Ещё в ходе американской предвыборной кампании 2000 года в предвыборной платформе Республиканской партии говорилось о том, что в случае своего прихода к власти президент-республиканец может пойти на отказ от соблюдения Договора по ПРО 1972 года. Сложившиеся в годы холодной войны режимы контроля над вооружениями республиканцы собирались заменить односторонними инициативами в разоруженческой сфере, по примеру действий Вашингтона и Москвы в конце 1991 – начале 1992 года, направленных на ограничение и сокращение тактических ядерных боеприпасов[87].
В этой связи следует отметить, что многие американские политики и эксперты, близкие к консервативному крылу Республиканской партии и получившие немалое влияние в администрации Дж. Буша-младшего, традиционно скептически относились к международному сотрудничеству в деле ограничения и сокращения вооружений. Во многом в результате их усилий республиканское большинство в Конгрессе США во второй половине 1990-х годов сорвало ратификацию поправок к договорам СНВ-2 и ПРО, а также Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ). По мнению правоконсервативного крыла Республиканской партии, с окончанием холодной войны время традиционного контроля над вооружениями истекло, и в нынешних условиях Соединённые Штаты не должны быть ограничены нормами международного права в своей военно-технической политике.
Эти предвыборные обещания были воплощены в жизнь после победы кандидата от Республиканской партии на президентских выборах 2000 года – 13 декабря 2001 года стало известно о выходе Соединённых Штатов из советско-американского Договора по ПРО 1972 года. Американская сторона исходила из того, что в новых исторических условиях этот договор, который президент Дж. Буш-младший считал пережитком холодной войны, ограничивает возможности Вашингтона в развитии своей стратегической ПРО, что может помешать Соединённым Штатам перехватить ракетную атаку со стороны «государств-изгоев»[88]. Кроме того, администрация Дж. Буша-младшего продемонстрировала свою незаинтересованность в ратификации Договора о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний, а также в создании глобального механизма контроля над запрещением биологического оружия.
При этом американская сторона заявила о готовности к существенным сокращениям своих стратегических ядерных вооружений – с 6000 развёрнутых термоядерных боезарядов (в соответствии с советско-американским Договором об ограничении стратегических наступательных вооружений 1991 года – СНВ-1) до 1700–2200 боеголовок в результате односторонних действий или заключения какого-то соглашения с российской стороной[89].
«Особенно резкое отторжение вызывает у правого крыла администрации Буша режим контроля над вооружениями, – писал директор Института США и Канады РАН С. М. Рогов. – С точки зрения консервативных республиканцев, контроль над вооружениями стал препятствием для обеспечения подавляющего военного превосходства США. По мнению нынешних руководителей Министерства обороны, американское военное строительство не должно быть ограничено режимом контроля над вооружениями, поскольку такой режим воспринимается как односторонние ограничения для США. В то же время американским интересам отвечает нераспространение оружия массового поражения и средств его доставки (“симметричный ответ”). <…> При этом утверждалось, что раз Россия и США больше не являются врагами, то договоры между ними по контролю над вооружениями теперь не нужны. Вместо этого предлагалось создать некие “новые стратегические рамки”. <…> Объявив 13 декабря 2001 года о выходе из Договора по ПРО, США продемонстрировали, что больше не намерены сохранять видимость стратегического паритета. Администрация Буша поставила окончательную точку в истории холодной войны. Взяв курс на обеспечение абсолютного военного превосходства, Вашингтон не намерен признавать Москву, Пекин или кого-либо ещё равным себе по стратегическому статусу»[90].
В кругах, близких к администрации Дж. Буша-младшего, были весьма популярны рассуждения о том, что складывавшийся на протяжении последних десятилетий режим контроля над вооружениями устарел и его-де надо заменить на систему односторонних шагов в разоруженческой сфере. Действительно, односторонние инициативы не требуют длительных и трудных согласований, однако они, в то же время, не гарантируют стабильности, прозрачности и предсказуемости, которую обеспечивают международно-правовые акты[91]. Кроме того, без разоруженческих договорённостей трудно себе представить устойчивое функционирование режимов нераспространения оружия массового поражения, а нераспространение ОМП является после 11 сентября 2001 года одним из важнейших внешнеполитических приоритетов администрации США.
