Я не всегда занимался только обнаружением и перевозкой тел погибших. Мне доводилось еще и прятать их.

Помимо многих других вещей, мне постоянно не давало покоя большое количество неопознанных тел, равно как и пропавших без вести. Отчасти эта проблема связана с недостаточной профессиональной подготовкой сотрудников экстренных служб. Часто огромное количество информации несут тела погибших и места, где их обнаруживают, но, как и при изучении иностранного языка, понимание этой информации требует знаний и практического опыта. Большое значение имеют нюансы и разного рода мелочи, и во многих случаях требуется также твердая решимость исследовать их все.

Когда я учился на факультете криминологии, появилась первая информация о работе отдела поведенческого анализа ФБР по разоблачению серийных убийц. Стараясь получить представление о деталях и мотивах убийств, его сотрудники во многом опирались на результаты изучения места преступления и тел жертв. Я считаю важным, что сейчас имеются возможности для обучения сотрудников экстренных служб до начала практической работы. К сожалению, такие возможности ограничены, и это дает о себе знать.

Мне доводилось обучать работников правоохранительных органов способам поиска и извлечения замаскированных тел, как правило жертв убийств. Я использовал самые настоящие тела людей, которые соглашались предоставить свои бренные останки для научных целей, и прятал их так же, как это делает большинство убийц, – в неглубокой могиле и обычно целиком, потому что расчленение трупа с последующей транспортировкой к месту захоронения – крайне трудоемкое и хлопотное занятие. К тому же по опыту я знаю, что убийцы обычно не слишком трудолюбивы. Зато у них есть характерные особенности и устоявшиеся модели поведения – достаточно просто присмотреться.

Хорошо, что в наши дни существуют «фермы трупов» – научно‑исследовательские учреждения, где изучают процесс разложения человеческого тела в различных условиях. Некоторые считают это чудовищным или даже кощунственным, но такие учреждения играют важную роль в развитии судебно‑медицинской экспертизы. Благодаря им судмедэксперты получили возможность устанавливать точное время наступления смерти (важнейший элемент стратегии обвинения или защиты в судебном процессе) путем исследования выделения газов трупными бактериями или стадий развития личинок падальных мух в разлагающейся плоти. Изучая точный состав химикатов, испускаемых подвергнувшимися гниению телами, ученые помогают полиции устанавливать личности пропавших без вести. Когда я начинал работать в этой области, существовало только одно такое учреждение. Сегодня по всему миру их около десятка. Проблема, однако, состоит в том, что при всей пользе, которую приносит деятельность этих научно‑исследовательских учреждений, посещают их лишь очень немногие сотрудники правоохранительных органов. Полагаю, было бы крайне полезно, если бы правоохранители проходили там курсы практических занятий. Впервые увидеть мертвое человеческое тело, особенно разложившееся или изуродованное, может оказаться трудным испытанием. Шокирующий вид тела, запах и звуки могут отвлекать, из‑за чего человек упускает из виду ключевые составляющие или детали места преступления. Рассматривать мертвое тело – непривычное занятие, тем более когда оно находится в состоянии, с которым имеем дело мы, поэтому люди часто замирают и теряются, не понимая, что им делать. Кому‑то делается дурно, кто‑то ретируется. Однако при неоднократных повторениях этого опыта шок постепенно проходит. Следует сказать, что даже в первый раз – с учетом контролируемой среды и необходимой поддержки – людей можно подготовить, что позволит им справляться с подобными ситуациями в будущем. Мне кажется, что это настолько трудно потому, что люди видят себе подобных и часто представляют на их месте себя или своих знакомых.

Иногда при организации новой «фермы трупов» меня просят написать рекомендательное письмо, чтобы заручиться поддержкой местных властей, которые могут испытывать опасения в связи со спецификой такого научно‑исследовательского учреждения.

