В сгущающихся сумерках квакали гигантские лягушки. Время от времени их желтые глаза вспыхивали в свете фар пикапа, припаркованного у реки среди калифорнийских сосен. Было мило и безмятежно, и, скорее всего, молодая пара решила остановиться там именно по этой причине. Однако теперь в машине был только юноша, чей труп медленно остывал.

Ранее тем же вечером его застрелили. Девушка рассказала довольно неправдоподобную историю: они сидели в машине у реки, раздался звук, похожий на выстрел, автомобиль качнулся вперед, и ее бойфренд рухнул на руль с огнестрельным ранением в левой стороне головы. Мне было двадцать два года, я тогда патрулировал местность в качестве резервиста офиса шерифа. На тот момент рассказанная девушкой история показалась нам сомнительной, и мы задержали ее для предварительного допроса. Коронер[8] не хотел заниматься этим случаем до утра следующего дня, поэтому место преступления нужно было охранять. Вот мы с напарником и сидели там, считая часы и наблюдая, как по мере разрядки аккумулятора фары пикапа медленно гаснут.

После окончания средней школы я собирался поступить в колледж, получить там звание офицера запаса и пойти на действительную службу. Свой аттестат о среднем образовании я получил в военно‑морской школе имени адмирала Фаррагута. Два года учебы в ней я провел среди замечательных людей и обзавелся друзьями на всю жизнь, которых время от времени неожиданно встречаю в разных уголках мира. Эта прекрасная школа знаменита еще и тем, что ее окончили два человека, впоследствии высадившиеся на Луне. Я поступил в нее в шестнадцать лет, и это стало великолепным знакомством с началами самодисциплины и умения обходиться минимумом комфорта. Я хотел стать кадровым военным. Не по семейной традиции, а просто потому, что считал, что эта профессия мне подходит. Получить высшее образование я собирался в военном училище, и сначала мой выбор пал на училище береговой охраны США, но оценки в моем аттестате оказались недостаточно хороши для этого. Они позволяли быть зачисленным в четыре училища – пехотное, военно‑морское, военно‑воздушное и мореходное, – но у меня возникли трудности с переездом, и в конечном итоге я решил пойти по гражданской стезе. Я выбрал Университет штата Калифорния во Фресно, где незадолго до этого ввели курс вневойсковой подготовки офицеров резерва (ВПОР), к тому же большинство моих родственников проживали неподалеку от него.

Одним из требований к уровню подготовки выпускника было наличие практического опыта, и я прошел курс обучения в Академии шерифа. По калифорнийским законам блюстителем порядка можно стать только по достижении 21 года. По сей день я поражаюсь различиям в обучении, проверке и мерам контроля в правоохранительных органах. Даже в те времена в Калифорнии нужно было отучиться несколько сотен часов в академии, окружные власти подвергали сотрудников шерифа многочисленным психологическим проверкам, а после зачисления в штат было положено пройти специальный тренинг. Рассматривая дела недобросовестных сотрудников, я каждый раз вижу одну и ту же картину: некачественный отбор, плохое обучение и недостаток или полное отсутствие контроля. Поскольку я окончил военизированную школу, мне потребовалось только два года ВПОР, и в возрасте двадцати лет я стал офицером запаса. Однако пойти на действительную службу я мог только по окончании колледжа. Вскоре после присвоения воинского звания, когда до завершения учебы оставалось два года, меня привели к присяге резервного сотрудника офиса шерифа.

Проходя курс ВПОР, я вступил в ряды Национальной гвардии Калифорнии.

