На деревянных полках вдоль стен заброшенной соляной шахты, что в окрестностях Тузлы, лежали сотни тел. Некоторые были в похоронных мешках, некоторые – просто обернуты полиэтиленом. Зима 1995 года была холодной, и это помогало минимизировать трупную вонь. Не то что на Гаити – там морг можно было отыскать с закрытыми глазами, просто идя на запах.

В то время я еще командовал 54‑й квартирмейстерской ротой, перед которой была поставлена задача развернуть пункт сбора похоронных команд в Тузле, где обустраивалась база американской армии. Указывая на ряды мертвецов, на многих из которых не было именных бирок или чего‑то еще, что свидетельствовало бы о причине их появления здесь, один из сопровождавших меня боснийских полицейских спросил: «Когда вы поможете нам с этим?» «Простите, но мы этим не занимаемся», – только и смог сказать я.

Как и большая часть страны, Тузла сильно пострадала. Люди устали. Миротворческая миссия практически провалилась, но не из‑за миротворцев, а по политическим причинам. Результатом бомбежек и массовых казней (на самом деле резни) стали горы трупов, которые продолжали расти. В отличие от Гаити, на этот раз 54‑ю роту командировали на Балканы задолго до прибытия основных частей, вскоре после согласия НАТО ввести в регион войска. Дейтонские соглашения были подписаны прямо перед Днем благодарения 1995 года. Моим солдатам было объявлено, что праздничные отпуска отменяются, и через несколько часов нас со всем нашим оборудованием отправили сначала в Германию, а оттуда – непосредственно в Тузлу. Этот третий по величине боснийский город, известный своими древними соляными копями, приходил в себя после массированных бомбардировок сербов. Мое подразделение прибыло на базу, которую все еще занимали шведские военные, участвовавшие в неудачной миротворческой миссии ООН.

С самого начала было ясно, что войска НАТО призваны обеспечить скорейшее окончание кровопролития. Это была исключительно важная и трудная задача. Восстановлением страны и созданием условий для прочного мира должны были заниматься другие.

В командовании альянса никто всерьез не задумался над тем, что делать с человеческими останками после самого жестокого конфликта на европейской земле со времен Второй мировой войны. Я получил самые простые инструкции: идентифицировать и репатриировать тела всех военнослужащих стран НАТО, которые погибли при исполнении своего воинского долга, а также – по мере возможностей – делать то же самое для иностранных сотрудников гуманитарных организаций. Они погибли в стране, где не могли ни выписать свидетельство о смерти, ни отправить тело на родину.

Меня беспокоило, что прочный мир на Балканах всегда был труднодостижимым. Понятное дело, я был солдатом и выполнял законные приказы вышестоящих командиров. Но видеть все это было тревожно. К тому времени я повидал уже немало случайных смертей в результате несчастных случаев, террористических актов или убийств. Но здесь, на Балканах, смерть приобрела промышленные масштабы. О чем‑то подобном мне доводилось только читать. Что‑то подобное мог сделать я сам, если бы запустил вверенные мне ракеты. Подобно многим, я считал, что такие вещи остались в прошлом. Но нет – это был 1995 год, и все происходило прямо на наших глазах. Похоже, наши лидеры не понимали и не хотели понять, что, не разбираясь с проблемой погибших, не помогая осиротевшим и лишившимся крова людям узнать о судьбе своих исчезнувших близких, мы только тянули время и откладывали их скорбь и в конечном итоге восстановление страны, разорванной в клочья междоусобной войной. Люди, писавшие мирные соглашения, смотрели только в будущее. Они не пожелали оглянуться назад и признать страшные вещи, к которым были причастны и сами. А одной из главных составляющих взгляда в прошлое является забота о мертвых.