«Фермы трупов» имеют увлекательную историю происхождения. Самая первая была создана в 1972 году, после того как криминалисту‑антропологу Биллу Блассу из штата Теннесси поручили проверить могилу офицера времен Гражданской войны. Полицейские заметили, что могила кажется поврежденной, а тело внутри выглядит подозрительно розовым и хорошо сохранившимся. Они подумали, что убийца мог сбросить тело жертвы в захоронение вековой давности, однако анализ зубов трупа и одежды показал, что это действительно подполковник Уильям Шай – его тело сохранилось настолько хорошо из‑за герметичного железного гроба и искусного бальзамирования. Стало очевидно, что нужны дополнительные исследования процесса посмертного разложения в различных условиях, для чего и было создано самое первое научно‑исследовательское учреждение такого профиля. За годы работы я убедился в том, насколько это было необходимо. Как‑то раз я проводил учебные занятия и после них разговорился с одним детективом. Он показал мне несколько фото и поинтересовался моим мнением о них. На снимках было сильно поврежденное тело, найденное в горах Северной Калифорнии. Считалось, что это жертва нападения медведя. Я был согласен с тем, что этими останками питались, но в то же время заметил, что заметные следы удавки на фото указывают на участие человека. В жизни не видел, чтобы животное душило человека с помощью подручных материалов.

Мне понятно неприятие, с которым относятся к использованию трупов для целей науки и профессиональной подготовки, но это важный инструмент обучения и будущих врачей, и будущих криминалистов. С точки зрения физических реакций в распознавании лиц участвуют те же нейронные системы, что и в проработке травмирующих воспоминаний. Поэтому мы не рекомендуем и не используем визуальное опознание в качестве средства судебно‑медицинской идентификации. Мне часто приходится объяснять и доказывать, что это не имеет смысла. То есть, когда люди видят тело, которое нужно идентифицировать или связать с определенным событием, это может травмировать, а травма способна нарушать процесс обработки контекстуальной информации. И люди ошибаются.

Собрать информацию о том, как человек умер, практически так же важно, как найти его тело. Людям нужно знать, что произошло, и им нужна правда. Налицо существенная разница в процессе переживания утраты между семьями, не имеющими точной информации о том, что случилось с их покойным близким, и семьями, которые такую информацию получили. Иначе говоря, неопределенность переносится значительно тяжелее. Человек просто бесследно исчез, и никакой информации по нему нет. Представьте, каково это, когда утром член семьи ушел на работу и так и не вернулся? Вам говорят, что что‑то произошло, но не более того. Ужасно, когда вопросов намного больше, чем ответов. Обычно в таких случаях воображение рисует куда более страшные картины по сравнению с тем, что случилось на самом деле.

Нам потребовалось не так много времени, чтобы поделиться с новозеландским правительством соображениями относительно участия родственников и того, чем это все может обернуться, после новости об их желании вернуться в шахту Пайк-Ривер для поиска тел погибших шахтеров. В ноябре 2010 года в этой шахте произошел мощный взрыв метана. Пропавшими без вести и убитыми числились 29 шахтеров, не в последнюю очередь потому, что в следующие недели в шахте произошло еще три взрыва. Но абсолютной уверенности в этом не было, потому что никто не мог добраться до участка шахты, в котором они работали. Почти через десятилетие власти приступили к новой поисковой операции. Несмотря на разговоры о том, что извлечение тел шахтеров могло оказаться невозможным, их семьи не могли с этим смириться. В рамках своей избирательной кампании 2017 года лейбористы пообещали создать государственное агентство поисковых работ в Пайк-Ривер с задачей изучения возможности и разработки плана возвращения в шахту. К сожалению, это уже не будет похоже на счастливое спасение тридцати трех чилийских шахтеров из Сан-Хосе, которое имело место всего за три месяца до взрыва в Пайк-Ривер.

Тем не менее я был озабочен тем, что будет с родственниками, если поисковая группа установит, что кто‑то из шахтеров остался в живых после первых взрывов. Вдруг им удалось найти себе какое‑то убежище, как их чилийским коллегам? Что будет, если эти работы возглавит не слишком опытный специалист, который решит, что родственникам будет чересчур тяжело узнать об этом? В такого рода ситуациях все, что будет обнаружено, должно быть представлено родственникам с абсолютной честностью. Поскольку всем родственникам нужно знать, выжили ли шахтеры при взрывах, умерли ли медленной смертью или погибли сразу, их следует проинформировать в первую очередь – до того как это станет известно политикам, прессе и общественности. Именно поэтому необходимо иметь высокопрофессиональную команду, свободную от политических влияний. Тем самым я не пытаюсь намекнуть, что в Новой Зеландии возможно политическое вмешательство. Я высоко ценю правительство и народ этой страны. Я всего лишь говорю о том, что порой происходит в мире. Просто поразительно, насколько часто родственники не получают правдивую информацию только потому, что не имеют возможности поговорить с людьми, участвующими в поисковых работах.

