Впервые анализ ДНК был использован в расследовании убийств в Великобритании. Полиция графства Лестершир в центральной части страны зашла в тупик в расследованиях по делам о двух убийствах. Первое произошло в 1983 году, второе – в 1986-м. В обоих случаях были изнасилованы и убиты 15‑летние девочки. После нескольких лет следственных действий у полиции наконец появился подозреваемый – 17‑летний юноша с задержкой развития признался в первом убийстве, но категорически отрицал второе. Люди делают ложные признания по многим причинам. В частности, малообразованного молодого человека с пороком развития может напугать сама перспектива допроса в полиции.

Однако опытные детективы не позволяют делам зависнуть. Многие из них тратят собственное время и силы на проверку зацепок и постоянно ищут возможные упущения или новые подробности, способные им помочь. Эта самоотверженная работа делается ради жертв и их близких. Поскольку дела об убийствах в Лестершире могли навсегда остаться нераскрытыми, полицейские решили прибегнуть к новому научному методу, разработанному генетиками Лестерского университета. Ученые проанализировали пробы ДНК, полученные из остатков спермы на телах убитых, и установили, что они безусловно идентичны, но что это не сперма молодого человека, который дал признательные показания после задержания. Полиция лишилась основного подозреваемого, но получила ДНК-профиль преступника. Детективы поручили специалисту по анализу поведения составить психологический портрет мужчины, который мог совершить преступления, включая возраст, жизненный опыт и возможные судимости в прошлом. После этого они попросили подходивших под это описание местных мужчин добровольно сдать на анализ образцы ДНК.

Изначально это ничего не дало, но затем работник пекарни Иэн Келли рассказал своим приятелям в пабе, что коллега Колин Пичфорк просит его сдать кровь под фамилией Пичфорк. Якобы сам Пичфорк не хочет сдавать свою кровь, потому что уже сделал это для друга, который боялся получить обвинения в краже со взломом. По счастью, одна из посетительниц паба услышала этот разговор и сообщила о нем в полицию. Пичфорка арестовали, судили и приговорили к тридцати годам тюрьмы. Джинн ДНК вырвался из бутылки.

За последние годы в области ДНК-тестирования были достигнуты ошеломляющие успехи. Чтобы получить возможность проследить свою генеалогию на столетия назад или узнать о существовании неизвестных прежде родственников, достаточно заказать недорогой тест‑набор и отослать образец своей слюны в лабораторию. В Сирии американские спецназовцы практически сразу однозначно идентифицировали тело одного из лидеров террористической группировки ИГИЛ[40] Абу Бакра аль-Багдади, совершившего самоподрыв в своем логове. После рейда было объявлено, что спецназовцы получили данные о совпадении ДНК через пятнадцать минут после смерти аль-Багдади, хотя обычно в полевых условиях на это уходит не менее полутора часов. Восемью годами ранее, когда спецназ штурмовал резиденцию Усамы бен Ладена, такое было попросту невозможно.

И в криминалистике, и в процессе идентификации ДНК-тест используется аналогичным образом. Он подразумевает сбор проб у погибших или на месте преступления с дальнейшим поиском совпадений. В криминалистике известные пробы сопоставляются непосредственно с известными. В процессе идентификации используются пробы, собранные у нескольких родственников неустановленного лица. Чем больше неустановленных лиц, тем сложнее этот процесс.

Для целей идентификации мы берем пробы двух видов ДНК – митохондриальной и ядерной. Обычно бывает проще получить образец ядерной ДНК, поскольку она содержится в мягких тканях. Тем не менее чаще мы работаем с митохондриальной ДНК (мтДНК), потому что она содержится в костях, которые с большей вероятностью сохраняются в катастрофах и не утрачивают пригодность еще несколько лет после наступления смерти. Проблема в том, что мтДНК передается только по материнской линии, поэтому для целей сопоставления должны быть доступны пробы родственников по линии матери.

Как было сказано выше, в морге есть участок сбора проб ДНК. Назначенное туда лицо (как правило, это антрополог) обязано уметь брать пробу. Во избежание заражения используемые инструменты стерилизуются после каждого сбора материала. Необходимо также обеспечить правильность маркировки каждой пробы. Большинство известных мне ошибок при идентификации были связаны не с научной, а с административной стороной процесса, иначе говоря, с неправильным оформлением документации. Большое значение имеют детали. Например, иногда фрагмент настолько невелик, что его отправляют в лабораторию в качестве пробы, а после получения результатов их попросту не с чем сравнивать, потому что все, что имелось, было использовано для анализа. Такие вещи приходится объяснять родным и близким погибших.