Назвать поименно всех, кто погиб в авиакатастрофе или при стихийном бедствии, и найти их тела очень важно для исцеления травм их близких. Те же действия, предпринятые в массовом порядке, могут помочь истерзанной войной стране, особенно когда она усеяна общими могилами безымянных людей. Многие из тех, кто потерял всех своих близких и не имеет представления о местонахождении их тел, не хотят просто забыть и жить дальше. Казалось, что во многом высшее командование США и НАТО как будто подражало маршалу Тито, многолетнему коммунистическому лидеру Югославии, и это меня удручало. В парадигме Тито конфликтов прошлого не существовало. Он был важнейшим фактором единства страны, но это единство держалось только на военной силе, что не может быть примером долгосрочного успеха или правильного образа действий. Однако каждый раз, когда я затрагивал тему массовых захоронений, никто не хотел об этом слышать. Я напоминал, что с телом покойного их родные получают ответы на важнейшие вопросы, возникающие после завершения конфликта. Живы ли мои близкие? Как они погибли? Где это произошло? А с получением ответов начинается переход к осознанию перемен в жизни. Разумеется, так бывает не со всеми, но с очень и очень многими. В то же время, когда тела нет, большинство людей не могут приступить к переходному этапу. Они зациклены на жестоком и болезненном прошлом и измучены бесконечными слухами и домыслами. «Да, в последний раз я видел вашего сына в лагере, так что он, возможно, еще жив».

Когда в 1995 году я приехал в Боснию, там все еще ходили слухи о секретных лагерях, в которых содержатся без вести пропавшие. Причина была в том, что исчезнувших людей было очень много, около 40 тысяч. Люди задавались вопросом: «Где же они все?» Не может быть, чтобы всех их убили. Народ понимал, что это была жестокая, бесчеловечная война, но человеческое сознание медлит с пониманием масштабов подобных трагедий. И в то же время немедленно хватается за любую призрачную надежду.

Я не совсем понимаю, почему мы не вмешивались. Возможно, из коллективного чувства вины или стыда. Найдутся те, кто скажет: «Раз это не моя страна, значит, это не мое дело». Но я не согласен с этим. Могущество страны подразумевает большую ответственность. После Второй мировой войны и холокоста многие страны провозглашали: «Больше никогда!» – и затем мы бездействовали, позволяя этому повторяться вновь и вновь, причем в данном случае нельзя было винить холодную войну. Мы сидели сложа руки и смотрели, как 800 тысяч человек рубят на куски в Руанде. Мы разводили руками при виде концлагерей и массовых убийств на Балканах, а президент Клинтон публично ужасался обращению сомалийских боевиков с обгоревшими останками американских вертолетчиков[37]. Да, мы отворачивались и закрывали глаза на самые мрачные стороны человеческой природы. Приняли решение бомбить сербские позиции в Боснии в 1995 году. К тому времени люди только хотели знать о судьбе своих погибших близких. Но мы их проигнорировали. В то же время я своими глазами видел, как по улицам боснийских городов разгуливали подозреваемые в военных преступлениях, но в отсутствие мандата мы ничего не могли с этим поделать. Каждый раз, когда я поднимал эту тему в разговорах с начальством, мне говорили: «Капитан, это не входит в наши задачи».

Несмотря на репрессии и убийства диссидентов в первые годы правления Тито, ему удалось построить страну, которую многие считали успешным гибридом коммунистической власти и элементов рыночной экономики. Многим запомнились Олимпийские игры 1984 года в Сараево. Когда я оказался там 11 лет спустя, это был уже совершенно другой город. Тито сдерживал острую межнациональную неприязнь боснийцев, сербов, хорватов и словенцев, равно как и религиозные конфликты, просто пресекая любые разговоры об этнической самобытности и, разумеется, уничтожая своих оппонентов. При жизни Тито это подавление старых обид (к примеру, во время Второй мировой войны хорваты примкнули к нацистам, тогда как сербы заплатили большую цену за сопротивление немецким оккупантам) выполняло свои задачи. Но через двенадцать лет после его смерти эти вековые распри вылились в серию вооруженных конфликтов на Балканах, пугающе похожих на события начала века накануне Первой мировой войны. Противостояние никуда не делось и после того, как на улицах Тузлы и Сараево появились войска США и НАТО. Не надо забывать, что Сребреница считалась зоной безопасности под охраной миротворческого контингента ООН. Ответственности за это не понес никто. Куда бы я ни приезжал в бывшей Югославии в послевоенные годы, мне встречались только жертвы. Каждый говорил, что его сторона безвинно пострадала. Каждый понес утрату, но в зверствах всегда были виновны другие. Застарелая вражда продолжала тлеть, тела погибших продолжали оставаться безымянными, и у измученного народа Боснии по‑прежнему не было возможности по‑настоящему оплакать близких.

