Взошли золотыми снопами

мечты о маленьком небе;

дарю их на тихую память

тебе, мой царственный Лебедь.

Уже Октябрь остывшим взглядом

глядел в угрюмые дома;

уже над дымным Петроградом

взнесла свой льдяный стяг Зима;

над замерзающей Невою,

как беличий пушистый мех,

ложился серебристый снег

однообразной пеленою.

Октябрьский сон широк, бескраен,

но под напевы Октября

над болью заводских окраин

всходила новая заря.

У черных заводских ворот,

где встал толпою люд рабочий, —

взорлил один. Сверкнули очи.

Призыв: «Товарищи, вперед!

Растопим волей огневою

небес безжалостную твердь

и свет свободы над землею

зажжем! Победа или Смерть!»

Уснул усталый Петроград.

Пустынны улицы. Лишь где-то

молчат и ждут. И без ответа

понятен напряженный взгляд.

Еще на улицах тускнели

в них вплавленные фонари,

и петухи – гонцы зари

недавно в третий раз пропели, —

но в предрассветной тишине

уж слышен Бури гул неясный,

и, усмехаясь, призрак Красный

невидим, – мчится на коне.

…И шагом мерным, шагом властным

прошли по вымерзшим торцам.

«Мир хижинам, война дворцам» —

горело на знаменах красных.

И там, где прошлого костяк

лежал изломан, водрузили

Великий Знак Великой Были —

Социализма Красный Стяг.

А в морге Марьинской больницы

лежали, выпив жизнь до дна,

те, кто в кровавые страницы

свои вписали имена…

Всю ночь готовились тревожно и не спали,

встречали трепетно январьскую зарю,

чтоб к Зимнему дворцу нести свои печали,

нести свою тоску державному царю.

…Шли старики, шли женщины и дети —

«Нужда гнетет, нет больше сил страдать;

костлявою рукой вздымает голод плети,

и продает себя измученная мать».

С иконами, с хоругвями, с крестами

прошли по улицам и верили, что тот,

кто царствует, смягченный их мольбами,

их вековую скорбь услышит и поймет.

Самодержавный царь не мог их не приветить,

тоску их понял и мольбам их внял,

и роты стражников, чтоб их достойно встретить, вкруг

Зимнего дворца расставить приказал.

И чтоб открыть себе врата сердец народных,

своим холопам Слово царь сказал:

по слову царскому в толпу людей голодных

отрывисто летел за залпом залп.

И тысячей безвестных алой кровью

подмыло трон всевластного царя,

и в Октябре взошло невиданною новью

посеянное в День Девятый Января.

Я тебя полюбил, тишина,

и во мраке осенних ночей, —

этих долгих ночей, – у окна

я мечтал о тебе, тишина.

Каждый раз, когда всходит луна,

и холодною лаской лучей

зачарован мой сад, – у окна

я любуюсь тобой, тишина.

И, сегодня, как прежде, – без сна,

опьянен красотою твоей,

у открытого настежь окна

я ласкаю тебя, тишина.

Я помню этот час весенний: —

мы с Вами молча рядом шли…

День догорал. Сгущались тени,

и лунный диск вставал вдали.

О чем мы думали – не знаю…

Так было хорошо идти

навстречу радостному маю

без слов, без мыслей, без пути…

Теперь не то: спокойно, строго

иду, бесстрастно глядя вдаль,

и вся размеренна дорога…

– А прошлого порою жаль…

Мне жаль поры былых бездумий,

когда, от радости устав,

внимали долго в вешнем шуме

мы шелесту растущих трав…

А Вы ушли… Но неужели

Вы, как падучая звезда,

мелькнули в радостной синели,

чтобы исчезнуть навсегда?..

Сквозь жизнь прохожу не спеша,

бесстрастен, угрюм и нем,

и странно-спокойна душа,

не понятая никем.

Иду, как некий жрец, —

величественен и суров,

вонзая в гранит сердец

холодную сталь зрачков.

…И, как степные цветы,

цветет их тихая боль,

и шепчут: «Не знаем, кто ты,

но быть с тобой позволь!»

