В страну восходов ярко-алых,

Мечтой нетленною томим,

Бредет упорно пилигрим,

Молясь за слабых и усталых.

Не отдыхая на привалах,

Идет, – и вечно перед ним,

Как призрак – Иерусалим

На солнцем обожженных скалах.

Песок и небо. Вянет плоть,

Но верит: с ним его Господь,

И он дойдет! Неутомимо

Измерив зыбкий прах пустынь,

У гордых врат Ерусалима

Он скажет: «Кончен путь. Аминь».[197]

Как медленный точный кречет —

и птичья рассеялась стая —

падает синий Вечер,

и льдины заката тают.

А ночи черные кони

взмахнут золотыми хвостами, —

и Вечер голову склонит

и сложит крылья устало.

О, ночь, в небо вбросит

подкову твоя кобылица…

…Вот так стоять и молиться,

целуя лунную проседь…

Палящий зной. Бескрайняя пустыня

    томит и жжет.

И ты одна к неведомой святыне

    идешь вперед.

Безмерен путь. Горючими песками

    засыпан след.

Плывут года за долгими годами,

    а грани нет.

Устала ты; а Солнца красный камень

    повис вдали,

и не видать за вечными песками

    твоей земли; —

и ты одна в безвыходной пустыне,

    а путь далек —

иди и знай, что нет тебе отныне

    иных дорог.

О, звездная тоска судакских вечеров,

изломная, как лики побережий!

Душой, уставшею от шумных городов,

о, звездная тоска судакских вечеров,

тебя впивать и петь всечасно я готов

и тихие я расстилаю мрежи.

О, звездная тоска судакских вечеров,

изломная, как лики побережий!

Это я пришел, тоскуя,

и принес, принес тебе,

града нового взыскуя,

неизбывную тоску я,

ты развей ее в волшбе.

Дом мой пуст и храм мой тесен; —

бережливо в алтаре

я храню обломки песен,

и кануны новых весен

я провижу на заре.

И стучусь к тебе, родная;

соблазненный твой Адам, —

у дверей заветных рая —

верю: – в день грядущий Мая

ты введешь в свой светлый храм.