Примерно через два года после эвакуации тел людей, погибших в авиакатастрофе вместе с министром торговли Роном Брауном, мне позвонил главный судмедэксперт вооруженных сил (AFME). Я уже не находился в Форт-Ли и не командовал 54‑й ротой: меня перевели на новое место службы в Калифорнии. К главному армейскому судмедэксперту обратились родители молодой женщины, погибшей в той авиакатастрофе. Исходя из места обнаружения ее тела, они посчитали, что она выжила в аварии, поползла за помощью и умерла под кустом в нескольких сотнях ярдов от обломков самолета. Я мог понять их, ведь они не были на месте катастрофы. Они жили с этой болезненной мыслью больше двух лет. Один человек тогда действительно выжил, но вскоре скончался от полученных ранений в больнице. В подобных случаях я все равно считаю, что человек погиб в авиакатастрофе, просто не одновременно со всеми остальными. Травмы бывают несовместимыми с жизнью, а некоторые люди сопротивляются смерти дольше других.

В рамках эвакуационных работ мы составили карту местности с расстояниями, высотами и т. п. Плана рассадки в самолете у нас не было, но зато мы хорошо знали зону проведения поисковой операции. Как указывалось выше, самолет врезался в гору и развалился, усеяв обломками склон горы с небольшими впадинами и пригорками. Ударной силой кресла и тела разбросало вперед по отношению к точке удара самолета о гору, как мы и предвидели. Эту молодую женщину нашли там, куда ее бренные останки доставила гравитация. Я позвонил ее родителям и пошагово объяснил им ход поисковой операции на основании своих записей и отчета, предоставленного командованию вооруженных сил. Родители оказались прекрасными людьми. Подобно многим другим, они принимали активное участие в работе общественных объединений, выступавших как за совершенствование мер безопасности полетов, так и за распространение установленных законом мер помощи на семьи тех, кто погиб в катастрофах воздушных судов, находившихся в государственной собственности. И все же меня угнетала мысль о том, что я мог бы гораздо раньше ответить на их вопросы, тем самым немного облегчив их страдания.

Обрести пропавшее тело близкого человека – значит со всей определенностью ответить на один из важнейших жизненных вопросов: «Действительно ли любимый человек ушел навсегда?» Ответ может не нравиться, но, по крайней мере, он есть, а значит, можно начинать осмысливать его. В отсутствие же тела появляются слабые надежды и сомнения, которые могут быть мучительнее всего на свете.

Помимо случаев массовой гибели людей и отдельных пропавших без вести, есть еще погибшие в войнах и региональных конфликтах прошлого. Мы живем в эпоху прорывных изменений в технологиях, и идентификация по ДНК остается самой востребованной из них. Как мы убедились на примере Сидни Лесли Гордона, в наши дни криминалистика способна проникать в далекое прошлое с целью установления личностей погибших. Есть надежда, что в войнах больше не будет неизвестных солдат. Впрочем, оказывается, что некоторые неизвестные солдаты прошлого на самом деле уже обрели лицо и имя.

Примерно 7 700 американских солдат по‑прежнему числятся пропавшими без вести после корейской войны, которая началась в 1950‑м и закончилась тремя годами позже. Некоторых из них удалось вернуть на родину в результате непродолжительного потепления в отношениях между США и Северной Кореей. Это то, что на протяжении многих лет старалось осуществить командование сухопутных войск, возглавлявшее ту операцию. Единственным ограничивающим фактором является доступ к телам погибших. Лаборатория криминалистики Министерства обороны в Гонолулу, находящаяся в ведении Службы учета военнопленных и пропавших без вести, располагает образцами ДНК родственников 92 % погибших солдат. Корейская война происходила относительно недавно, что сделало возможным получение генетических материалов ближайших родственников (в основном детей). В противоположность этому в наличии есть только 4 % генетических материалов для работы по 72 000 военнослужащих, безвестно отсутствующих со времен Второй мировой войны.