Вот почему официальный Вашингтон в конечном счёте пошёл на подписание обязывающего и подлежащего ратификации Договора о сокращении стратегических наступательных потенциалов, который, кстати, предусматривает, что Договор СНВ-1 остаётся в силе «в соответствии с его положениями». Подписанный в мае 2002 года Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов предполагал дальнейшее сокращение СЯС сторон – до 1700–2200 боезарядов к 2013 году. Это количество развёрнутых боезарядов устраивало в то время и Вашингтон, и Москву. Беспрецедентно короткий (трёхстраничный!) документ содержал всего лишь обязательство РФ и США о сокращении их стратегических ядерных боеголовок до суммарного количества, не превышающего 1700–2200 единиц у каждой ядерной державы.
«Что же касается отсутствия конкретных количественных показателей и этапности промежуточных сокращений, то, с учётом сегодняшних реалий, это является, по нашему мнению, не недостатком, а достоинством документа, – писал генерал Ю. Н. Балуевский, непосредственный участник переговоров. – Такое положение позволяет обеим странам выбирать оптимальные для них, в первую очередь с экономической точки зрения, варианты сокращений» (курсив Ю. Н. Балуевского. – В.Б.)[92]. Действительно, отсутствие конкретных положений, определяющих структуру и качественные параметры стратегических наступательных потенциалов сторон, позволило Москве и Вашингтону быстро и без внутриполитических проблем заключить Договор о СНП. Этот новый российско-американский договор о сокращении стратегических вооружений позволил российской стороне сохранить свои МБР с РГЧ ИН (которые подлежали ликвидации в соответствии с Договором СНВ-3), что, как было сказано выше, стало очень болезненной уступкой для российских военных при заключении Договора СНВ-2 в 1993 году.
Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов оставил, однако, слишком много вопросов, связанных с верификацией, транспарентностью, дальнейшей судьбой стратегических носителей и демонтируемых боеголовок, а также нераспространением ядерных материалов и технологий, без надлежащих ответов. В этих условиях стороны были вынуждены продолжить диалог по проблемам стратегической стабильности. В Совместной декларации президента В. В. Путина и президента Дж. Буша-младшего о новых стратегических отношениях между Российской Федерацией и Соединёнными Штатами Америки, подписанной 24 мая 2002 года, отмечается: «Россия и США соглашаются, что новые стратегические отношения между двумя странами, основанные на принципах обоюдной безопасности, доверия, открытости, сотрудничества и предсказуемости, требуют проведения предметных консультаций по широкому спектру вопросов международной безопасности. В этих целях мы решили: учредить Консультативную группу по вопросам стратегической безопасности во главе с министрами иностранных дел и министрами обороны при участии других высокопоставленных должностных лиц. Эта группа будет основным механизмом, при помощи которого Стороны будут укреплять взаимное доверие, расширять транспарентность, обмениваться информацией и планами и обсуждать стратегические вопросы, представляющие взаимный интерес; а также искать пути расширения контактов между министерствами обороны и министерствами иностранных дел наших стран, а также между нашими разведывательными ведомствами, и придания этим контактам регулярного характера»[93].
