Для меня это выглядело как любая другая авиакатастрофа. Перед моими глазами не было ничего даже отдаленно напоминающего развалины самолета – только поле, усеянное мелкими обломками. Куски металла, ткани, теплоизоляции (обрывки теплоизоляции самолета есть всегда), порой человеческие останки. Все это соответствовало описанию происшествия: реактивный самолет на огромной скорости врезался в землю.

Видимые признаки причин гибели воздушного судна присутствуют не всегда, но зато всегда бывает понятно, в каком состоянии он упал. Мелкие фрагменты и глубокая воронка на поле близ Шэнксвилла указывали на то, что самолет рухнул на землю в неповрежденном виде. Более крупные обломки, рассеявшиеся на значительно большей площади, указывали бы на разрушение в воздухе или какой‑то взрыв. Возможно, вы помните, что после взрыва в самолете авиакомпании Pan Am над деревней Локерби на земле оказались практически целая кабина пилотов и носовая часть лайнера. Чтобы самолет рассыпался на мелкие части в воздухе, нужно прикрепить взрывные устройства по всей длине его фюзеляжа, а сделать это незаметно не сможет никакая террористическая ячейка.

Но это была далеко не самая обычная авиакатастрофа. Солнечным утром 11 сентября 2001 года четверо террористов «Аль-Каиды»[21] захватили самолет «Боинг-757» авиакомпании United Airlines, выполнявший регулярный рейс 93 по маршруту Ньюарк – Сан-Франциско. Это произошло вскоре после взлета воздушного судна. Проявив беспримерное мужество, пассажиры ворвались в кабину пилотов, чтобы перехватить управление воздушным судном или хотя бы помешать террористам направить его на вашингтонский Капитолий. Находившийся в бункере Белого дома вице‑президент Дик Чейни уже разрешил военным сбить этот самолет на подлете к Вашингтону. Во время борьбы за контроль над самолетом рейс 93 свалился в пике и врезался в землю неподалеку от Шэнксвилла в штате Пенсильвания. Погибли все, кто был на борту.

Узнав о том, что первый самолет врезался в здание Всемирного торгового центра на Манхэттене, я поспешил на работу и вернулся домой почти через месяц, помотавшись между Пентагоном, Шэнксвиллом и Нью-Йорком. Утром 11 сентября я только‑только вывел свой джип из гаража, чтобы отправиться в офис, как из дома выбежала жена и сказала, что частный самолет столкнулся со зданием Всемирного торгового центра. Большинству людей это показалось нелепой случайностью, но я, поскольку авиакатастрофы являются важной частью моей деятельности, знал о существовании подобных прецедентов. В последние дни Второй мировой войны бомбардировщик В-25, перевозивший группу военнослужащих, врезался в небоскреб Эмпайр‑стейт‑билдинг при заходе на посадку в аэропорту Ла-Гуардия в условиях низкой облачности. Погибли три человека на борту самолета и одиннадцать находившихся в здании. По дороге на работу я услышал по радио, что это частный самолет, но затем мне начали звонить мои знакомые из Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям (FEMA) и Министерства обороны. Меня известили, что это была не случайность – самолет был рейсовым, и есть вероятность, что последуют и другие крушения.