Помимо ВПОР и Нацгвардии, я еще и работал, чтобы оплачивать учебу. Начал я с должности контролера парковки в отделе полиции Университета штата Калифорния во Фресно. Однажды вечером на дежурстве я выписал парню штраф, а он наставил на меня пистолет. Его машина была припаркована на пожарной стоянке у здания театрального факультета. Я был молод, глуп и еще не прошел курс обучения в Академии шерифа, поэтому позволил ему идти у меня за спиной. Когда я обернулся, он выхватил из‑за пояса пистолет, взвел курок и прицелился мне в живот со словами: «Это моя машина, а штраф мне ни к чему». Я сказал, что слишком поздно – штраф уже выписан. Какое‑то время мы смотрели друг на друга. Потом он сказал, что пистолет бутафорский, и удалился. Я не запаниковал и позвонил в отдел, чтобы проинформировать сотрудников о том, что по кампусу разгуливает парень с муляжом пистолета. Через несколько минут его арестовали. Штатные сотрудники среагировали быстрее, чем я. Парень получил условный срок и был отчислен из университета. Ему еще повезло: на прошлой работе один из сотрудников отдела застрелил молодого человека, размахивавшего игрушечным пистолетом.

Я помню, что, глядя на его пистолет, подумал: «Сегодня последний день месяца, платят нам раз в месяц, и вот теперь этот дурак собрался убивать меня прямо перед зарплатой». Именно тогда я понял, что мы не контролируем себя так уж всецело, как нам кажется. Если что‑то случается, нечего долго думать – нужно делать свою работу. Кроме того, я понял, что меня по‑настоящему беспокоит людская глупость. И несправедливость. А смерть – не очень, если она находится за пределами того, что я могу контролировать.

Как и большинство американцев конца двадцатого века, я почти не сталкивался со смертями до прихода в правоохранительные органы. После перевода в Департамент юстиции штата Калифорния я провел одно лето в отделе контроля за движением маломерных судов. В округе Фресно патрулируются несколько озер и рек. На воде хорошо, но она бывает источником опасности, особенно для людей в нетрезвом виде. В 1988 году за выходные, предшествовавшие Дню независимости, были объявлены пропавшими шесть человек. Предположительно они утонули в акватории, за которую мы отвечали. Для прогнозирования времени всплытия тела на поверхность используются модели, учитывающие рост, вес, телосложение, температуру воды и течения. Проведя поисковые работы, мы нашли тела нескольких разыскиваемых, но один все еще числился пропавшим. Рано утром в понедельник начальник нашей смены позвонил мне домой, чтобы сообщить, что на поверхность озера всплыло какое‑то тело и нам нужно забрать его. Как это порой бывает, неподалеку мы нашли еще одно тело, хотя о пропаже этого человека не заявляли. Закончив свою работу и передав тела погибших коронеру, мы с напарником вернулись в штаб составлять рапорт, и тут нам позвонил дежурный. Он сказал, что какие‑то люди в приемной хотят заявить о пропаже человека, который был с ними в минувший уик-энд на том самом озере. Я вышел поговорить с ними. Они показали мне фото своего друга и описали его одежду. Откуда им было знать, что я только что вытащил из воды его труп? Я сказал, что, к несчастью, их товарищ погиб, но они оказались к этому не готовы. Они думали, что он, уйдя с их вечеринки, потерялся или просто не дает о себе знать. Возможно, какие‑то подозрения у них и были, но по их реакции я понял, что новость стала полной неожиданностью.

Я несколько раз извлекал трупы, бывал на местах убийств и аварий со смертельным исходом, поэтому вид человеческих останков не приводил меня в замешательство. Никогда не забуду, как позвонил среди ночи родителям попавшего в аварию мотоциклиста и сказал, что им нужно приехать в больницу попрощаться с сыном, потому что он не выживет. Сам я был ненамного старше, чем тот парень.

Мне потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть, что я ненамного старше некоторых из тех, с чьими близкими мне приходилось встречаться лицом к лицу по долгу службы. Я приезжал на вызовы по поводу разбушевавшихся несовершеннолетних, и открывавшие дверь родители всегда поражались тому, что стоящий перед ними человек всего лишь лет на пять старше их проблемного чада. Помимо прочего, это означало, что, пока многие из моих знакомых напивались на выходных, я арестовывал людей, перебравших с выпивкой. Некоторые из них даже садились за руль в нетрезвом виде, в то время как я рассказывал родителям, что их дети не вернутся домой, потому что стали жертвами пьяных водителей. Так что я жил немного другой жизнью.