После ее окончания военные потратили несколько лет на консолидацию временных кладбищ в более крупные и репатриацию идентифицированных останков по просьбам родственников. Сложнее было с теми, кого было невозможно идентифицировать, кто бесследно исчез в концентрационных лагерях или был казнен в плену.

Сегодня первым этапом возвращения тел погибших в конфликтах прошлого являются исследования, предшествующие любой плановой эвакуационной операции. Многие армии мира располагают обширными архивами дневников боевых действий, историй сражений и местонахождения потерь. Многие из этих материалов уже рассекречены, и, более того, получить к ним доступ не составляет труда. Государственные служащие, родственники и объединения ветеранов так и поступают. А потом возникают сложности.

В Соединенных Штатах вот уже много лет Минобороны – в лице своей лаборатории на Гавайях – обладает ничем не ограниченными полномочиями в решении вопросов об эвакуации останков погибших в конфликтах прошлого. Вне зависимости от данных исследований, представленных родственниками, военные в своей работе исходят из того, что эвакуация останков является их ответственностью. Думаю, что понимаю их в этом, и, более того, догадываюсь, какими мотивами они руководствуются. Для военных сама мысль о том, что можно не вернуть кого‑то домой, является кощунственной. Ответственность за своих людей вбита в голову каждого командира любого уровня. Когда я командовал ротой, в первую очередь я задавал вернувшимся с задания подчиненным вопрос о количестве личного состава в строю. Тот же вопрос я задаю моим сотрудникам и сейчас. Поэтому, когда родственникам приходится заниматься вопросом репатриации останков, кое‑кому в Минобороны это может казаться недоработкой. Впрочем, для других все дело – в бюрократии и необходимости блюсти интересы сложившейся системы. Кроме того, существуют опасения выявления ошибок в ходе дополнительных эвакуаций, и это, скорее всего, главный фактор, влияющий на принятие решений. При этом Министерство обороны упускает из виду то, что, по моему собственному опыту, подобные ошибки люди сочтут допустимыми и даже в какой‑то мере ожидаемыми. Если учитывать тогдашний уровень технологий, количество погибших, которые были эвакуированы и похоронены после окончания Второй мировой войны, не может не поражать воображение. Но без ошибок не обошлось. И это были не просто отдельно взятые случаи, потому что ошибочная идентификация с высокой долей вероятности порождала другую ошибочную идентификацию. С чем людям по‑настоящему трудно смириться, так это с мыслью о том, что их игнорируют.

С точки зрения родственников, время безжалостно утекает, а они считают себя способными отчасти решить этот вопрос. К сожалению, родственники добивались успеха в основном в случаях, когда судились с американскими властями. Порой меня просят привести примеры того, что можно сделать. Скажем, совсем недавно меня попросили предоставить информацию родственникам семерых американских военнослужащих, погибших после японского вторжения на Филиппины в 1941 году. Казалось бы, с учетом известности этих людей – один был первым солдатом, награжденным орденом Почета в ходе Второй мировой войны, другой – единственным американским генералом, казненным врагами, – идентификация их останков не должна была составить большого труда. Но нет: считалось, что все семеро, включая одного выжившего в печально известном Батаанском марше смерти и затем погибшего в лагере военнопленных, похоронены в безымянных могилах Американского кладбища близ Манилы.

Родственники потратили многие годы на исследования, беседы с оставшимися в живых однополчанами и тщательное изучение армейских донесений о захоронениях, чтобы попытаться идентифицировать могилы, в которых, по их мнению, покоятся их близкие. Но на данный момент военные отказываются эксгумировать останки этих людей. Отчасти это связано с их прирожденным бюрократизмом, а отчасти – с тем, что ранее уже проводилась эксгумация одного из них, 23‑летнего лейтенанта Александра Найнинджера, и анализы останков не привели к однозначным результатам. В то же время, как мы знаем из примера с мальчиком с «Титаника», в прошлом анализы ДНК действительно могли давать нечеткие результаты, в то время как нынешние возможности тестов поражают.