К моменту моего появления в офисе еще один самолет врезался в другую башню Всемирного торгового центра, и стало ясно, что наша жизнь круто изменилась. Я не отходил от телефона, разговаривая с федеральными чиновниками, региональными судмедэкспертами и сотрудниками нашей компании, которые могли прибыть к местам катастроф. В то время я был главным операционным директором «Кеньон». Генеральный был в командировке в Мексике. И, так как он застрял там, его обязанности выполнял я. На тот момент в стране было только два полностью оснащенных мобильных морга – у FEMA и у нас (даже в наши дни их всего лишь три: у FEMA появился еще один). Все внутренние авиаперевозки были приостановлены, но в FEMA предложили выслать за моими людьми в Хьюстон один из немногих самолетов, которым было по‑прежнему разрешено летать. Их морг отправился в Нью-Йорк, где, по первоначальным оценкам, количество погибших составляло около десяти тысяч человек. Они хотели отправить нашу команду в Вашингтон самолетом, но, поскольку мы не занимаемся спасательными работами и поисками выживших, а погрузить два авторефрижератора в самолет затруднительно, мы сказали, что поедем своим ходом и прибудем на место не позднее чем через двадцать четыре часа. Во второй половине дня мы собрали свое оборудование и выстроились автоколонной. Прямо перед отъездом я заскочил домой, чтобы повидаться с дочкой. Было понятно, что вернусь я не скоро, и мне захотелось пообещать ей, что все будет хорошо. Вечером того же дня наша автоколонна в составе мобильного морга и нескольких черных джипов отправилась к Пентагону. В прошлом я неоднократно бывал в этом здании, где до сих пор работали некоторые мои бывшие коллеги.

Поездка заняла более двадцати часов. Время от времени мы останавливались заправиться и перекусить, и нам всегда предлагали оплатить наш счет (но всякий раз я вежливо отказывался). Люди понимали, что небольшая колонна во главе с черными джипами может ехать по пустым ночным дорогам только к месту какой‑то из трех катастроф. Таким нехитрым способом они хотели почувствовать себя причастными, преодолеть ощущение беспомощности и смятения. По дороге я постоянно говорил по сотовому, стараясь заранее разобраться в хаосе, который охватил подвергшуюся дерзкому нападению государственную систему. По счастью, я лично знал и главного судмедэксперта штата Вирджиния, и главного судмедэксперта вооруженных сил. Судмедэкспертом штата была доктор Марселла Фиерро, послужившая прообразом доктора Кей Скарпетта из детективных романов Патрисии Корнуэлл. Марселла считала, что погибшими из Пентагона будет заниматься ее служба, поскольку здание находится на территории штата Вирджиния. Тем не менее, зная, что оно относится к федеральной собственности, я обсудил это с судмедэкспертом вооруженных сил, и тот заявил, что проблемой будет заниматься Министерство обороны. Мне стало понятно, что чиновники штата и федеральных органов власти не взаимодействуют друг с другом. Впрочем, в чрезвычайных ситуациях это не редкость.

Я перезвонил Марселле и сказал, что она может дать своим людям отбой, если они не понадобятся. Положение независимого подрядчика с обширным кругом знакомств дает определенные преимущества. Ты знаешь всех нужных людей и не скован бюрократическими процедурами государственной организации. К моменту прибытия в Вашингтон нам тоже изменили первоначальные инструкции, и теперь нам требовалось срочно доставить мобильный морг в Шэнксвилл.

Работы в Шэнксвилле возглавлял окружной коронер Уолли Миллер. Ему помогали оперативные бригады похоронной службы катастроф (DMORT) при Министерстве здравоохранения и социального обеспечения США, а мы осуществляли техническую и логистическую поддержку. DMORT были созданы в 1995 году, сразу после теракта в Оклахома‑Сити. Человеком, стоявшим за их созданием и успешным функционированием на первых этапах работы, был Том Шепердсон, начальник похоронной службы из Нью-Йорка. Мы познакомились в Оклахоме и сперва не поладили, но впоследствии стали близкими друзьями. Я считаю, что он сделал для нашей страны очень многое, но, к сожалению, многое и не успел: он безвременно скончался от сердечного приступа в 2003 году. Мне его ужасно не хватает. По характеру деятельности и используемому оборудованию DMORT похожи на «Кеньон» и во многом опираются на наши наработки. Расследованием, конечно же, занималось ФБР при поддержке Национального совета по транспортной безопасности США (NTSB). Как и всегда, на месте работала целая куча аббревиатур! Не жалея времени, я обеспечивал людей всем необходимым и старался помогать Уолли и работникам ФБР опытом, почерпнутым из прошлых чрезвычайных происшествий.

