Картины, хранящиеся в моем сознании, дополняют документальные свидетельства и осязаемые напоминания, вроде колючки, остающейся в моей правой ладони со времен командировки в Перу. Порой, прежде чем сдать материалы в архив или отправить в корзину, я заново просматриваю их. Недавно я наткнулся на контрольные отпечатки старых фотографий. На первых трех была запечатлена моя дочка на вечеринке в честь Дня благодарения. Милая улыбчивая девчушка лет четырех.
А на следующих фото был искалеченный и распухший труп женщины. Она погибла в 1996 году в авиакатастрофе в Хорватии вместе с министром торговли США Роном Брауном. При слабой видимости и в сильный дождь военно‑транспортный самолет американских ВВС врезался в гору при заходе на посадку в аэропорту Дубровника. Последствия этой авиакатастрофы я фотографировал камерой, привезенной из дома. Мне стало жаль лаборанта, проявлявшего пленку: резкий контраст между этими образами наверняка потряс его.
Эти кадры служат суровым напоминанием о соседстве жизни и смерти, равно как и о непринужденности, с которой они пересекаются на моем жизненном пути. «Ничто не вечно под луной[54]», – говорится в часослове.
У меня не выходят из головы строки из письма солдата Гражданской войны: «Мама, пусть ты никогда не увидишь того, что вижу я». Но дело не только в зрительной памяти. Вызвать яркие ассоциации с прошлым может что угодно. Я слышу звук отбойного молотка и на долю секунды возвращаюсь к руинам здания Марра в Оклахома-Сити. Запах авиационного керосина на летном поле переносит меня к любому из множества мест крушений самолетов, на которых я работал. Большой грузовик напоминает мне о машине, взорванной у здания ООН в Багдаде. Продолжать можно бесконечно.
С такими воспоминаниями связаны даже поездки в отпуск. В 2019 году я снова отправился в Дубровник, чтобы походить под парусом и понырять с аквалангом. Разумеется, город очень изменился по сравнению с 1996 годом, но по прилете я мысленно вернулся к дням после катастрофы военно‑транспортного самолета СТ-43. Стоило мне закрыть глаза, и я оказывался там.
Моя нормальная жизнь наверняка сильно отличается от нормальной жизни большинства людей. Заселяясь в гостиничный номер, я всегда мысленно отмечаю расстояние до ближайшей лестницы. Во время пожара люди пробегают мимо самых удобных выходов, потому что инстинктивно ищут тот путь, которым пришли, и обычно это бывает лифт, который при пожаре не работает. В кинотеатре или концертном зале я не могу удержаться, чтобы не оценить окружающих на предмет каких‑то подозрительных признаков. Я не параноик и не боюсь, что случится что‑то ужасное. Просто это стало привычкой, как тщательное мытье рук во время пандемии COVID-19. Как принято сейчас выражаться, это новая нормальность. Правда, для меня это стало нормой уже много лет назад.
В моей жизни есть еще и парадокс. Как правило, люди не любят говорить о смерти. В большинстве своем им даже не хочется об этом думать. Но когда на какой‑нибудь вечеринке меня спрашивают о роде моих занятий, эта тема оказывается в центре всеобщего внимания. Меня это не слишком радует. Я не хочу говорить о том, чем и так занимался весь рабочий день. Как я уже отмечал, постоянное соприкосновение со смертью научило меня по‑настоящему ценить все радости повседневной жизни. Но я понимаю, почему людям интересно: нам нужно говорить о смерти. Без одержимости и болезненного любопытства, а время от времени – и совершенно сознательно, ведь это произойдет с каждым из нас.
Дело в том, что мертвые обладают невероятной властью над нами. Все мы умрем, и свыкнуться с этим трудно. Понеся внезапную утрату, мы стремимся как‑то заполнить возникшую пустоту, заместить ушедшего человека до тех пор, пока не придет смирение перед новой страшной реальностью. Когда люди гибнут массово, эта потребность становится серьезной общественной проблемой, способной потрясти основы человеческого бытия.
Американский психолог Полин Босс утверждает, что примирения с утратой не бывает. Действительно, я не прибегаю к этому термину. Босс подробно описывает то, что называет неоднозначной утратой: человек, внезапно погибший в авиакатастрофе или, скажем, при стихийном бедствии, физически отсутствует, но эмоционально по‑прежнему с нами. Перестать любить его в одночасье просто невозможно. Есть и другая распространенная сторона этого явления: деменция и болезнь Альцгеймера делают человека ментально отсутствующим при сохранении его физического присутствия. Осознать такую потерю бывает трудно, особенно в современном мире, требующем мгновенного решения проблем и настойчиво предлагающем пережить и двигаться дальше. Босс, начинавшая с исследований семей американских военных, пропавших без вести во время вьетнамской войны, а впоследствии работавшая с родственниками жертв цунами и терактов, утверждает, что в случае неожиданной смерти быстрых решений не существует, а неоднозначная утрата является самой тяжелой разновидностью горя. Долгие периоды тоски становятся нормой, она пульсирует в человеке годами и со временем может затихнуть, но не исчезнуть совсем. В отсутствие тела, которое можно оплакать, важнейшее значение приобретают памятники, ритуалы и личные вещи покойного. Они становятся осязаемыми способами справиться с чувством утраты, своего рода спасательным кругом в бурном море эмоций.