Время от времени я самостоятельно выбирался на места массовых захоронений, просто чтобы оценить ситуацию на случай, если нам все же прикажут ими заняться. Проезжая через разоренные войной села, я замечал, как мало в них мужчин молодого и среднего возраста. Их сверстники либо погибли, либо бежали из страны. Некоторые села были стерты с лица земли, некоторые пустовали из‑за мин, все еще разбросанных по полям. Порой попавшийся по пути городок был в целости и сохранности, за исключением пары разрушенных домов, и было понятно, что когда‑то в них жили этнически чуждые люди. Иногда мы попадали в местность, по которой лишь недавно проходила линия фронта, и натыкались на так называемый блокпост для бедных. Ополченец в разномастном камуфляже выставлял на дорогу противотанковую мину и говорил, что проезда нет. Приходилось напоминать, что я могу вызвать по рации подкрепление и тогда недоразумение будет моментально исчерпано.

Несколько раз я вылетал в Сараево для посещения разных служб штаб‑квартиры коалиционных сил. Одна из них располагалась в том же здании, из ворот которого австрийский эрцгерцог выехал на прогулку по городу роковым утром 28 июня 1914 года. Проезжая по городу, я видел окопы, в которых боснийцы годами удерживали оборонительные рубежи. Мне вспоминались поля сражений Первой мировой войны, известные мне по книгам, и я задавался вопросом о том, чему же мы научились за 80 лет, минувших с выстрела Гаврилы Принципа. В итоге я пришел к осознанию того, что фразы типа «больше никогда» или «у нас такое невозможно» являются лишь попытками выдать желаемое за действительное и, если люди не будут бдительны, мир запросто может скатиться в хаос и войну.

К счастью, в 1995 году нашлись люди, твердо намеренные разрешить проблему массовых захоронений на Балканах. Возглавлявший общественную организацию «Врачи за права человека» (ВПЧ) американский антрополог‑криминалист Уильям Хеглунд был полон решимости привлечь к суду виновных. Как и многие другие мои коллеги по профессии, я считаю Хеглунда одним из первопроходцев использования криминалистической антропологии в расследовании убийств и военных преступлений. Он был всецело предан своему делу, вплоть до того, что разбивал свой лагерь рядом с массовым захоронением, которым занимался, чтобы предотвратить попытки сокрытия или фальсификации улик. Он и его коллеги по ВПЧ приступили к длительному и трудоемкому процессу раскопок и анализов, который в конечном итоге помог Гаагскому трибуналу отправить лидера боснийских сербов Радована Караджича и его главного военачальника Ратко Младича за решетку до конца жизни. Но задача идентификации миллионов скелетов, разбросанных по территории бывшей Югославии, была бы непосильной для любой общественной организации. Одной лишь подвижнической преданности делу недостаточно, особенно в политически заряженной обстановке, когда ожесточенные распри еще не утихли, а вчерашних смертельных врагов нужно упрашивать сотрудничать друг с другом. Для этого нужен немалый дипломатический и политический опыт, потому что, почувствовав себя обиженным или обделенным, любое правительство может запретить раскопки и оставить следствие ни с чем. Требовалось предпринять что‑то еще.

В 1996 году по предложению президента Клинтона была создана Международная комиссия по пропавшим без вести лицам (ICMP), которая создала на территории бывшей Югославии несколько центров судебной экспертизы для идентификации сотен тысяч фрагментов человеческих останков.

Через четыре года после моей армейской командировки в Боснию я вернулся туда в качестве сотрудника компании «Кеньон», чтобы помочь ICMP разработать протоколы и процессы для выполнения этой грандиозной задачи. Вместе со мной были наши штатные и внештатные эксперты, готовившие местный персонал к самостоятельной работе. В конечном итоге эту проблему должны были решать народы бывшей Югославии. Каждая нация хотела, чтобы идентификацией погибших занимались их соотечественники, потому что больше никому не доверяла.

Я вернулся к туннелю в окрестностях Тузлы, который посещал во время армейской командировки. Он был по‑прежнему набит телами, хотя я не мог однозначно утверждать, что теми же, что и прежде. И они были не единственными. По всей территории Боснии были разбросаны хранилища невостребованных тел. Обычно они выглядели как невзрачные бетонные строения с выбитыми оконными стеклами. Внутри тысячами лежали трупы в пластиковых мешках и завернутые в мешковину фрагменты тел. Оборудование для исследований и идентификации было самым примитивным – черепа чистили чуть ли не зубными щетками. Нам предстояло построить новые рабочие помещения, оборудовать их в соответствии с современными стандартами и обучить людей судебной экспертизе. У этой работы была еще и важная политическая составляющая.