Я пробыл в Шэнксвилле всего пару дней, когда меня вызвали в Нью-Йорк. К тому времени стал очевиден реальный масштаб нападения на Соединенные Штаты, и вся страна была в шоке. Меня попросили приехать на руины Всемирного торгового центра, которые все называли Граунд-Зиро[22]. Я добрался туда к ночи. Взору предстала зловещая картина города, застигнутого врасплох: на столиках все еще стояли недопитые стаканы апельсинового сока и тарелки с едой, на спинках стульев так и остались висеть пиджаки – при виде рушившихся башен люди вскакивали на ноги и спасались бегством. Мне было не впервой проходить по современному городу, больше похожему на город‑призрак. И, к сожалению, этот раз был не последним.

Компании, чьи офисы располагались в ВТЦ, потеряли тысячи сотрудников и понимали, что им необходимо решить проблемы, связанные с огромным количеством потрясенных людей, лишившихся своих близких.

Мы старались справиться сразу с несколькими задачами. Самой крупной из них была организация центра оказания помощи родственникам для компании, потерявшей несколько сотен своих сотрудников. Кроме того, мы предоставили услуги кол‑центра и группу по работе с родственниками Департаменту пожарной охраны Нью-Йорка, потерявшему немало своих бойцов, в том числе одного командира батальона. С одним из героически погибших 11 сентября пожарных я был знаком со времен трагедии в Оклахома‑Сити, где он добровольно участвовал в поисково‑спасательных работах. Во время этой операции я отвечал на огромное количество вопросов и не жалел времени на разъяснение порядка нашей работы и направляющие действия. Иногда мне звонили и сообщали о гибели моих знакомых по армии или по аварийно‑спасательным операциям.

Многие крупные компании спешно организовывали кол‑центры или поручали сотрудникам бегать по больницам в поисках раненых либо пропавших без вести коллег. Поскольку «Кеньон» занимается этим профессионально, у нас уже были развернуты кол‑центры с операторами, подготовленными для такой работы. В данном случае большинство родственников жертв жили на территории Нью‑Йоркской агломерации, поэтому нашей основной задачей было предоставить им релевантную информацию, позволяющую начать осмысление случившегося и понять, чего можно ожидать. На организованные нами брифинги мы приглашали людей из городского бюро судмедэкспертиз, которые рассказывали родственникам погибших о том, в каком состоянии могут быть тела их близких, и инженеров‑строителей, объяснявших физические причины обрушения башен‑близнецов. Когда начали приезжать иногородние родственники погибших (либо на своих машинах, либо с возобновлением авиасообщения), мы находили им места в гостиницах и привлекали к участию в наших регулярных брифингах, чтобы по мере угасания шока они получали ясное представление о том, что ждет их впереди. Руководителям компаний я пошагово разъяснял сроки запросов свидетельств о смерти, сроки прекращения выплат заработной платы и значение этих действий для родственников погибших, которые в отсутствие останков могут не считать своих близких умершими. Все это бывает достаточно сложным процессом. При виде руин логика подсказывает, что уцелевших уже не найдут, а с получением свидетельства о смерти можно будет заняться страховыми выплатами. Но многие родственники руководствуются не логикой, а эмоциями, ведь свидетельство о смерти и страховые выплаты означают, что близкого человека объявили мертвым даже в отсутствие его тела.