Что касается моих родителей, то мое детство вряд ли можно назвать нормальным. Мой отец (мне очень не хочется использовать это слово, потому что вообще‑то отец – это далеко не только донор спермы) работал строителем в Калифорнии. У них с мамой была целая куча проблем. Как‑то в детстве я вернулся с улицы и увидел, что он грузит вещи в свою маленькую спортивную машину. Он сказал мне и двум моим сестрам, что съезжает, и был таков. Тогда мне было шесть или семь. Через какое‑то время он стал встречаться с женщинами и знакомить нас с ними. Кто‑то из них любил детишек, кто‑то нет. С учетом проблем между ним и мамой это значило, что я и сестры были на втором плане. Он был из тех, кто говорит: «Сейчас я за тобой заеду», – и не появляется и восемь часов спустя.

А потом было Рождество 1977 года. В последний учебный день перед праздниками мама сказала сестрам и мне, что мы увидим нашего отца и его брата, моего дядю, по телевизору. Мне было двенадцать. Их арестовали сотрудники относительно недавно созданного Управления по борьбе с наркотиками[9], Департамента юстиции штата и местной полиции по подозрению в преступном сговоре, незаконном хранении оружия и производстве и сбыте наркотиков. В наши дни мет[10] встречается достаточно часто, но в 1977 году он еще не получил широкого распространения. Ситуацию усугубляло и то, что мой дядя держал у себя дома пуму и пару оцелотов. Оказалось, что дядя устроил в своем гараже базу, которую отец даже однажды показывал мне и сестрам. Я чувствовал, что с этим что‑то не так, но в силу возраста не мог понять, что именно. Все еще помню заголовок на первой полосе в местной газете: «В ходе рейда в лаборатории захвачены пума, собаки, люди, наркотики и наличные». Один из нескольких заголовков, которые запомнились мне надолго.

В итоге дядя получил срок, который отбывал в федеральной тюрьме Ломпок. Там же сидел после Уотергейтского скандала[11] руководитель аппарата Никсона Холдеман. В тюрьме он работал на очистных сооружениях канализации. Отцу то ли не предъявили обвинений, то ли его оправдали – мы никогда не говорили на эту тему. Некоторое время назад мой двоюродный брат прислал мне газетную вырезку о том, что дядю арестовали по обширному списку обвинений, выдвинутых штатом. С учетом его связей с целым рядом преступных сообществ я полагал, что это должно закончиться серьезным сроком в одной из калифорнийских тюрем строгого режима. Совсем недавно сестра рассказала, что отцу позвонил коронер и сообщил, что дядя умер. По ее словам, отец не хотел иметь с ним ничего общего.

Мой дядя был невероятно умен. Он занимался первыми компьютерами, работал на высокооплачиваемых должностях. Наверное, ему просто стало скучно. Странно думать, что десятью годами позже я работал в тех же органах, которые арестовывали отца и дядю, и отправлял людей за решетку за примерно аналогичные преступления. Правда, ни у кого из них не было пумы. Вся эта история с отцом и дядей в итоге стала предметом особого интереса при проверках моих биографических данных и в офисе шерифа, и в армии.