На каждую раскопанную могилу в Боснии должно было приходиться по одной раскопанной в Сербии и Хорватии. Не только боснийские сербы отправляли людей в братские могилы. Мы должны были заниматься своим делом, не обращая внимания на национальную и религиозную принадлежность погибших и не считаясь с взаимными обвинениями сторон конфликта. Это единственный способ заручиться политической и юридической поддержкой, необходимой для нашей работы. А идентифицировать погибших можно только с помощью местного населения, потому что за прижизненными образцами ДНК нужно обращаться к самым обычным людям. Целую неделю я разъезжал по региону, встречаясь с местными политическими лидерами, и не уставал молча поражаться тому, что каждый считал себя невинной жертвой агрессии со стороны других. Каждая встреча неизменно начиналась с чашки чая и слов: «Поймите, мы ведь жертвы».

Масштабы деятельности ICMP неуклонно расширялись. К настоящему времени организация уже идентифицировала 70 % неопознанных тел в массовых захоронениях на территории бывшей Югославии. Методы исследования ДНК, впервые примененные в Боснии, сделали ICMP одной из ведущих мировых организаций в области идентификации жертв военных действий, массовых миграций и стихийных бедствий. Ее экспертов привлекали к работе на местах многих катастроф, в ликвидации последствий которых участвовал и я, в частности урагана «Катрина» и цунами в Юго-Восточной Азии. Сегодня ICMP – самостоятельная международная организация со штаб‑квартирой в Гааге. Ее сотрудники располагают настолько обширной базой знаний, что в последние годы их привлекали для идентификации сильно обгоревших останков погибших в калифорнийских лесных пожарах и тел жертв европейского миграционного кризиса, возникшего осенью 2015 года в связи с многократным увеличением притока беженцев и нелегальных мигрантов из Сирии, Ливии и стран Северной Африки.

Наряду с ICMP пропавшими без вести занимаются и многие другие подобные организации. Они очень активны в странах Латинской Америки. Некоторым из них я оказывал консультационные услуги и помогал с обучением сотрудников. Надеюсь, что продолжу делать это и после того, как отойду от дел. Одним из самых перспективных и в то же время трагичных проектов в этом направлении является установление личностей детей, пропавших во время гражданской войны в Сальвадоре. Этих детей власти отбирали у родителей, которых иногда убивали. Затем детей отдавали в приемные семьи, обычно объясняя, что их родители умерли, хотя на самом деле это не всегда было так. Сейчас эти дети стали взрослыми, и родители разыскивают их. В 1994 году был начат сбор образцов ДНК у родителей и детей, которые считали, что их могли похитить. Благодаря этому к 1996 году удалось организовать 29 воссоединений семей.

Этот опыт научил меня, в частности, тому, что право на идентичность является основополагающим правом человека. В случае массовых захоронений в Боснии самым шокирующим и гнетущим было то, что убийцы часто расчленяли тела своих жертв и разбрасывали фрагменты и личные вещи по разным братским могилам. Это делалось и чтобы усугубить страдания родственников, и для заметания следов.

Если сравнивать, то выходит, что Саддам Хусейн был достаточно аккуратным массовым убийцей. Хотя количество его жертв измерялось сотнями тысяч, Саддам хотя бы не повреждал их тела. После его свержения это сильно упростило эксгумации на местах массовых расстрелов и сделало процесс идентификации тел менее сложным, чем в Боснии. Но очень скоро мне предстояло убедиться, что в Ираке были свои проблемы, не менее запутанные и прискорбные.

Американские военные называли это шоссе трасса Тампа. Оно вело от южных окраин Багдада через пустыню к порту Басра и далее в сторону Кувейта, где располагалась главная тыловая база группировки американских вооруженных сил.

Трасса Тампа проходила непосредственно через поля смерти – местности, где Саддам Хусейн прятал тела своих жертв. Правда, старался он не слишком сильно, поскольку хотел, чтобы народ страны знал, что будет с теми, кто осмелится выступить против его диктаторского режима. Связанного человека с повязкой на глазах выводили в поле, ставили на край неглубокой ямы и убивали выстрелом в затылок. Большой удачей для него было, если предварительно его не пытали. Еще большей удачей, если в той же яме не оказывались его родные и близкие.