В числе понесших наибольший урон компаний была финансовая консультационная фирма Cantor Fitzgerald, с которой мы не работали. Ее генеральный директор Говард Лютник потерял родного брата и 658 сотрудников. Фирма допускала прием на работу родственников своих сотрудников, и некоторые семьи лишились сразу нескольких своих близких. Офис фирмы располагался на 101–105 этажах Северной башни ВТЦ, прямо над зоной удара захваченного самолета. Погибли все сотрудники, находившиеся в тот день на работе. Сам Лютник избежал верной смерти только потому, что отвозил своего пятилетнего сына в его первый в жизни детский сад. Лишившаяся двух третей персонала и любых возможностей работы на рынке фирма оказалась на грани разорения. Для ее спасения Лютнику пришлось сделать трудный выбор. Выступая по национальному телевидению, он, захлебываясь от рыданий, сказал, что во избежание банкротства фирмы прекращает выплаты зарплат погибшим сотрудникам, но обязуется в течение пяти лет распределять 25 процентов будущих прибылей в пользу родственников жертв и обеспечивать их медицинскими страховками. В общей сложности это составляло примерно 100 тысяч долларов на семью в год. Этот шаг вызвал глубокое возмущение среди родственников погибших. Лютник не учел, что таким образом он, по сути дела, говорит, что все погибли, а он будет жить дальше. На тот момент не все родственники были готовы к этому. Откровенно говоря, он мог бы найти лучший способ объявить о своем решении. Овдовевшая мать троих детей Сьюзан Сливак гневно высказалась в программе новостей ABC: «Не Говарду Лютнику объявлять мне, что мой муж мертв. Это не то, о чем я хотела бы узнать, да еще из телевизора». Не думаю, что Говард Лютник хотел причинить кому‑либо боль, скорее наоборот, и полагаю, он был шокирован такой реакцией.

При этом выводы, сделанные из практики работы, могут дорого обойтись и родственникам погибших, и тем, кто к ним пришел. Уроки, извлеченные авиакомпанией Malaysia Airlines после гибели рейса MH370, стали результатом страданий родных и близких жертв. Нужно было объяснить родственникам, что свидетельства о смерти будут выданы тем, кто этого захочет, но это не означает окончания поисково‑спасательной операции. Для некоторых родственников, и даже для большинства из них, это действительно бывает возможностью приступить к осознанию потери и переходу к новой жизни. Но выбор должен быть за ними.

Я вернулся в Техас к своим близким почти через месяц после отъезда. Но не прошло и недели, как среди ночи меня разбудил телефонный звонок. В Италии произошла самая разрушительная авиакатастрофа в истории этой страны. В густом тумане самолет авиакомпании Scandinavian Airlines со 110 пассажирами на борту столкнулся с легким бизнес‑джетом на взлетной полосе миланского аэропорта. Это произошло спустя несколько дней после начала американского вторжения в Афганистан, и первоначально существовали опасения, что это был очередной террористический акт. И все‑таки это было ЧП: диспетчеры разрешили лайнеру взлет, потому что пилоты бизнес‑джета сообщили, что они уже в конце взлетной полосы, хотя на самом деле были в середине. Так что мне опять пришлось уехать. Остаток 2001 года я провел в разъездах между Италией и Нью-Йорком с краткими передышками дома.

Из‑за частых командировок по работе я старался ежегодно устраивать путешествие папы с дочкой. Жена не любила путешествия, поэтому не присоединялась к нам. Мы с дочкой побывали на Аляске и на сафари в Африке, а также объездили всю Европу. Но это не были чисто развлекательные поездки. Мы заезжали и в такие места, как Музей апартеида и нацистские лагеря смерти, чтобы дочка своими глазами увидела то, чему ее учили в школе. Я хотел, чтобы она усвоила, насколько нам повезло по сравнению со многими другими, и поняла, как становятся возможны такие ужасы. А главное, я хотел, чтобы она поняла: такое может повториться, если мы это позволим. В апреле 2002 года я сделал редкую для себя одиночную паузу и отправился в Непал для восхождения к базовому лагерю альпинистов на Эвересте. Он расположен на высоте 5 600 метров над уровнем моря. В 2002 году этот лагерь почти пустовал из‑за убийства членов королевской семьи в 2001 году[23] и продолжительной гражданской войны. К несчастью, уже на подходе к базовому лагерю меня одолела горная болезнь – пришлось приступить к спуску. Поскольку я действительно всегда остаюсь на связи, у меня был с собой спутниковый телефон. И естественно, однажды вечером он зазвонил.

11 сентября 2001 года в Нью-Йорке погибли почти три тысячи человек, и главный судмедэксперт города доктор Хирш пообещал идентифицировать всех, кого только можно, не считаясь со временем и с материальными издержками.