В то время в американских кругах были широко распространены сомнения относительно способности российских властей эффективно контролировать арсенал оружия массового уничтожения РФ и средств его доставки. Особую обеспокоенность вызывали в США проблемы эксплуатации российской системы раннего предупреждения в связи с экономическими и финансовыми проблемами, с которыми в то время сталкивалась Москва. Кроме того, многие из наземных радаров советской системы раннего предупреждения о ракетном нападении после распада СССР оказались за границами России. Американские политики и специалисты не исключали, что данная ситуация может привести к ошибочному запуску российских стратегических ракет в ответ на несуществующее стратегическое нападение со стороны США. В Соединённых Штатах обсуждались в этой связи различные меры, которые могли бы исправить сложившееся положение вещей, – от запрета на боевое патрулирование американских подводных ракетоносцев вблизи российских берегов до финансирования американской стороной запуска российских спутников предупреждения о ракетном нападении, с тем чтобы уменьшить опасения Москвы перед американской угрозой[94].
В этот период ряд и российских, и американских экспертов в области ядерной стратегии выразили озабоченность по поводу постепенного размывания стратегического баланса между Москвой и Вашингтоном. Как справедливо отметил российский исследователь С. В. Кортунов, радикальное сокращение стратегических вооружений – пусть даже осуществлённое на паритетной основе – может стать дестабилизирующим фактором в условиях дисбаланса по неядерному высокоточному оружию: «Дело в том, что при низком уровне ядерного сдерживания возрастает значение фактора уязвимости СНВ даже от обычных средств поражения. <…> Ведь главный смысл договорённостей в области разоружения – это не уменьшение количества оружия, а снижение угрозы его применения»[95].
Действительно, стратегический ядерный паритет – это не количественное равенство ядерных потенциалов двух держав (по количеству боеголовок и носителей), а невозможность победы в ядерной войне при любом сценарии ядерного конфликта. В начале XXI века, однако, возникли серьёзные сомнения в сохранении стратегического паритета между Москвой и Вашингтоном в условиях колоссального дисбаланса между США и РФ как по ядерным, так и по неядерным стратегическим системам.
Так, по мнению А. Г. Арбатова, «при реализации нынешних односторонних планов развития СЯС обеих сторон и выполнении майского Договора 2002 года через 10–15 лет США приобретут многократное (в 3–4 раза) превосходство над РФ по числу ядерных боезарядов, при значительном опережении по большинству качественных параметров СЯС и их систем управления и предупреждения. <…> При такой структуре СЯС России будут обладать минимальной живучестью и не будут способны с необходимой эффективностью преодолевать ПРО и ПВО после разоружающего удара нападающей стороны»[96].
К аналогичным выводам пришли и аналитики из корпорации РЭНД**[97] (RAND Corporation): по их мнению, в условиях деградации российской системы раннего предупреждения о ракетном нападении, резкого сокращения числа находящихся в строю российских атомных подводных ракетоносцев, недостаточного количества развёрнутых МБР с мобильными пусковыми установками Соединённые Штаты как никогда близки к тому, чтобы обрести потенциал первого удара[98]. В получившей широкую известность статье в весеннем (2006 года) номере журнала «Форин афферс» американские исследователи К. Либер и Д. Пресс утверждали, что это фактически уже произошло: США добились столь подавляющего ядерного превосходства над Россией, что могут уже не опасаться ответного российского ядерного удара[99].
Правда, Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов 2002 года позволял Москве сохранить в составе ракетных войск стратегического назначения России группировки «тяжёлых» МБР с РГЧ ИН. Эта мера, однако, не позволяла в полной мере решить проблему эрозии российского потенциала ответного удара, ибо ракеты Р-36, при всей их громадной разрушительной силе, весьма уязвимы для внезапного ракетно-ядерного нападения. Кроме того, продление сроков эксплуатации этих ракет столкнулось с вызовами не только экономического и технического, но и политического характера, ибо изготовитель Р-36, НПО «Южмаш», находится на территории Украины. Вряд ли можно было до бесконечности продлевать и сроки эксплуатации РС-20.
В этих условиях российская сторона сделала ставку на новейшие по тем временам системы доставки стратегических вооружений – МБР «Тополь-М» с мобильным стартом и БРПЛ «Булава» с десятью боеголовками. Кроме того, было принято решение продлить эксплуатацию ещё одной стратегической ракетной системы, доставшейся от Советского Союза, – РС-18А (УР-100Н «Стилет»).