Наше отношение к мертвым является отражением отношения к живым. Если относиться к ним и их вещам как к мусору, место которому – на свалке, то как быть с пониманием неизбежности своей собственной кончины? По сути своей общество – это совокупность позиций, которые мы занимаем в своих семьях, общинах и цепочках предков. Отмахнуться от этого и сказать, что люди не более чем мясо, которое можно оставить стервятникам, значило бы подорвать важнейшие устои нашей жизни.
Иногда меня спрашивают, почему меня не мучат кошмары или почему я не превратился в одинокого, обозленного на весь свет горемыку. Ну, прежде всего, время еще есть. Как я указывал выше, травма может быть кумулятивным процессом. Да, я устал, но полагаю, что умею разделять свою жизнь потому, что моя работа привносит элемент смысла в хаос и снабжает страдающих людей символикой, помогающей пройти через самые суровые жизненные испытания. По крайней мере, я надеюсь, что это так. Мне кажется, я действительно в какой‑то мере помогаю людям, возвращая им их покойных близких, или облегчаю их страдания. Терпеть не могу смотреть на человеческие страдания: это бесполезно и никому не нужно. А с практической точки зрения я помогаю компаниям восстановить доверие к их услугам, в предоставлении которых, как и в любом другом рискованном деле, случаются оглушительные сбои.
Некоторые люди опасных профессий становятся зависимыми от адреналина. Я не отношусь к их числу. Я не скучаю по своей работе, когда не выполняю ее. Она утомительна и трудна. Приходится раз за разом пускаться в долгие объяснения. К тому же через час после возвращения домой тебе могут позвонить, и ты отправишься на место другой катастрофы, унесшей сотни, а то и тысячи жизней.
В то же время у меня есть что‑то вроде зависимости от экстремальных видов спорта, которыми я занимаюсь в свободное время. Мне нравятся прыжки с парашютом, альпинизм, кайтсёрфинг, подводное плавание с аквалангом и велосипедный спорт. В основном это одиночные виды, потому что большую часть своего рабочего времени я провожу в исключительно тесном взаимодействии с людьми, переживающими самые страшные и болезненные моменты жизни. И даже в этих достаточно опасных одиночных занятиях я стараюсь минимизировать риски. Погружения с аквалангом я совершаю в одиночку, хотя среди дайверов это не приветствуется: я сертифицированный дайвмастер[55] и тщательно контролирую время погружения, глубину и запас воздуха, а также использую все необходимое снаряжение. В общем, ныряю в свое удовольствие, но управляю рисками.
Самое неприятное – цена, которую приходится платить моей семье. Я знаю, что жить со мной непросто. Все всегда наготове, телефонные звонки раздаются в любое время суток и при любых обстоятельствах. Планы рушатся, и, когда я уезжаю, неизвестно, вернусь ли я на следующей неделе или в следующем месяце. Эти трудности сопровождали мой первый брак, и во втором легче не стало. Порой мне кажется, что я трачу слишком много времени на решение чужих проблем и не уделяю должного внимания моей жене. Он на такое не подписывался. Поэтому я стал тратить гораздо больше времени на проведение тренингов и обучение новых кадров. Мне нужно, чтобы те, кто придет нам на смену, знали свое дело лучше, чем я сам, потому что много раз я оставался в живых исключительно благодаря везению. Я не хочу, чтобы мои последователи полагались на удачу или учились на собственном горьком опыте, как приходилось мне. Я хочу, чтобы они были успешнее нас, и очень на это рассчитываю. Было бы здорово, если бы меня знали не как профессионала, а как хорошего отца и семьянина. В конце концов, никто не хочет услышать от людей, что работа забрала их жизнь и душу.
Пусть я не терплю дураков и повидал много плохого, но это не значит, что я изможден и перестал радоваться жизни. Это всего лишь означает, что я упустил кое‑что из хорошего. Когда я прекращу заниматься мертвыми, это случится не потому, что я окончательно устану, а потому, что будет готова смена. И потому, что я захочу видеть побольше хорошего и жить нормальной жизнью, как все остальные.