Первой проблемой в реализации этого намерения стало сохранение останков погибших в подходящих условиях, которые не будут препятствовать любым нынешним или будущим анализам ДНК. Предполагалось поместить их в мемориальном комплексе, который планировали построить на месте совершения терактов, скрыв от широкой публики, но с возможностью доступа к ним родственников, и поэтому было необходимо законсервировать тела, а не замораживать их. Судмедэксперт попросил о встрече. Я оперативно поменял авиабилеты и, вместо того чтобы лететь домой, отправился прямиком в Нью-Йорк. Путешествовать налегке для меня непозволительная роскошь. Вне зависимости от того, куда и зачем я еду, у меня всегда при себе костюм и все необходимое для работы.

Вместе со специалистами Бюро судебно‑медицинской экспертизы (OCME) мы разработали план консервации человеческих останков без применения химикатов. Он предусматривал удаление всех жидкостей, в которых могут размножаться бактерии, с последующей герметизацией останков в вакууме, то есть, по сути, планировали их мумифицировать. Мы работали в зоне, которую сотрудники OCME прозвали мемориальным парком. На заднем дворе безликого бежевого здания городской службы судебно‑медицинской экспертизы находились авторефрижераторы и временное рабочее помещение. Входные двери каждого рефрижератора украшали цветочные композиции, как это принято в похоронных залах. На мачтах развевались приспущенные звездно‑полосатые флаги, призванные денно и нощно напоминать ученым и техническому персоналу о том, что они работают с останками тысяч трагически погибших американцев. Один из этих флагов сегодня висит в нашем головном офисе в Хьюстоне и напоминает о нашей работе в те исторические дни.

Мы понимали, что наступит время, когда методы анализа ДНК уйдут далеко вперед по сравнению с тем, что было возможно в 2001 году, и что есть отчаявшиеся родственники, так и не получившие хотя бы частичку тел своих близких. Пасмурным майским утром 2014 года, более чем через двенадцать лет после терактов, последние 7 930 законсервированных нами фрагментов человеческих тел в закрытых металлических гробах были торжественно перенесены в отдельный склеп в недавно возведенном на месте ВТЦ мемориальном комплексе. Там скорбящие родственники могли посетить «зал воспоминаний» и побыть вдали от сутолоки, царящей на месте трагедии, превратившемся в туристическую достопримечательность. Конечно же, возникли разногласия, поскольку некоторые из родственников сочли место не подобающим для последнего упокоения. Однако многие другие поддержали такое решение. Порой простых ответов не бывает. И я думаю, что в ОСМЕ не склонны считать эти результаты расследования окончательными. Там сохраняют надежду однажды вернуться к останкам и идентифицировать всех погибших. Подобные настойчивость и принципиальность свойственны многим работникам этой сферы деятельности. Так что усопшие будут оставаться в ведении городского бюро судебно‑медицинской экспертизы до тех пор, пока прогресс в области ДНК-анализа не позволит идентифицировать сильно поврежденные человеческие останки.

За вторжением в Афганистан после терактов 11 сентября быстро последовал крах режима талибов. В то время это казалось решительной победой, однако военные действия продолжаются и двадцать лет спустя[24]. Вытесненной из своего логова «Аль-Каиде»[25] нужно было продемонстрировать, что она все еще остается грозной силой. Террористы начали искать новые удобные цели, нападения на которые смогли бы потрясти весь мир, и в октябре 2002 года нашли себе легкую добычу в виде туристического рая на индонезийском острове Бали.