По любым меркам, Найнинджер был настоящим героем. Он бросился на помощь подразделению, попавшему под массированный удар врага, и оборонял рубеж, пока не погиб под снайперским огнем японцев. Орденом Почета его наградили посмертно. Его гибель все еще тяжело переживает племянник, Джон Паттерсон, последний раз видевший Александра перед его отъездом на войну в 1942 году. «Он был моим героем, – сказал репортерам Паттерсон, ныне пожилой человек. – Мне было шесть, когда он погиб, и я помню реакцию мамы на известие о его смерти. У нее была самая настоящая истерика. На самом деле мне кажется, что она так и не оправилась от этого удара, потому что они были очень близки».

При всем благородстве принципа «своих не бросаем» в некоторых случаях он оборачивается гигантской неповоротливой бюрократической машиной, изначально не склонной к решениям, способным вызвать разногласия или породить ненужные проблемы. Это дело все еще рассматривается в судах.

Подобные случаи характерны далеко не только для Соединенных Штатов. Когда я спрашиваю людей, когда, по их мнению, было открыто последнее кладбище погибших во Второй мировой войне, мне навскидку называют 1950‑е или, самое позднее, 1970‑е годы. Последним по времени массовым погребением считается захоронение останков 1 837 солдат на немецкой части военно‑мемориального кладбища Россошки в окрестностях Волгограда. Другой подобный мемориал был открыт в начале 2000‑х годов близ Смоленска, где в 1941 году советские войска вели ожесточенные бои с нацистскими оккупантами. Установлены имена только половины из 30 тысяч похороненных там немецких военнослужащих. Спустя три года после падения Берлинской стены Народный союз Германии по уходу за военными могилами – в сотрудничестве с российскими властями – начал работу по поиску и идентификации останков соотечественников, погибших на Восточном фронте. С тех пор было обнаружено более 800 тысяч тел. Останки 70 тысяч солдат и офицеров вермахта будут захоронены на крупнейшем в Европе немецком военном кладбище в Духовщине в Смоленской области.

Германия наконец получила возможность достойно хоронить погибших соотечественников, поскольку поиски и эвакуация человеческих останков всегда были сопряжены с политическими и юридическими проблемами. Военная история бывает тяжелым бременем для страны, и политикам, безусловно, вредно прикасаться к ней слишком часто. Например, японский премьер Синдзо Абэ попал под шквал критики после того, как посетил храм Ясукуни, в котором поклоняются душам воинов, погибших за Японию и императора. В Китае этот храм считается символом агрессивного японского империализма, а его посещение официальными лицами Японии расценивается как возвращение милитаризма и оскорбление памяти миллионов жертв японской агрессии. По той же причине Япония лишь совсем недавно приступила к поискам тел своих солдат на полях сражений с американцами в Океании.

Еще одной причиной этих поисков, перезахоронений и установления имен погибших является научно‑технический прогресс. На фоне его достижений в области идентификации останков власти уже не могут позволить себе просто хоронить безымянные тела и оставлять безутешных родственников без возможности приходить на могилы своих близких.

Одним из самых ярких примеров является долгий посмертный путь лейтенанта американских ВВС Майкла Джона Бласси. В 1972 году 24‑летний Бласси вылетел на фронтовом бомбардировщике А-37 атаковать северовьетнамские войска, осадившие город Аньлок, находившийся под контролем южновьетнамских сил. При выполнении задания его самолет был сбит огнем средств ПВО и упал в местности, кишевшей солдатами противника. Через пять месяцев, когда контроль над этой местностью вновь перешел к Южному Вьетнаму, американская похоронная команда сумела отыскать останки Бласси. К тому времени они представляли собой всего несколько костей и обрывок парашюта.

Проблема в том, что в той же местности упал еще один американский самолет, поэтому останки отправили на Гавайи с припиской «считать Майклом Бласси». В официальных документах Центральной идентификационной лаборатории Вооруженных сил США они получили обозначение X-26.