У каждой группы расследующих катастрофу специалистов есть свои предпочтения. В основном они определяются стандартами лабораторного тестирования. Если человек привык работать с берцовой костью, он наверняка захочет отбирать пробы именно из нее. При этом чем толще кость, тем выше шансы сохранности ДНК. Поэтому берцовые кости – очень популярный материал для анализов. Мы убедились в этом на Бали, где представители каждой страны хотели получить в свое распоряжение срез берцовой кости неустановленного лица.

Затем проба передается в сертифицированную лабораторию, где ее подвергают предварительной подготовке. Костные фрагменты размалывают, а тканевые погружают в раствор особых ферментов, которые вскрывают клеточные стенки и предоставляют доступ к ДНК. После растворения в реагенте проба амплифицируется в специальном аппарате, который составляет ДНК-профиль. Раньше это делалось на гелевых пластинах, но в наши дни результат распечатывается в цифровом формате. Это настоящее искусство: если проба амплифицируется недостаточно долго, ДНК-профиль будет неразличим. Можно получить всего лишь четыре локуса, что позволит сказать, что кость принадлежала мужчине, но будет недостаточно для определения, какому именно. Если амплификация будет слишком долгой, это может повредить ДНК. Это почти как испечь торт, если не считать того, что каждая проба отличается качеством исходного материала.

В итоге вы получаете (или рассчитываете получить) ДНК-профиль на основе двадцати основных коротких тандемных повторов, или STR-локусов, плюс амелогенин, который используется для определения пола. Состав двадцати основных STR-локусов может различаться по странам. Это дополнительно осложняет ситуации с массовой гибелью граждан нескольких стран, поскольку ученые должны руководствоваться не только своим выбором, но и требованиями законодательства каждой страны. ДНК-профиль уникален. Он показывает, чем данные останки отличаются от всех остальных, но не говорит о том, кому они принадлежат. И поскольку это приходится делать с сотнями или тысячами фрагментов человеческих тел, для завершения процесса могут потребоваться месяцы.

Параллельно прилагаются усилия по получению материалов для сопоставления с образцами ДНК погибших. Прямое сопоставление предпочтительнее, но лишь очень немногие люди имеют в своих медицинских картах данные анализа ДНК. А для того, чтобы получить образцы ДНК родственников, нам приходится сначала найти подходящих, потом уговорить их предоставить пробы и только после этого поехать и взять их. Порой налицо недоверие к науке или опасения в связи с предоставлением биоматериала, но мы должны преодолевать такие проблемы, если хотим преуспеть. Часто это связано с особенностями местной культуры или текущей политической ситуацией в стране. Люди не хотят делиться своими личными данными с репрессивными режимами.

Несколько лет назад мы совместно с австралийскими властями занимались репатриацией тел беженцев, пытавшихся добраться до Австралии. Их катер перевернулся поблизости от острова Рождества, одного из самых труднодоступных уголков земного шара. Погибли все, кто пытался добраться до безопасной Австралии. Многие из них спасались от войн и преследований в Афганистане, Ираке и других ближневосточных странах, и их родственники не хотели раскрывать связи с людьми, нелегально покинувшими родину. Одного этого могло быть достаточно, чтобы оказаться в тюрьме. Иногда родственники не обнаруживаются, и нам приходится брать вещи из домов или офисов и пытаться создать ДНК-профиль таким образом. Однажды у нас было тело, но не было ни карты зубного аппарата, ни отпечатков пальцев, ни отпечатков ступней. Этот человек был усыновлен в раннем детстве, поэтому мы не смогли найти его биологических родственников. Мы обсудили ситуацию с его приемными родителями и предложили приехать к ним домой, чтобы собрать отпечатки пальцев и материал для ДНК-анализа. И тут его мать обмолвилась, что у нее есть целая коллекция молочных зубов всех ее детишек. Проблема тут же разрешилась. Эти зубы были отправлены в лабораторию, и один из созданных ДНК-профилей полностью совпал с погибшим. Это позволило нам однозначно идентифицировать останки.

Анализ ДНК может выявить и другие проблемы. Например, однажды мы взяли мазок со слизистой оболочки щеки дочери человека, погибшего в авиакатастрофе. В итоге оказалось, что на самом деле она не его дочь. С учетом тонкостей ДНК-тестирования мы взяли мазки и у дочери, и у матери погибшего. Это может показаться нелогичным, поскольку муж и жена не связаны между собой на генетическом уровне. Однако, определив генетический профиль матери, мы могли удалить его из ДНК-сигнатуры дочери, и оставшееся должно было указать на совпадение с ДНК отца. Этого не произошло. Мы списали это на возможную ошибку – лаборанты могли перепутать предметные стекла или неверно маркировать результат исследования – и для контроля отправили материалы для тестирования в другую лабораторию. Но совпадение не обнаружили и там.