Но дальше иду, и нет

ответа на их призыв,

и гаснет последний свет

в провалах небесных нив.

Вот так иду, не спеша,

сквозь жизнь, спокоен и нем,

и радуется душа,

не узнанная никем.[194]

Река таинственно молчала,

аир шептался вдалеке,

на золотящемся песке

младое тело остывало.

Живою Бездной взят певец

святых восторгов мирозданья,

кто сталь горящего сознанья

вонзал в излучины сердец.

Влекла неведомая сила

его к таинственным волнам;

река взяла его и нам

труп бездыханный возвратила.

Этот вечер осенний так страшен и нем —

– только сизая мгла без конца, —

словно призрак: огромный, заржавленный шлем,

за которым не видно лица.

Но не бойся: о всем позабудь и бреди

в непонятную чуждую даль,

чтоб холодное сердце звенело в груди,

как звенит закаленная сталь.

И следи всё, что было, что будет, что есть,

без желаний, без веры, без слов,

преломляя и Радость, и скорбную Весть

в четких призмах стеклянных зрачков.

И осенним туманам, и взмывам пурги

подставляя бесстрастную грудь,

исчисляя ударами пульса шаги,

ты окончишь назначенный путь.

Ты пришла…твой лик был тих и светел, —

Абрис твой впитала жадно мгла.

Ночь поникла; трижды всхлипнул петел…

Я позвал, но ты не подошла,

Крикнул я – никто мне не ответил.

Утро заклубилось. Из тумана

Филин вещий бросил: «Уходи!

Ты простер мольбы к ней слишком рано,

И отныне из твоей груди

На холодный камень неустанно

Алой кровью пусть сочится рана!»

Голубиной, лесною дорогою,

через гати, болота и рытвины,

ты ведешь в свое певое[195] логово,

раскрываешь ветровый молитвенник.

И ковыльною песнью баюкая,

вея сны обомшелые, ветхие,

ты поишь соловьиными муками,

укрываешь дремучими ветками.

По тропинкам еще неисхоженным

дай уйти за червленою тучею

в твои степи, где в травах некошеных

залегла твоя тайна певучая.

То старушкой седой, богомольною

ты покорно бредешь в монастырь,

то ватагой кабацкой, раздольною

буйно мнешь ты ковыльную ширь;

и гуляешь гульбой молодецкою —

– только слышен ковшей твоих звон;

а потом ты с молитвою детскою

бьешь поклоны у ветхих икон.

По дорогам, поросшим бурьянами,

вдоль корявых дорожных столбов

ты плетешься, одета туманами; —

непонятен твой лик и суров.

И пылает заря незакатная

над изломами пламенных русл…

Как понять мне Тебя, непонятная,

многоликая, светлая Русь?!

Широко открыты вежды —

– это ты идешь, Россия. —

Ветер рвет твои одежды,

треплет косы золотые.

Васильки кольцом на шее,

а в руке налитый колос;

и разносит ветер, вея,

твой певучий, звонкий голос.

По холмам и косогорам

ты идешь, путей не зная,

и пленишь девичьим взором

всех от края и до края.

Взглянешь – всё отдам за взгляд твой…

…Только очи голубые…

Для тебя какою клятвой

мне связать себя, Россия?!

Горят огни сторожевые

над руслами твоих путей,

и ты бредешь по ним, Россия,

с Великой Тайною своей.

Я прозреваю две стихии

в твоей судьбе – они вплелись

в твои дороги вековые: —

Смиренье и стремленье в Высь.

Бросаю взгляд назад, широко

раздвинув тяжкие года,

и вижу: движется с Востока

к тебе монгольская орда!

И позабыв свои былые

свершенья, – ты, – обнажена,

лежишь в пыли у ног Батыя,

его целуя стремена…

Другая ты: в порыве страстном,

порвав веков тяжелый гнет,

полотнищем ты машешь красным

и мчишься бешено вперед.

И кто дерзнет, кто остановит

твоих порывов буйный хмель?

Кто не узрит в потоках крови

твою сверкающую цель?!

В туманах мировых распята,

уже ясней твоя стезя,

и всё вперед идти должна ты,

и повернуть тебе нельзя![196]