В начале XXI века российское военно-политическое руководство продолжало рассматривать свою страну как ядерную сверхдержаву, сопоставляя свой стратегический потенциал с американским. Вот почему такую озабоченность у Кремля вызвало решение Вашингтона о выходе из Договора по ПРО – в России это решение было воспринято как пролог к возобновлению столь характерного для холодной войны соревнования между стратегической обороной и стратегическими наступательными вооружениями.
При этом значительная часть российских военно-политических кругов продолжала рассматривать американский стратегический потенциал как главную угрозу Российской Федерации, традиционно соизмеряя ядерный потенциал своей страны с аналогичными возможностями другой сверхдержавы, исходя при этом из того, что ситуация взаимного ядерного сдерживания (пусть на существенно более низком уровне) сохранится в обозримой перспективе. Российская сторона была вынуждена реагировать на те нововведения в американской ядерной стратегии, которые появились в начале XXI века, будь то создание общенациональной системы ПРО, разработка сверхмалых высокоточных ядерных боеприпасов или развитие американских неядерных высокоточных систем большой дальности.
В Соединённых Штатах же полагали, что та ядерная угроза, которая исходит со стороны России, объясняется не столько мощью российского ядерного комплекса (или, точнее, тем, что от него осталось после распада СССР), сколько его слабостью. Собственно, ещё в конце 1997 года в Вашингтоне пришли к выводу, что деградация российских стратегических ядерных сил (СЯС) стала необратимой и Россия более не в состоянии вести затяжную победоносную ядерную войну против США и их союзников.
С тех пор, по мнению официального Вашингтона, упадок СЯС и всего российского ВПК в целом шли по нарастающей, и, как полагали в американских политических кругах, в начале 2000-х годов Соединённым Штатам следовало опасаться не столько прихода к власти в Москве «авторитарного, враждебного Западу диктатора», который возродит СЯС России, сколько неконтролируемого распада российского ядерного комплекса, в результате чего материалы и технологии двойного назначения, и даже образцы ядерного оружия, могли бы попасть в руки «государств-изгоев» или террористических группировок. Результаты проведённой в Соединённых Штатах в октябре 2005 года командно-штабной игры, в ходе которой США нанесли поражение государству «Сломонии» (России) в ходе скоротечной ядерной войны, стали, с точки зрения американского военного истеблишмента, ещё одним доказательством абсолютного ядерного превосходства над Москвой[100].
В этих условиях решать проблему стратегической стабильности американская сторона предполагала не в рамках диалога с Москвой, а в ходе реализации программы Нанна – Лугара. Поскольку программа эта осуществляется при американском финансовом и технологическом содействии, Россия, с точки зрения американской элиты, просто не может быть равноправным партнёром Соединённых Штатов в деле снижения ядерной угрозы.
В условиях, когда наблюдалась столь значительная асимметрия в подходах Москвы и Вашингтона к самому понятию «ядерная угроза», а также к путям снижения этой угрозы, заключение российско-американского Договора о стратегических наступательных потенциалах не стало, как рассчитывали некоторые наблюдатели, прологом к новому диалогу между Москвой и Вашингтоном по проблемам стратегической стабильности.
Российско-американская Консультативная группа по вопросам стратегической безопасности во главе с министрами иностранных дел и министрами обороны, учреждённая в соответствии с принятой в мае 2002 года Совместной декларацией о новых стратегических отношениях, так и не смогла наладить полноценный российско-американский диалог по ограничению ядерных вооружений.