Такая новость могла бы поставить дочь в неловкое положение, но после утраты близкого человека и вовсе принесла бы море боли. Мы поговорили с бывшей супругой мужчины, и она спокойно призналась, что в то время у нее был любовник. Это означало возникновение непростого вопроса о том, кому принадлежит право распоряжения телом, ведь по закону этим правом обладает ближайший родственник. Поскольку мнимый отец этой девушки развелся с ее матерью, в обычной ситуации это означало бы, что ближайшим родственником является дочь. Однако анализ ДНК показал, что это не так, и судья, в чьем ведении было дело, не выдал бы такое предписание. По счастью, нашлись другие равные по статусу ближайшие родственники.

Я переговорил с матерью, которая сказала, что не хочет, чтобы ее дочь узнала правду в такой тяжелый момент. Я пообещал, что не буду говорить об этом по собственной инициативе, но, если ее дочь спросит, не утаю от нее эту информацию. Мать не возражала. Это трудное решение, но если родственники общаются и ладят друг с другом, то, возможно, так будет лучше всего. Все же cлово «отец» имеет далеко не только биологическое значение.

После этого случая мы добавили в форму запроса родственникам на представление образцов ДНК следующую фразу: «В некоторых редких случаях результаты анализа ДНК бывают неожиданными с точки зрения отцовства. Хотите ли вы, чтобы вас уведомили, если это так?»

Тем не менее люди могут не захотеть раскрывать давние семейные тайны – например, приемные родители. В 1960‑х годах некоторые врачи‑репродуктологи тайком подмешивали собственную сперму к сперме стерильных мужчин, мечтавших об отцовстве. Люди могли прожить всю жизнь, не догадываясь об этом.

С развитием технологий ДНК-тестирования подобные неожиданности случаются все чаще и чаще, но все же некоторые из них буквально сотрясают мир медицины. Так, для излечения лейкоза одному американцу была сделана трансплантация костного мозга, полученного от немецкого донора. Через четыре года выяснилось, что ДНК его сперматозоидов идентична донорской, притом что буккальные мазки обоих мужчин показывали различия в ДНК. С учетом того что трансплантацию костного мозга ежегодно делают десяткам тысяч людей, это чревато существенными ошибками как в нашей работе, так и в деятельности правоохранительных органов.

Мне часто приходится приводить такого рода примеры, когда я объясняю представителям власти или родственникам погибших юридические и этические аспекты анализа ДНК и связанные с ними вопросы неприкосновенности частной жизни. С развитием криминалистики ситуация в этой сфере способна меняться едва ли не ежедневно. Схожим образом прогресс в методах идентификации полезен и для деятельности правоохранительных органов. Более всего это заметно в сфере родственных совпадений.

С целью обеспечения сравнения ДНК-профилей в масштабах всей страны в США создана Единая система индексации ДНК (CODIS). У каждого штата есть собственная правоохранительная система, и арестов за правонарушения местного уровня производится гораздо больше, чем за федеральные преступления. В большинстве случаев арестованных обязывают сдать образец ДНК. Однако люди, в том числе и преступники, часто переезжают из одного штата в другой. Поэтому и понадобилась единая база данных ДНК.

Получив образец ДНК с места преступления, полицейские прежде всего проверяют его по базе данных своего штата. Если совпадений нет, штат направляет данные в ФБР, где их проверяют по базе данных CODIS. При наличии совпадения ФБР информирует лабораторию штата, предоставившую образец. Вопреки тому что показывают по телевизору, у ФБР нет никакой информации по этому образцу, за исключением генетического маркера.

Концепция выглядит очень простой, однако в действительности все намного сложнее. Прежде всего, необходимы согласованные стандарты тестируемых локусов и понятия совпадения. До 2017 года использовались 13 основных локусов, хотя для идентификации человеческих останков многие лаборатории предпочитали тестировать 16. В 2017 году ФБР увеличило количество основных локусов до 20. С расширением базы знаний о семейной ДНК (во многом благодаря идентификации покойных) в ФБР поняли, что становится все больше результатов, указывающих не на прямое совпадение, а на наличие в базе данных кого‑то из родственников. Это привело к острой дискуссии о том, не угрожает ли это Четвертой поправке[41], и о способах защиты людей от безосновательных обысков и задержаний с учетом быстрого развития технологий. Причем эти технологии бесспорно полезны: например, с 2001 по 2011 год в Великобритании было проведено более 200 поисков по базам данных семейной ДНК, в результате чего было раскрыто 40 тяжких преступлений.

