов Кофи-Джейд они не смогли.

Оценив обстановку, я понял, что пробраться внутрь здания будет исключительно трудно и опасно. Для того чтобы попасть к месту, где предположительно находилось тело Кофи-Джейд, нужно было копать и бурить, а это значило, что придется укрепить крайне шаткую зону работ деревянными сваями. При помощи аэрозольной краски я нанес на стены здания оранжевые метки, чтобы понять, насколько оно сместится за ближайшие пару дней, пока мы будем проводить поисковые работы на других, не столь опасных руинах объектов ООН. Мы получили длинный список людей и мест, где они, скорее всего, находились, и поочередно отыскали тела всех, за исключением одного бесследно исчезнувшего африканца. Полагаю, его приняли за гаитянца и захоронили в огромном могильнике на северной окраине города, куда издавна свозили невостребованные тела бедняков, скончавшихся в столичных больницах. От этих захоронений веяло средневековым ужасом. Как‑то раз я приехал посмотреть на них, чтобы получить представление о месте, где мог затеряться наш без вести пропавший. После землетрясения в эту голую пересеченную местность вывозили и обломки разрушенных зданий, и человеческие останки, которые нередко сбрасывали прямо на кучи из арматуры и кусков бетона. Длинные глубокие рвы, заполненные сотнями трупов, засыпали каменной крошкой и землей, после чего разравнивали бульдозером, как мусорные ямы. Никто даже не пытался идентифицировать погибших, поскольку до землетрясения в Гаити не было структур, способных справиться с таким количеством смертей.

Но я прибыл туда не для того, чтобы оплакивать неопознанных погибших. Я должен был найти тела людей, чтобы вернуть их близким. Пусть гаитяне и были полностью лишены достойного и уважительного отношения, в отличие от иностранцев они хотя бы оставались лежать в родной земле. Мы устроили базу в отеле «Монтана», расположенном по соседству со зданием, в руинах которого была погребена Кофи-Джейд. Из соседней Доминиканской Республики мы привезли оборудование и большое количество пиломатериалов, предназначавшихся для строительства настоящего деревянного туннеля в развалинах. Остров Гаити, который некогда изобиловал лесами, сегодня практически лишен растительности – результат людского отчаяния и безответственности чиновников.

Нам потребовалось два дня, чтобы проложить себе путь к центральной части здания с помощью болгарок и перфораторов. Работа была изнурительная, к тому же мы изнывали от жары. Пройденные помещения мы укрепляли деревянными стропилами и провешивали все стены, чтобы вовремя заметить любые колебания кладки. Снаружи дежурил ответственный за технику безопасности с мегафоном, чтобы предупредить нас в случае обвала в здании. Риск получить тепловой удар был велик, и на улице выросла целая гора пустых бутылок из‑под воды.

На второй день мы наконец‑то пробились в квартиру Кофи-Джейд через потолок. Первым, что мы увидели, была детская ступня – тогда мы поняли, что находимся в нужном месте. На расчистку завалов ушло несколько часов. С помощью каната с металлическим кольцом перфоратору придали горизонтальное положение, и мы смогли аккуратно и бережно извлечь останки. Момент был очень эмоциональный; всем хотелось помочь донести крошечное тельце девочки до носилок. Я позвонил в представительство ООН, чтобы сообщить, что Кофи-Джейд у нас. Они, в свою очередь, проинформировали уже вернувшуюся в Новую Зеландию Эмили о том, что ее дочурка вскоре отправится домой.

Из‑за местоположения, а может быть по удачному стечению обстоятельств, соседний отель остался более или менее невредим. Когда мы выходили, несколько его постояльцев играли в теннис. Наверное, люди просто пытались восстановить некое подобие нормальной жизни и снять стресс от пережитого. А может быть, они просто очень любили теннис. Некоторые из них видели эту девочку до землетрясения, когда она вместе с сестрами приходила поиграть у бассейна и теннисного корта. Я вышел вперед и сообщил им, что мы выносим тело ребенка. Они прекратили игру и молча стояли с ракетками в руках, сопровождая взглядами нашу небольшую процессию. Это тронуло. Мне было печально из‑за того, что этой маленькой девочки больше нет, но я был горд, что нашими усилиями она наконец воссоединится со своей убитой горем матерью и упокоится рядом со своими близкими. Кофи-Джейд была на пути домой.

В итоге моя группа в составе двадцати с лишним человек занималась извлечением только этого тела два дня, причем с существенным риском для жизни. В чем же состоит различие между Кофи-Джейд и без малого четвертью миллиона людей, сброшенных в массовые захоронения или кремированных в руинах их жилищ? Попросту говоря, в решимости государственных властей или других руководящих органов вернуть своих людей и возможности оплачивать столь трудоемкую работу. Схожее мировоззрение существует во многих армиях: солдаты готовы рисковать жизнью, чтобы вернуть тела павших товарищей, потому что своих не бросают. Даже мертвых. Тем, кто подвергает себя смертельной опасности, нужно знать, что, если им придется заплатить самую страшную цену, к их бренным останкам отнесутся с заслуженным уважением. А их семьям нужно знать, что их павшие близкие вернутся домой.

Работы, выполненные нами на Гаити, дают представление и об основах деятельности по ликвидации последствий стихийных бедствий, и о существующих в этой области недостатках. Наша задача состоит в обнаружении тел погибших и возвращении их близким для достойного погребения останков. Это дает им возможность приступить к процессу трансформации, перекинуть мостик от прошлого к будущему. Однако это дорогие работы, требующие наличия современной инфраструктуры и подразумевающие огромное количество ручного труда. Если пострадавшая от стихийного бедствия развивающаяся страна не может потратиться на это, нам приходится заниматься возмутительной кустарщиной.

К сожалению, бедствия Гаити не ограничились землетрясением. Вслед за этим стихийным бедствием в разрушенную страну нагрянула эпидемия холеры, унесшая еще десять тысяч жизней. Распространение этой болезни, не встречавшейся на Гаити с начала прошлого века, началось с лагеря непальских миротворческих войск и стремительно охватило страну, в которой больницы и водоочистные сооружения были разрушены, а население обессилено. Еще один круг ада. Никогда не стоит недооценивать могущество природы или думать, что хуже уже не будет. Природа всесильна, а худшее возможно и часто случается.

После пережитого кошмара мать Кофи-Джейд обрела свой путь в жизни. После воссоединения с уцелевшей Элайной она организовала фонд помощи строительству школ и детям Гаити. Благотворительной деятельностью в этой стране занялись и многие другие пострадавшие. В переводе с гаитянского креольского диалекта фонд Эмили называется «Никогда не сдаваться».

Я часто напоминаю своим клиентам, что в жизни есть много вещей, которые практически не поддаются контролю, но всегда можно контролировать свою реакцию на них. Замечательным примером этого является Эмили, сказавшая: «Я обещала Эммануэлю, Кофи-Джейд, Зензи и Элайне возродиться, как феникс из пепла».

У сотен тысяч гаитянцев, которым так и не удалось проститься со своими близкими, процесс исцеления боли от утраты будет длиться значительно дольше.