Однажды вечером в туристическом районе Кута, изобилующем барами, клубами и иностранными туристами, одна за другой взорвались три бомбы. Одно устройство находилось в рюкзаке террориста‑смертника, зашедшего в ирландский паб, другое – в багажнике припаркованного рядом с ним автомобиля, а третье, значительно меньшей мощности, было заложено у консульства США. В общей сложности погибли 202 человека. В большинстве своем они были австралийцами. По сути, это стало австралийским 11 сентября. Красивый, спокойный и относительно близкий остров настолько полюбился австралийским туристам, что они считали его чуть ли не отдаленным уголком своей родной страны. По общему мнению тех относительно безобидных времен, никому не пришло бы в голову совершать теракт против австралийцев. Они, подобно швейцарцам, считались нейтральными. Эти взрывы оказались настолько же неожиданными, как и нападение на Всемирный торговый центр. «Аль-Каида»[26] объявила это кровопролитие местью за поддержку Австралией вторжения в Афганистан. Террористы также рассчитывали потрясти весь остров, место компактного проживания буддистов в стране с преимущественно мусульманским населением. В Индонезии живет больше мусульман, чем на всем Ближнем Востоке, и террористические акты стали к тому же пощечиной этой стране, считающей себя оплотом добрососедства и демократии в исламском мире.

Я был на конференции в Гонконге, когда произошли эти взрывы, и немедленно вылетел на Бали рейсом авиакомпании Cathay Pacific. Салон самолета было практически пуст, не считая группы мужчин, по внешнему виду и одежде которых было ясно, что они из ФБР. Кроме меня и них, в самолете не было никого. Зато на обратном пути он был заполнен ранеными и перепуганными туристами. Врачи балийских больниц были завалены работой. Им никогда не приходилось иметь дело с кровопролитием подобного масштаба. Пострадавших от ожогов было так много, что их помещали в бассейны гостиниц, чтобы охлаждать обгоревшие участки кожи. Морги были переполнены, поэтому обернутые простынями тела погибших складывали в любых подходящих для этого местах, если не просто на улице. Когда в конце концов прибыли авторефрижераторы, их просто набивали телами до отказа. Это было жуткое зрелище.

Еще хуже было то, что работы по поиску и эвакуации погибших шли вразнобой. Их участники из разных стран хотели заниматься своими соотечественниками, но это невозможно, когда неизвестны личности погибших. В результате костные и тканевые образцы одних и тех же фрагментов тел брали эксперты‑криминалисты из пары десятков стран. Помимо того что это была пустая трата ресурсов, огромное количество взятых образцов тканей погибшего оскорбляло его безутешных родных и близких. Множеству экспертов были нужны образцы бедренных костей. Как я тогда заметил в разговоре с одним коллегой, это означало, что сегодня рост человека – метр восемьдесят, завтра это будет уже метр семьдесят девять, а к пятнице – и вовсе метр шестьдесят. Именно такого рода беспорядочную толкотню я стараюсь предотвратить всякий раз, когда меня привлекают для оказания помощи в подобных ситуациях. Как это ни парадоксально, но при самоподрывах бывает проще всего установить личность террориста‑смертника: взрыв разносит его тело в клочья, но голова остается цела.

Австралийская полиция проводила судебно‑медицинскую идентификацию своими силами, а нашей компании было поручено репатриировать тела погибших. Нам всегда нужно убедиться, что мы понимаем местные религиозные взгляды и обычаи, связанные с обращением с телами покойных. Нам важно знать религию и бытовую культуру покойного, его родных и близких (которые могут отличаться) и местности, в которой наступил смертельный исход. А многие полагаются на планы и решения, принятые по неопытности или в условиях стресса. И это невольно порождает проблемы, порой достаточно сложные.

На Бали нашими заказчиками были австралийцы, а представители других стран работали самостоятельно. Однажды ко мне обратился сотрудник консульства другой страны, который занимался репатриацией тел погибших. Он сказал, что никак не может найти грузовики для перевозки тел, и предположил, что весь этот рынок работает на нас. Я сказал, что мы действительно наняли нескольких водителей с машинами, но осталось гораздо больше свободных. Потом я спросил, брал ли он с собой монаха, точнее говоря саньяси или садху[27], когда пытался договориться с водителями грузовиков. Я объяснил, что на Бали считается, что покойники обладают огромной властью над живыми людьми, и говорить о смерти и перевозке тел без должного уважения и вознесения молитв равносильно тому, что предложить душам мертвых остаться (в данном случае в грузовике) и лишить покоя ныне живущих. Я предположил, что шансы на успех возрастут, если он будет придерживаться местных культурных норм. Разумеется, так он и поступил. Эта проблема встречается чаще, чем хотелось бы. Не вполне понятно почему, но люди всегда считают, что значение имеют только их собственные культурные или религиозные нормы.