После ликвидации – по инициативе Вашингтона – режима контроля над стратегическими оборонительными вооружениями обе стороны неоднократно заявляли о своём намерении наладить сотрудничество в стратегической и нестратегической ПРО. Так, в Совместной декларации президента В. В. Путина и президента Дж. Буша-младшего о новых стратегических отношениях между РФ и США от 24 мая 2002 года, в частности, говорилось о том, что «Россия и США согласились осуществить ряд мер, направленных на укрепление доверия и расширение транспарентности в области противоракетной обороны, в числе которых – обмен информацией по противоракетным программам, испытаниям в этой области, взаимные посещения в целях наблюдения за противоракетными испытаниями и ознакомительного осмотра противоракетных систем. Они также намерены предпринять шаги, необходимые для начала функционирования Совместного центра обмена данными от систем раннего предупреждения. Россия и США также договорились изучить возможные направления сотрудничества в области противоракетной обороны, в том числе расширение практики совместных учений по ПРО, изучение возможных программ совместных исследований и разработок в области технологий ПРО»[101].
Таким образом, Вашингтон и Москва сделали тогда заявку на установление более тесных и доверительных связей в области ПРО, чем даже между США и некоторыми их союзниками по НАТО. Правда, в Соединённых Штатах рассматривали вышеупомянутое заявление лишь как дань дипломатической вежливости – и не более того. Хотя стороны инициировали программу РАМОС (Russian-American Observation Satellite) по созданию спутников системы предупреждения о ракетном нападении (САПР), которые должны обнаруживать пуски ракет, очень скоро американская сторона охладела к ней и прекратила её финансирование[102].
По мере реализации американских планов создания национальной системы противоракетной обороны Москва выражала всё более серьёзную озабоченность относительно того, что усилия Соединённых Штатов в этой сфере могут создать угрозу для России. В ответ на подписание в августе 2004 года американо-датского соглашения о модернизации американской станции РЛС в Туле (Гренландия) МИД РФ выступил с заявлением, в котором, в частности, говорилось: «В американскую ПРО объективно уже сейчас закладывается определённый потенциал, способный нанести ущерб российской безопасности. <…> Нельзя исключать возможность появления угрозы силам сдерживания России в перспективе»[103].
Негативную реакцию у российских военных вызвало намерение США разместить базу ПРО на территории Польши. «Создание эшелонированной ПРО рассматривается в Москве как попытка Вашингтона добиться абсолютного военного превосходства, – указывали в этой связи российские исследователи С. М. Рогов, В. И. Есин и П. С. Золотарёв. – Не случайно Россия испытывает новые средства преодоления ПРО. Альтернативой новой гонке стратегических наступательных и оборонительных вооружений может стать только сотрудничество двух стран. Это отвечало бы национальным интересам и России, и США. <…> Наращивание практического сотрудничества России и США в области противоракетной обороны логично увязать с построением совместной системы раннего предупреждения как части информационной составляющей системы ПРО» (курсив источника. – В.Б.)[104].
Таким образом, режим российско-американского сотрудничества в противоракетной обороне так и не пришёл на смену ликвидированному официальным Вашингтоном режиму контроля над ПРО. Правда, между двумя странами в начале 2000-х годов шли интенсивные переговоры по мерам доверия относительно объектов ПРО США в Польше и Чехии (в том числе и в формате Консультативной группы по вопросам стратегической безопасности во главе с министрами иностранных дел и министрами обороны РФ и США). Кроме того, обе стороны выразили «заинтересованность в создании системы реагирования на возможные ракетные угрозы, в которой Россия, Соединённые Штаты Америки и Европа будут участвовать как равноправные партнёры»[105]. Эти переговоры, однако, так и не привели к заключению каких-то российско-американских договорённостей. Более того, фактически не заработали и достигнутые ранее соглашения по мерам доверия в области противоракетной обороны, и прежде всего вышеупомянутый Меморандум о договорённости между Российской Федерацией и Соединёнными Штатами о создании совместного центра обмена данными от систем раннего предупреждения.