В последние годы эта тема получила развитие с появлением компаний, предоставляющих услуги ДНК-тестирования населению, таких как, например, Ancestry.com и 23andMe. В основном это позволяет людям узнавать, где жили их предки, и воссоздавать историю своего рода. То, что при этом человек может еще и отыскать неизвестных ему родственников путем сопоставления результатов, очень помогло одному следователю окружной прокуратуры в Калифорнии. На протяжении нескольких лет Пол Хоулз сравнивал ДНК с места нераскрытого преступления с данными из открытых источников. В 2018 году он обнаружил на сайте GEDmatch совпадение со следами ДНК, оставленными одним из самых жестоких преступников в истории Калифорнии, так называемым убийцей из Золотого штата.

В период между 1976 и 1986 годом этот маньяк убил 12 человек, совершил 45 изнасилований и ограбил более сотни домов. В то время использование ДНК в криминалистике еще не было распространено. Казалось, преступнику все сошло с рук.

Но не тут‑то было! 73‑летний двоюродный брат убийцы загрузил свой ДНК-профиль на сайт GEDmatch, и Хоулз обнаружил сходство, указывающее на его возможную родственную связь с маньяком. Этого было достаточно, чтобы возобновить расследование, составить генеалогическое древо подозреваемого и установить всех родственников, подходящих по возрасту и месту жительства. Полностью под описание подходил один из них, 72‑летний Джозеф Деанджело, некогда служивший в полиции. Получив образец его ДНК с выброшенного предмета, полиция через четыре часа установила полное его соответствие геному «убийцы из Золотого штата», и преступника призвали к ответу.

Существует еще и то, что я называю «эффектом C.S.I.»[42]. Целое поколение, выросшее на телесериалах, убеждено, что анализ ДНК способен разрешить любую проблему с идентификацией за считаные часы. Как мы знаем из примера с «убийцей из Золотого штата», такое возможно. Но не надо забывать, что установлению тождественности генома за четыре часа предшествовали семь лет, на протяжении которых Хоулз сравнивал ДНК-профили в интернете. Кстати, это было настолько утомительное занятие, что он вышел в отставку буквально за несколько дней до ареста преступника.

Одно дело – подтвердить совпадение проб ДНК с данными конкретной личности, и совсем другое – сказать, что этот фрагмент кости принадлежит одной из 150 жертв авиакатастрофы. Или установить принадлежность куска обгоревшей плоти одной из 3 000 жертв терактов 11 сентября.

Я понимаю людей, которые знают криминалистику по телесериалам. В детстве я и сам увлекался сериалом «Квинси» о судмедэксперте из Лос-Анджелеса, раскрывающем загадочные убийства. Благодаря ему и другим подобным фильмам я заинтересовался криминалистикой и правоохранительной работой в целом. Но в телевизионных детективах скорость и возможности ДНК-анализа сильно преувеличиваются, поэтому мне часто приходится разбираться с завышенными ожиданиями людей, – в реальности тестирование может занять несколько недель или даже месяцев, если оно вообще возможно.

Я также занимался анализом ДНК в связи с уголовным судопроизводством. В свое время я был сначала членом коллегии, а затем и председателем Вирджинского института судебной экспертологии и медицины (VIFSM), общественной организации, содействовавшей обучению, повышению квалификации и научной работе криминалистов и судмедэкспертов. В качестве председателя этой организации я входил в состав экспертного совета Департамента судебной медицины штата Вирджиния (DFS FSB). Этот орган законодательно уполномочен осуществлять надзор за работой Департамента судебной медицины, который предоставляет услуги судебно‑медицинской экспертизы правоохранительным учреждениям штата. VIFSM приобрел известность после того, как автор детективов Патрисия Корнуэлл придала героине своих произведений Кей Скарпетта черты главного судмедэксперта штата Марселлы Фирреро. Я консультировался с доктором Фирреро по пути к Пентагону после терактов 11 сентября и сотрудничал с ней в рамках работы в коллегии VIFSM. Она мой хороший друг и входит в число ведущих специалистов в области судебно‑медицинской экспертизы.

В 1970–1980‑х годах в Департаменте судебной медицины работала очень скрупулезная Мэри Джейн Бёртон, у которой вошло в привычку сохранять в своем архиве ватные палочки, которыми она брала образцы крови, спермы и прочих биологических жидкостей. Это выглядело очень необычно, прежде всего потому, что такого рода пробы было принято уничтожать спустя несколько лет. К тому же ДНК-тестирование еще не изобрели. Тем не менее Бёртон заботливо хранила эти образцы. Впоследствии они переместились в архивное хранилище документов и лежали там долгие годы, пока методы ДНК-тестирования стремительно развивались.