В первые недели и месяцы после падения режима Саддама в апреле 2003 года тысячи людей шли по обочинам трассы Тампа и прилегающим проселкам мимо пальм и рисовых чеков, вдоль обсаженных деревьями неторопливых речек и ирригационных каналов, проложенных еще в эпоху Вавилонского царства. Среди них было много шиитских пилигримов, впервые за несколько десятилетий получивших возможность свободно отправиться в священные для них города Наджаф и Кербала.

Но было и немало тех, кто отправился в путь по причинам иного рода. Они искали своих близких, бесследно исчезавших на этих полях на протяжении многих лет. Впервые за 50 лет получившие независимость газеты изобиловали историями о крестьянах, видевших, как накануне американского вторжения по ночам приезжали военные грузовики с заключенными, после чего раздавались звуки автоматных очередей. И, невзирая на царивший вокруг хаос, отчаявшиеся родственники отправлялись на поиски своих близких пешком, на полуразвалившихся такси или микроавтобусах.

Как правило, стихийные эксгумации массовых захоронений проходили совершенно безнадзорно. Полиции не было, поскольку полицейские сами были замешаны в этих преступлениях и разбежались с началом американских бомбардировок. Вокруг неглубоких ям теснились самые обычные мужчины и женщины. У кого‑то были с собой лопаты, кто‑то раскапывал землю голыми руками. На их лицах читались ужас и отчаяние вперемешку с надеждой. Они надеялись, что после долгих лет мучительной неизвестности наконец‑то смогут упокоить останки своих близких на огромном кладбище Вади ас-Салам в Наджафе, которое считается самым большим в мире. Очень скоро оно будет переполнено телами погибших в гражданской войне, которая летом 2003 года уже вырисовывалась на горизонте.

Многие брали с собой домашние фото без вести пропавших или их удостоверения личности, хотя в основном и понимали, что опознать брата, сестру, отца или ребенка по фотографии уже не получится. Вместо этого они полагались на воспоминания о том, как человек был одет в день его исчезновения. Конечно, с учетом того, что любые кольца и украшения были отобраны у их близких сразу же за воротами тюрьмы Абу-Грейб или после попадания в лапы вездесущих сотрудников тайной полиции.

Они копали, пока не натыкались на первые груды перепутанных между собой конечностей – обычно на глубине всего около метра. Палачи Саддама выкапывали длинные и прямые, но неглубокие канавы. Действительно, кто осмелится крутиться в этих местах, понимая, чем это чревато? Каждый раз, когда из зловонной почвы извлекали тело или пожелтевшую кость, раздавались громкие крики «Аллаху акбар!», и люди кидались рассматривать их в поисках любых идентифицирующих признаков. Неопознанные останки переносили на местные кладбища силами богаделен, связанных с политическими партиями, наводнившими страну после падения режима Саддама. Опознанные родственниками тела отправляли в перегруженный центральный морг Багдада для оформления свидетельств о смерти.

Морг осаждали матери, искавшие хоть какие‑то следы своих пропавших детей. Я видел этих несчастных, когда ездил по Багдаду летом 2003 года. Правда, приехал я туда не для помощи в эксгумациях и идентификациях – как и в Боснии, американские военные не помогали залечивать эту кровавую рану. У американских и британских военных были более насущные проблемы: Саддам избежал поимки, и его сторонники организовали партизанское движение, жертвами которого регулярно становились военнослужащие коалиционных сил. По всему городу взрывались заминированные автомобили, а через неохраняемые границы в страну хлынули тысячи джихадистов, террористов «Аль-Каиды»[38] и иранских агентов, готовых сражаться с вновь прибывшими «шайтанами».