Австралийские полицейские решили отправить личные вещи своих соотечественников в Австралию для проведения экспертиз. После их завершения мы приняли вещи на ответственное хранение и перевезли в США для дальнейшей обработки. Затем им предстояло вернуться в Австралию, чтобы полицейские отдали их родственникам. На самом деле я перевозил эти вещи в Штаты регулярным пассажирским авиарейсом. На контроле безопасности перед перегрузкой багажа на борт хьюстонского рейса агент Управления транспортной безопасности решил проверить его на наличие взрывчатых веществ. Без малейшего сарказма я попытался объяснить ему, что в этих маркированных и пронумерованных пакетах для вещдоков несомненно найдут следы взрывчатки, поскольку в них упакованы вещи людей, погибших при взрывах бомб. После разговора с начальником я полетел дальше. Потребовалось несколько лет, чтобы предать террористов суду (их главарь погиб в перестрелке с полицейским в Джакарте в 2010 году), но Бали было суждено сделаться шаблоном терактов, которые в последующие годы заставляли нашу команду колесить по всему миру.

Ранним утром 16 января 2013 года к крупному газовому месторождению близ алжирского города Ин-Аменас подъехали несколько десятков пикапов с вооруженными людьми, возвестившими о своем прибытии автоматными очередями. Не встретив никакого сопротивления, боевики из связанной с «Аль-Каидой»[28] группировки взяли в заложники более восьмисот человек, работавших на месторождении. Они сразу же начали отделять иностранцев от алжирцев, которым велели читать мусульманские молитвы в качестве доказательства своего вероисповедания. Иностранцев, в основном европейцев и филиппинцев, связывали и вставляли им кляпы. Некоторых заставляли надевать начиненные взрывчаткой пояса и привязывали к трубопроводам месторождения, которое террористы вознамерились превратить в гигантское взрывное устройство. Боевики рассчитывали, что это нападение будет способствовать прекращению поставок газа в Европу и посеет панику в регионе, а их лидер, алжирский полевой командир Мухтар Бельмухтар, хотел использовать заложников в качестве средства сдерживания активных действий французской армии против «Аль-Каиды»[29] и других религиозных экстремистов в соседнем Мали.

Однако менеджеры оперативно отреагировали на ситуацию и сразу после начала стрельбы остановили прокачку газа на месторождении. Террористы не имели достаточной инженерной подготовки, чтобы восстановить ее и устроить мощный взрыв. Между тем Вооруженные силы Алжира быстро окружили объект. К несчастью, военные были настроены бескомпромиссно. Они хотели продемонстрировать силу, чтобы полностью отбить у террористов желание устроить нечто подобное в будущем. В 1990‑х годах в Алжире бесчинствовали религиозные экстремисты, и теперь военные были преисполнены решимости уничтожить боевиков любой ценой, включая возможную гибель заложников. Последовала скоротечная схватка, в результате которой погибли сорок четыре иностранных заложника и двадцать девять террористов. Некоторые заложники спаслись, убежав от боевиков в пустыню. При этом вертолеты алжирских вооруженных сил расстреливали любые движущиеся объекты, в том числе пикапы, в которых находились и террористы, и заложники.

Нашу компанию наняли для согласования списка без вести пропавших и репатриации тел погибших. Я вылетел в Алжир и работал с небольшой группой коллег в морге. На самом деле это было маленькое помещение, куда привозили тела, чтобы обмыть их перед захоронением на главном кладбище в столице страны. Наверное, неудивительно, что вокруг царил полный хаос. Полицейские из разных стран работали и совместно друг с другом, и самостоятельно. Многие из них впервые видели нечто подобное.