В 2001 году, спустя два года после смерти Бёртон, организация Innocence Project, которая занимается отменой ошибочных приговоров, взялась за дело афроамериканца Марвина Андерсона, отсидевшего 15 лет за изнасилование, которого он не совершал. На момент осуждения Андерсону было всего 17 лет, и он упорно отрицал свою вину. Даже после условно‑досрочного освобождения общество продолжало клеймить его как уголовника, из‑за чего он испытывал трудности с трудоустройством и был обязан зарегистрироваться как лицо, совершившее половое преступление. Сотрудники Innocence Project связались с тогдашним директором Департамента судебной медицины Полом Феррарой, одним из первопроходцев в области ДНК-тестирования, и попросили его повторно изучить дело Андерсона. Именно тогда доктор Феррара и узнал о привычке Бёртон сохранять ватные палочки. Приговор Андерсона был отменен.

Департамент судебной медицины оказался перед лицом огромной юридической проблемы. В его архивах хранились тысячи дел, что означало возможность наличия сотен ошибочно осужденных людей. Не менее тревожным было и то, что множество преступников остается на свободе, а их места в тюремных камерах занимают невинно осужденные люди.

Юридических последствий было так много, что своими силами департамент не смог бы с ними справиться. В 2004 году тогдашний губернатор Вирджинии Марк Уорнер поручил департаменту повторно рассмотреть выборку из десяти процентов дел о сексуальных преступлениях и убийствах, в которых были не подвергавшиеся анализу ДНК биологические доказательства. Годом позже, после оправдания еще троих человек, он же распорядился провести полную проверку и подвергнуть анализу ДНК весь имеющийся биологический доказательный материал.

Встал вопрос о том, что тестировать в первую очередь и как извещать людей, особенно тех, кто все еще находился в заключении. Экспертный совет состоял из директора лаборатории, судмедэксперта, начальника полиции штата, адвоката, криминалиста, местного жителя и председателя VIFSM в моем лице. Адвокат Стив Бенджамин предложил тестировать все образцы и надлежащим образом извещать всех осужденных. Я согласился с таким подходом, но, к сожалению, мы оказались в меньшинстве. На многочисленных совещаниях шли споры о том, какие именно образцы тестировать. Некоторые предлагали приоритезировать их по тяжести преступлений осужденных, и тогда я спросил, к каким категориям заключенных нам следует обратиться в первую очередь. Были предложены осужденные за преступления на сексуальной почве и убийства.

Проблема в том, что некоторые люди, арестованные за преступления на сексуальной почве, садятся в тюрьму не за них. Прокуроры опасаются, что у них недостаточно доказательств, чтобы убедить присяжных, поэтому они предлагают подсудимому признаться в менее тяжком преступлении вроде кражи со взломом (на самом деле, для рецидивиста это может быть чревато схожей мерой наказания). Некоторые подсудимые идут на это, чтобы сесть за взлом, а не за изнасилование, за которое в тюрьме могут даже убить. Не учитывалось и то, что часть результатов тестирования уже поступила в CODIS, результатом чего стали аресты преступников.

Споры на эту тему шли так долго, что срок моего пребывания в должности председателя истек. В итоге в штате Вирджиния наладили механизм по информированию людей о том, что революционные научные достижения могут изменить их жизни к лучшему и отменить ошибочные приговоры. Многие уже умерли, но это знание все равно успокоило их родных и близких.

Именно поэтому я считаю, что криминалистические лаборатории должны быть выведены из состава полицейских управлений. У стороны обвинения всегда есть перевес доказательств, что ухудшает положение подсудимого, но следует не забывать о презумпции невиновности. По собственному опыту работы помощником шерифа я знаю, что полицейские обладают огромной властью и могут лишать людей их неотъемлемого права на свободу. И у полицейских, и у расследователей катастроф существует опасное и вполне реальное искушение найти подтверждения своей версии событий вопреки фактическим свидетельствам. Полицейский может принести какое‑нибудь вещественное доказательство криминалистам и сказать им: «Давайте, ребята, подтвердите».

Но криминалисты не обязаны ничего подтверждать. Они должны сообщать объективные факты. Нельзя являться на место преступления или массовой гибели людей с уже сложившимся мнением, поскольку тогда можно увидеть то, чего нет, и попытаться соответствующим образом исказить факты. С виду логичная, но не подкрепленная фактами конструкция с легкостью выведет следователей на неверный путь, чреватый печальными последствиями.