Один из таких терактов и привел меня в зону активного конфликта – Багдад. Когда я показываю людям наш офис, многие останавливаются у коллекции бронежилетов и касок, понимая, что порой нам приходится работать в зонах активных боевых действий. Никто не думал, что террористы или повстанцы будут атаковать объекты ООН. Конечно, в прошлом нападениям неоднократно подвергались миротворческие силы ООН, и как‑то раз был сбит самолет со специальным посланником этой организации на борту, но никогда прежде объектами нападений не становилась ООН как таковая или официально назначенные ее Генеральным секретарем представители. В конце концов, ООН не помогала американским оккупационным войскам в Ираке, а восстанавливала эту разрушенную страну. Руководство организации и не думало, что станет мишенью для террористов, поэтому ее представительство находилось в слабо охраняемом здании Canal Hotel, в отличие от надежно защищенной американской штаб‑квартиры, расположенной в практически неприступной зеленой зоне. Это было сделано намеренно, чтобы подчеркнуть различия между их целями. По словам руководителя представительства, бразильца Сержиу Виейра ди Меллу, такая доступность позволяла жителям Ирака лично обращаться за помощью. К сожалению, кроме этого, она позволила террористу‑смертнику из местной ячейки «Аль-Каиды»[39] направить начиненный взрывчаткой грузовик в стену здания непосредственно под кабинетом ди Меллу. Взрыв обрушил западное крыло здания, в результате чего погибли 22 сотрудника ООН, включая ди Меллу.

На развалинах и вокруг них царил такой же хаос, как после подрыва федерального здания в Оклахома‑Сити десятью годами ранее. Здание представительства находилось под исключительной юрисдикцией ООН, но в оккупированной стране, где практически не было действенной государственной власти. Никто толком не понимал, что делать в подобной проблемной ситуации.

Администрация Генерального секретаря ООН наняла нашу компанию для идентификации тел погибших и обеспечения их отправки на родину. Нужно было преодолеть препоны армейской бюрократии и вернуть покойных их родным и близким. Звучит просто? Только на словах.

Начать следует с того, что гражданские самолеты не летали: багдадский аэропорт был все еще закрыт после боев, и на его взлетной полосе тут и там стояли обгоревшие остовы древних самолетов иракской государственной авиакомпании. Дороги страны кишели вооруженными бандами и повстанческими отрядами. Я связался со своим знакомым в британских ВВС, и он посадил нас на рейс с авиабазы Брайз-Нортон в подконтрольную англичанам Басру, а затем организовал перелет военно‑транспортным бортом в Багдад. Логистической проблемой было даже выбраться из аэропорта. Наш самолет британских ВВС приземлился в зоне международных полетов, куда был запрещен доступ водителям ООН. К тому же эта организация погрязла в бюрократизме и местничестве. Когда сопровождающие наконец нашли меня, водитель сказал, что он из службы безопасности и обязан позвонить по спутниковому телефону своему начальству, чтобы получить разрешение. Мы терпеливо ждали.

Прибыв на место, я увидел самую настоящую бойню. Малоэтажное бетонное здание разорвало на куски. Несмотря на растущее количество терактов (всего за несколько дней до этого взорвали посольство Иордании), никто не позаботился защитить окна майларом – прозрачной клейкой пленкой, не позволяющей осколкам стекла слишком сильно разлетаться при взрыве. В результате битое стекло нанесло зданию страшный урон. Местами стены были залиты кровью, а кабинет главы представительства, окна которого выходили на подъезд, использованный смертником, превратился в крошево из сломанных стульев, столов и обрушившейся потолочной плитки. Когда я приехал, американские военные уже вывезли тела погибших, но все же мы дополнительно осмотрели руины на предмет человеческих останков. Было очевидно, что здание удручающе беззащитно, и я изложил свои выводы в кратком отчете для администрации генсека ООН. Судя по всему, там мало разбирались в тактике асимметричных боевых действий и терроризма, а также считали, что нейтральный статус служит гарантией безопасности ее сотрудников, и не придавали должного значения неприязни населения из‑за губительных последствий санкций, введенных Совбезом ООН еще за 10 лет до англо‑американской интервенции.

Мой отчет не понадобился: вскоре после теракта ООН покинула страну. Погибли 22 сотрудника организации, в том числе Сержиу ди Меллу, руководитель его аппарата и несколько видных специалистов по гуманитарной деятельности. Случаи массовой гибели людей могут оказывать серьезное влияние на политические решения. Потери сил войск специального назначения США в Могадишо ускорили принятие руководством США решения о выводе американских войск из Сомали, а теракт против представительства ООН в Ираке заставил эту организацию покинуть страну на несколько лет.