Еще была мама. Похоже, она так и не оправилась после развода, и в наши дни ей, полагаю, поставили бы какой‑нибудь психиатрический диагноз. Но тогда этого не произошло. Получилось так, что мы очень часто переезжали. Сестрам это давалось тяжело, и многие вечера заканчивались их скандалами. После одного из переездов старшая сестра отправилась жить к отцу, и в разгар очередного переезда через пару лет, в 1979 году, я тоже принял решение проверить, смогу ли жить со своим папой. Тогда мой образ жизни радикально изменился. Кроме того, я оставил младшую сестру жить с мамой, что далось ей очень тяжело и о чем я до сих пор сожалею. Вместе с отцом мы построили во дворе его дома отдельно стоящее жилое помещение для нас с сестрой, и я мог делать все, что хотел: пить, приводить к себе сколько угодно гостей – и все это в 14‑летнем возрасте. К счастью, это было не мое. В тех редких случаях, когда мы встречались с отцом в первые два года моей учебы в средней школе, поладить нам не удавалось. Потом я по собственному желанию уехал в военизированную школу и возвращался только на праздники и летние каникулы. Я не жил дома с шестнадцати лет. Окончив первый курс университета и подписав армейский контракт, я пожелал отцу всего хорошего и сказал, что буду жить своей жизнью. «Вот и хорошо», – ответил он. С тех пор мы с ним почти не общались, если не считать упомянутой выше попытки установить контакт и ситуации с болезнью сестры.

Я знаю, что у отца и дяди было трудное детство. Их мать лишили родительских прав, а опеку над ними передали отцу, что очень нехарактерно для тех времен. В результате они мотались от родственника к родственнику и при этом жили не в лучших условиях. Я также знал, что мачеха недолюбливала их, и именно поэтому мне так трудно понять поведение отца. Когда родилась моя дочь, мне не терпелось стать частью ее жизни, радоваться ее успехам и помогать, если нужно. Мой отец ни разу ее не видел. Не видел, как я принимаю присягу сотрудника правоохранительных органов и как меня производят в офицеры вооруженных сил. Он не был на двух моих свадьбах. На самом деле, если я и попадался ему на глаза, то только в телевизоре, журнальных статьях или интервью.

Я уверен, что отчасти проблема была в том, что я работаю в правоохранительных органах. Несмотря на жизнь в Калифорнии, среди наших родственников подобные вещи не обсуждались, и мои предпочтения явно не соответствовали их представлению о том, какую профессию мне выбрать. Это трудно скрывать. Если ты отчаянно хочешь стать любимым и нужным для своего отстранившегося отца, лучше не говорить ему об этом. Из-за невозможности открыто сказать, что я работаю в правоохранительных органах, я, наверное, стал достаточно искусно разграничивать разные сферы моей жизни, что и помогает мне оставаться в здравом уме при работе, которой я сейчас занимаюсь. Меня также никогда особенно не беспокоила моя инаковость. С большой долей вероятности эта установка приятия помогала мне выполнять обязанности в офисе шерифа и в армии точно так же, как и в рамках моей сегодняшней работы.

В университете я встретил и полюбил женщину, которая стала моей женой. Мы развелись после двадцати одного года совместной жизни. Затем, в один прекрасный день, мне повезло познакомиться с другой чудесной женщиной, в которую я влюбился и на которой женился. Она помогала мне, выезжала на места вместе со мной и вошла в мой мир. Не потому, что он ей так понравился, а потому, что она выбрала меня.

В 1986 году я приступил к действительной службе в армии. Изначально я служил в артиллерии, а в последующем – в квартирмейстерской службе. Для начала меня отправили в Форт-Силл для прохождения основного курса подготовки офицеров артиллерии. После этого я прошел курс подготовки офицеров ракетных войск (ракет «Першинг»). Никто не хотел идти в ракетные войска. В этой бездефектной области не допускали даже малейших ошибок, и для многих это было равносильно тому, чтобы угробить свою карьеру. На армейском языке бездефектность и означает нетерпимость к ошибкам. Любым. Когда случались ошибки, людей заменяли, и их карьеры вскоре заканчивались. Мы шутили, что командующий всегда берет с собой запасных капитана и лейтенанта, чтобы заменять людей на месте. Интересно, что все, кто всё же шел в ракетные войска, были, как и я, свежеиспеченными артиллеристами. Ракеты «Першинг» были единственным стратегическим оружием сухопутных войск. Тогда мы не знали, что развертывание в Германии[12] ракет средней дальности очень скоро изменит баланс сил и поможет закончить холодную войну. Не считая учебного батальона в Форт-Силл, все остальные ракеты были размещены в Германии в подразделениях 56‑й артиллерийской дивизии сухопутных войск США, где я в итоге и оказался. В качестве офицера управления огнем я отвечал за наведение и пуск трех ракет с высокоточными боеголовками мощностью от пяти до восьмидесяти килотонн. Для сравнения: мощность ядерной бомбы, сброшенной на Хиросиму, составляла шестнадцать килотонн.