Как‑то раз на моих глазах полицейский привел пострадавшего из числа заложников в этот морг, больше похожий на бойню, и попросил его опознать одно из тел. Это нельзя делать по ряду причин. Во‑первых, общеизвестно, что на результат визуального опознания нельзя полностью полагаться. Если тело достаточно уцелело, чтобы считать, что кто‑то сможет его опознать, значит, его можно идентифицировать и другими, более надежными способами. Во‑вторых, этот бедняга только что прошел через самое суровое испытание, которое только можно представить. Заставлять его мысленно возвращаться к пережитому в морге было совершенно ни к чему. В довершение всего мне позвонил британский коронер, который сказал, что этот способ идентификации неприемлем и уж мне‑то полагается это знать. Я объяснил, что мы вообще не занимаемся идентификацией, а этот полицейский, собственно говоря, его соотечественник. Коронер попросил меня передать ему, что это нужно прекратить. Я побеседовал с полицейским и предложил ему подумать об использовании стандартных судебно‑медицинских методов. На него сильно давила срочная необходимость вернуть тела на родину, кроме того, прежде он не занимался ничем подобным. В итоге моей рекомендации все же последовали, и все тела были идентифицированы с помощью судмедэкспертов.

Еще один теракт произошел в Тунисе в 2015 году. Он был значительно более простым в исполнении по сравнению с терактами на Бали и в Ин-Аменасе, но таким же кровавым. Боевик‑одиночка спрятал автомат Калашникова и четыре магазина под солнечным зонтиком, ворвался на пляж курортного города Сус и расстрелял иностранных туристов. Затем он вошел в отель и расстрелял всех, кого смог обнаружить. Убегая с места преступления, боевик нарвался на полицейских и был убит. Всего погибли тридцать восемь человек, тридцать из которых были британскими отдыхающими. Мы занимались организацией центров помощи родственникам, идентификацией и возвратом личных вещей и содействием в репатриации тел погибших. В данном случае многие родственники, которым мы помогали, сами пострадали в ходе теракта.

После окончания стрельбы тунисские полицейские забрали с пляжа все находившиеся там предметы личного пользования. Посчитав, что все это личные вещи, они передали их нам для последующего возврата родным и близким погибших. Однако сотрудники британской контртеррористической службы, возглавившие следственную группу, сочли, что это доказательства с места преступления. Например, кто‑то из отдыхающих мог случайно заснять на телефон или планшет подготовительные действия перед терактом. Возможно также, что существовали снимки самого теракта, сделанные прежде, чем владельцы устройств бросали их и убегали. Тем не менее тунисцы передали их не британцам, а нам. Это один из примеров проблем, возникающих в работе с представителями власти: во многом все идет гладко, но, когда дело касается погибших, переходит в совершенно иную плоскость. В данном случае мы связались с родственниками и объяснили им, что нужно британской полиции. Они не возражали. Главное – оставить решение за людьми.

Не все наши операции реагирования на теракты проводились в отдаленных регионах. Фанатики могут нанести удар где угодно. Террористические акты вызывают панику и возмущение, но повторяемость этих событий уже сделала их едва ли не заурядным элементом современной жизни. Начиная с 2017 года нас дважды задействовали для ликвидации последствий кровавых терактов на Лондонском мосту. Судя по всему, экстремистов привлекают скопление публики, расположение в центре города и особое место, которое этот памятник истории занимает в сознании британцев. Трое участников первого из терактов взяли в аренду фургон, въехали в толпу шедших по мосту, а затем вышли и напали на прохожих с ножами. Второй произошел в 2019 году. Ранее осужденный за связи с исламскими террористами и вышедший из тюрьмы по УДО мужчина напал с ножом на людей непосредственно на встрече бывших заключенных с преподавателями благотворительной программы, что проходила в историческом здании Лондонской гильдии рыботорговцев, расположенном на Лондонском мосту. Нейтрализовать его помогал мужчина, вооруженный снятым со стены здания бивнем нарвала длиной около полутора метров. Поскольку этот бивень не был собственностью кого‑либо из погибших, мы им не занимались.