Тела погибших сотрудников ООН были перевезены в сборный пункт похоронной службы американской армии в международном аэропорту Багдада, откуда отправляли на родину покойных американских военных. Таким образом, их идентификация оказалась в ведении Службы судебно‑медицинских экспертиз армии США. Оспаривать это было бессмысленно, хотя изначально мы и хотели вывезти тела в Иорданию и работать там. В сотрудничестве с военными мы приступили к идентификационным процедурам, начав со сбора документов и образцов ДНК родственников. В это время к нам обратилась семья одной из погибших с просьбой совершить обряд омовения ее тела в мечети – того требовала мусульманская традиция, – однако сделать это было не так просто, как могло показаться. Багдад находился на пороге полномасштабного восстания против оккупантов. Американские военные, сотрудники гуманитарных миссий и иностранные дипломаты ежедневно становились жертвами нападений боевиков. Иногда американских солдат просто расстреливали в упор на улице средь бела дня. С каждым днем нападения становились все более дерзкими.

Тем не менее нужно было сделать все возможное, чтобы удовлетворить просьбу родственников покойной. Мы попросили местных сотрудников ООН найти подходящую суннитскую мечеть. Совершить омовение пострадавших при взрыве останков покойной было невозможно, зато можно было помолиться над ее гробом и сделать фотографии для родственников. Мечеть находилась в одном из самых опасных районов города, где группы суннитских повстанцев уже неоднократно нападали на американские войска, но нам сказали, что имам гарантирует безопасность и с пониманием относится к нашим действиям. Гроб сопровождали мы с моей сотрудницей и водитель‑иракец.

Неожиданно в мечеть приехал находившийся в то время в Багдаде координатор ООН по вопросам безопасности Тан Мят. Он хотел почтить память покойной. Желание вполне понятное, но его сопровождала большая группа вооруженных до зубов охранников – на это имам согласия не давал. Мне пришлось объяснить это господину Мяту, равно как и то, что официальные кортежи часто становятся мишенями иракских боевиков. Мы постарались закончить как можно быстрее и уехали. К счастью, обошлось без происшествий. Впоследствии Мята освободили от должности по результатам внутренней проверки.

Еще одной проблемой было то, что еще до прибытия армейского судмедэксперта американские военные передали тела всех погибших граждан Ирака местным властям. Мы просили не делать этого, объясняя, что эти люди погибли на территории ООН. Кроме того, нам было необходимо убедиться, что передача тел родственникам будет проведена правильно. Однако знакомый мне еще по временам обучения похоронных команд полковник счел, что ему виднее. Наверное, я был неважным учителем.

Наш центр помощи родным и близким развернули в Аммане, столице соседней Иордании. В Ираке было слишком опасно, кроме того, там отсутствовали возможности для бальзамирования тел перед репатриацией. Мы договорились, что свидетельства о смерти и документы, удостоверяющие личности, выдаст армейский судмедэксперт. В то время ООН не брала у своих сотрудников ни образцы ДНК, ни отпечатки пальцев, ни слепки зубов. Отсутствовала даже подробная информация об их ближайших родственниках. Делать все это мы настоятельно рекомендуем любым организациям, направляющим своих сотрудников в длительные командировки в опасные регионы.

У нас возникли трудности с документальным подтверждением личности одной женщины. Понятно, что в этой связи военный судмедэксперт не хотел отдавать ее тело, но мы понимали также и политическую значимость этих событий. В данном случае родственники этой женщины организовали протест – и сделали это ровно тогда, когда мы оправляли военный борт с телами уже идентифицированных погибших в Амман для бальзамирования и последующей репатриации. Это были граждане шестнадцати стран. Во время погрузки тел в самолет сотрудник Госдепа сообщил мне, что вылет придется задержать, поскольку воздушное пространство Иордании закрыто. Я сделал несколько звонков. Оказалось, что из‑за протестов родственников король Иордании распорядился не давать нашему самолету разрешения на посадку, если на его борту не будет останков этой женщины. Я переговорил с иорданскими чиновниками и спросил, устроит ли их получение тела без свидетельства о смерти, и смогут ли они провести идентификацию своими силами. Они были согласны. Тогда я поинтересовался у Службы военных судмедэкспертов, выдадут ли они тело, исходя из этих договоренностей. Мы были достаточно уверены, что правильно установили личность погибшей, ведь среди жертв было очень немного женщин, а принадлежность остальных останков была точно установлена – вывод можно было сделать хотя бы методом исключения. Мы подготовили ее тело и погрузили его в самолет. Тогда борту разрешили взлет и, что еще важнее, посадку.