Каждые три месяца нас перемещали между дежурной и основной частями быстрого реагирования, учебной частью и технической поддержкой. Передвижные пункты управления пуском были установлены на транспортных средствах. Шифрованные сообщения для стационарных стартовых позиций и дежурной части передавались по защищенным каналам связи. При получении сообщения с грифом «О действиях в чрезвычайной обстановке» нужно было включить сирену – она сигнализировала о возможном пуске и призывала экипажи к подготовке ракет, пока я расшифровывал текст сообщения. Парни энергично снимали камуфляжные сетки и занимались последними приготовлениями. В сообщении мог быть приказ о пуске, тактическое оповещение или куча других вещей. Я открывал опечатанный сейф с пластиковыми карточками, так называемыми печеньками, – они авторизуют действия, которые приказано предпринять, – и убеждался, что цифры на них совпадают с сообщением. Затем выбирал цели из нескольких имеющихся и вычислял время пуска и полета. Если время нанесения удара не соответствовало приказу, то выбирал другую цель.

По завершении всех подготовительных действий взводный сержант был обязан подойти к двери пункта управления и задать мне серию вопросов.

– Сэр, у вас есть подтвержденное сообщение?

– Да, у меня есть подтвержденное сообщение.

– Вас принудили к этому?

– Нет, меня не принуждали.

После этого он давал команду снять огромный штифт со сферической головкой с балки, на которой размещена ракета. Если не сделать этого, при пуске произойдет взрыв. Сержант показывал мне штифт и говорил: «Ракета в вашем распоряжении». Теперь при необходимости я мог повернуть ключ и навеки изменить мир.

Нас очень часто поднимали по тревоге, и порой бывало непонятно, учебная она или настоящая. К счастью, приказа на пуск я так и не получил. Разумеется, никто из нас этого не хотел, но при наличии соответствующего приказа пришлось бы его выполнить. Хотя я не уверен, что поступил бы так сейчас. Это было страшное оружие, впрочем, как, по‑моему, и любое другое. Лучше иметь одно страшное оружие, которое избавляет от десятка других ему подобных, чем двигаться в тупик с растущим ядерным арсеналом. В какой‑то момент это следовало прекратить: ошибки возможны при любых мерах предосторожности, а последствия ошибок с такого рода оружием трудно себе представить.

К счастью, эти ракеты послужили сдерживающим фактором. В соответствии с договором ОСВ-2 ракеты «Першинг» были сняты с вооружения и уничтожены. Меня перевели в другое подразделение, сотрудничавшее с Вооруженными силами Германии. Оттуда я отправился в Школу тыла на курс похоронных действий, которые стали главной целью моей военной карьеры и жизни в целом. Помощью живым путем заботы о мертвых. Курс похоронных действий длился всего две недели, но в результате я остался в этой сфере на всю жизнь. Как ни странно, уже тогда это было ясно другим, но никак не мне. Когда через год я вернулся в Форт-Ли, чтобы приступить к работе в Центре похоронных действий, одна талантливая сотрудница из числа гражданских сказала, что еще на учебе поняла: однажды я стану руководителем этого учреждения. Похоже, я производил соответствующее впечатление.