После окончания войны в 1973 году конгресс одобрил выделение средств на увековечение памяти о погибших в боях в Юго-Восточной Азии. Проект мемориала предусматривал установку надгробия неизвестного солдата между монументами в память о павших во Второй мировой и корейской войнах на Национальной аллее в Вашингтоне.

На фоне прогресса, достигнутого в методах идентификации человеческих останков, найти неизвестного солдата оказалось непросто. И только в 1984 году, спустя 12 лет после гибели лейтенанта Бласси, было решено, что именно его останки торжественно провезут на лафете по улицам столицы, прежде чем похоронить под звуки артиллерийского салюта из 21 орудия. Гроб с его прахом пересек Тихий океан в вертолетном ангаре фрегата ВМС «Брютон». На протяжении всех семи дней пути гроб сопровождал почетный караул из моряков и морпехов. В подавляющем большинстве случаев прах неизвестных солдат сопровождает вооруженный почетный караул. Это своего рода символический общественный договор: человеку, отдавшему свою жизнь, обещают, что он никогда не будет один, а его могила никогда не будет осквернена.

Так лейтенант Бласси превратился в неизвестного героя вьетнамской войны, и это притом что военные догадывались, кто это. Но, как и в случае с мальчиком с «Титаника», определенные сомнения на этот счет сохранились. Пытливые журналисты отследили путь, проделанный этими останками из окрестностей Аньлока, и сообщили родным Бласси о возможном наличии у них имени. 13 мая 1998 года могила была вскрыта, а извлеченные из нее кости отправлены на анализ митохондриальной ДНК. Его результаты окончательно и бесповоротно подтвердили личность павшего воина. Спустя два месяца родственники похоронили останки лейтенанта Бласси в его родном Сент-Луисе. Так вьетнамская война осталась без неизвестного американского солдата.

С тех пор как Великобритания впервые назвала одного из девяти миллионов своих солдат, погибших и пропавших без вести в Первой мировой войне, неизвестным и упокоила его останки в Вестминстерском аббатстве, вплоть до Фолклендской войны это оставалось единственным случаем, когда павший британский военнослужащий вернулся домой с полей сражений. Солдат Соединенного Королевства хоронили поблизости от мест их гибели: в Бельгии, на севере Франции и на кладбищах, разбросанных по обширным театрам военных действий. Но это не означает, что они забыты или оставлены без попечения. Даже в наши дни, более чем столетие спустя после окончания Первой мировой войны, каждый вечер ровно в 8 часов дорожное движение у Мененских ворот в бельгийском городе Ипр останавливается, и горнисты играют вечернюю зо́рю. Эта церемония, существующая с 1928 года, не проводилась только в период нацистской оккупации во время Второй мировой войны. На внутренних стенах Мененских ворот размещены таблички с именами всех британских солдат Первой мировой войны, тела которых не были найдены и захоронены. Я был там несколько раз, и это очень трогательно. Иногда таблички с именами исчезают – это значит, что тело солдата нашли и идентифицировали. Ко многим табличкам возложены маленькие пластиковые красные маки с рукописными посланиями давно утраченным родственникам. Со временем британские власти поняли, что родные погибших хотели бы решать сами, оставлять ли им своих близких на полях сражений в дальних странах.

После Второй мировой войны вдова британского генерал‑полковника Орда Уингейта, погибшего в авиакатастрофе в Индии в 1944 году, просила лорда Маунтбеттена об эксгумации останков супруга для перезахоронения в семейном склепе на родине. Несмотря на то что оба служили в свое время в одном полку, лорд Маунтбеттен ответил, что в соответствии с установленным британским правительством порядком прах генерала Уингейта должен оставаться в Индии. Но по иронии судьбы праху Уингейта было суждено переехать дважды и в конечном итоге оказаться не на родине, а на Арлингтонском национальном кладбище в США. Он летел на самолете армейской авиации США с американским экипажем, и сразу после катастрофы местные жители похоронили тела в общей могиле. Впоследствии они говорили о том, что жертвы были изуродованы до неузнаваемости. В 1947 году британские власти переместили все тела в общую могилу на военном кладбище у индийского города Импхал. А в 1950 году в ходе поисковых работ, которые американские военные проводили по всему миру, все останки оттуда перевезли на Арлингтонское кладбище.