Для меня это была не последняя командировка в Багдад. На следующий год я вернулся туда по просьбе Временной коалиционной администрации (ВКА) – по сути, американских оккупационных властей. Мне предложили изучить возможность раскопок заброшенных массовых захоронений, тема которых продолжала меня беспокоить. Я осмотрел несколько этих мест, в том числе на севере страны в полуавтономном Курдистане, где хотели эксгумировать и перезахоронить останки сотен жертв применения Саддамом химического оружия в конце 1980‑х годов.

Задачи, поставленные коалиционными силами и курдами, были трудными в материально‑техническом отношении. Я объяснил курдам, что остаточный иприт мог сохраниться в одежде погибших и потребуется ряд пробных эксгумаций, чтобы определить, насколько это опасно. В армии я потратил много времени на разработку алгоритма работы с химически зараженными человеческими останками. Это возможно, хоть и занимает много времени и требует значительных технических ресурсов, и потому я обещал поставить этот вопрос перед ВКА. Курды перенесли огромное количество страданий. Теперь, когда у них появилась возможность быть услышанными и войти в состав правительства, они хотели установить памятники жертвам – как для увековечения их памяти, так и в назидание потомкам.

В дальнейшем я осмотрел еще несколько мест массовых захоронений и даже вылетал на встречу с главой ВКА Полом Бремером, которую, впрочем, в последний момент отменили. Вскоре стало очевидно, что американским властям в Багдаде эксгумированные тела нужны только в качестве вещественных доказательств на предстоящем суде над Саддамом Хусейном. В этом был определенный смысл, но было бы гораздо полезнее попробовать сделать то же, что и в Боснии. Налицо была возможность использовать балканский опыт и вернуть родным и близким тела из массовых захоронений. Население Ирака наверняка оценило бы по достоинству усилия Соединенных Штатов в этом направлении, что помогло бы предотвратить зарождение повстанческого движения и исцелить раны одной конкретной семьи. В одном из массовых захоронений покоились останки родственников молодого шиитского лидера Муктады ас-Садра, зверски убитых Саддамом. Тем летом он создавал свое ополчение, «Армию Махди», которое на протяжении многих лет сражалось с американскими и британскими войсками в Ираке. Уверен, что все сложилось бы иначе, если бы его семье вернули останки погибших близких. Найти их было возможно, ведь военная коалиция располагала картами всех массовых захоронений.

Для меня не имело значения, кому поручат эту работу, но выполнить ее было необходимо. Поэтому я тратил на нее собственные время и деньги. Я даже заручился поддержкой моего старого знакомого Чарли Уилсона, бывшего конгрессмена от штата Техас, который получил известность после того, как в начале 1980‑х годов организовал поставки оружия афганским моджахедам, сражавшимся с советскими войсками. Увы, интереса к моей инициативе никто не проявил. Эта война все больше не походила на стремительную победоносную операцию. В 2004 году американский наместник Пол Бремер передал власть наспех сколоченному иракскому правительству, велел ему провести свободные честные выборы и улетел на родину.

Очень скоро к старым массовым захоронениям стали добавляться новые. Ирак погрузился в пучину кровавой гражданской войны, оказавшей пагубное влияние практически на весь Ближневосточный регион.

В то же время Босния стала достаточно стабильным государством. Я не могу утверждать, что это произошло исключительно благодаря эксгумации массовых захоронений и передаче тел покойных их близким. Мир или войну в стране определяют десятки различных факторов. Но я считаю, что важнейшее значение имеет знание и понимание истории, включая ее самые мрачные страницы. Ничто не доставляет столько же боли и тоски, как неизвестность. Она ужасна. Это бесконечные эмоциональные качели. В какие‑то дни человек преисполнен надежд на то, что его близкий вот‑вот появится на пороге – и это, хоть и редко, случается (можно вспомнить о Стивене Стэйнере, похищенном в семилетнем возрасте в 1972 году и сумевшем сбежать и вернуться домой через восемь лет). В другие дни он погружается в отчаяние и страдает от чувства вины за утрату надежд и желание вернуться к обычной жизни. Так бывает со многими родственниками пропавших без вести. Эта пытка не имеет ни религии, ни национальности.

А теперь представьте себе незаживающую рану на теле страны, где эту боль испытывают десятки тысяч семей. В таком состоянии сложно перейти к какой бы то ни было мирной послевоенной жизни. Найти покойных, вернуть им имена и упокоить с миром – все это хотя бы отчасти помогло стабилизировать обстановку на Балканах. А Ирак пришел к еще более глубокому упадку.