Неудивительно, что в этих условиях возобновилась гонка стратегических вооружений. «Уже очевидно, что в мире разворачивается новый виток гонки вооружений, – заявил 8 февраля 2008 года В. В. Путин, выступая на заседании Госсовета. – И не от нас это зависит, не мы это начинаем»[106]. Особое беспокойство в Москве вызвали такие американские программы, как «Быстрый глобальный удар» (Prompt Global Strike), стратегическая ПРО типа «ракета-перехватчик наземного базирования» (Ground-Based Interceptor, GBI) и система дистанционного зондирования Земли с высоким разрешением, разрабатываемая компанией «Локхид».
На рубеже XX–XXI веков, однако, режим контроля над стратегическими наступательными вооружениями был серьёзно ослаблен, как, впрочем, и другие разоруженческие режимы, сформированные Москвой и Вашингтоном на протяжении последней трети XX века. После одностороннего выхода США из Договора по ПРО был ликвидирован двусторонний режим контроля над стратегическими оборонительными вооружениями, включая и те договорённости по ПРО, которые были заключены между сторонами после 1972 года. После отказа американской стороны ратифицировать Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний двусторонний режим контроля над ядерными испытаниями также практически прекратил существование.
Как отмечали в этой связи А. Г. Арбатов и В. З. Дворкин, «окончание “холодной войны”, вместо того чтобы покончить с ядерным сдерживанием и в конечном счёте с самим ядерным оружием, повлекло за собой демонтаж режимов ограничения и сокращения ядерных вооружений, мер транспарентности и укрепления доверия. Жертвами этого процесса (главным образом по инициативе нынешних творцов политики США) уже стали Договор по ПРО, СНВ-2, Рамочное соглашение СНВ-3, Соглашение по разграничению между тактическими и стратегическими системами противоракетной обороны, ДВЗЯИ, переговоры о ЗПРМ и даже ДНЯО (по крайней мере, так это выглядит в свете провальных результатов Конференции по рассмотрению действия ДНЯО в мае 2005 года). Таким образом, подвергается эрозии вся система контроля над ядерными вооружениями с тяжёлыми предсказуемыми последствиями в виде роста новых угроз и вызовов»[107].
Отдавая себе отчёт в серьёзности сложившегося положения, Москва и Вашингтон в последние годы второй президентской каденции Дж. Буша-младшего предприняли попытки реанимировать российско-американский режим контроля над стратегическими наступательными вооружениями. Как указывалось в совместном заявлении глав российского и американского внешнеполитических ведомств от 4 июля 2007 года, «Россия и Соединённые Штаты вновь заявляют о своём намерении осуществлять сокращения стратегических наступательных вооружений до минимально возможного уровня, отвечающего требованиям обеспечения их национальной безопасности и союзническим обязательствам. Для достижения этой цели министры обсудили разработку договорённости на период после Договора о СНВ, обеспечивающей преемственность и предсказуемость в отношении стратегических наступательных сил. В соответствии с поручением президентов стороны продолжат такие обсуждения, чтобы как можно скорее добиться результатов»[108]. Обязательство продолжить «выработку юридически обязывающей договорённости на замену Договора о СНВ» содержалось и в вышеупомянутой Сочинской декларации президентов Дж. Буша-младшего и В. В. Путина. Эти благие пожелания, однако, так и не воплотились в жизнь в то время.
Что касается проблемы нераспространения, то она не заняла в российско-американских отношениях то исключительное место, которое занимала там проблема предотвращения термоядерной войны и контроля над стратегическими вооружениями. В отличие от 1960-х годов, когда основные положения Договора о нераспространении были выработаны в формате двустороннего советско-американского диалога, в начале XXI века официальный Вашингтон выдвигал односторонние инициативы в области нераспространения, к которым Москва в дальнейшем вынуждена была присоединяться – хотя и не без некоторых возражений.
Так, 31 мая 2004 года Россия объявила о своём присоединении к выдвинутой американским президентом за год до того в Кракове «Инициативе по безопасности в борьбе с распространением ОМУ» (ИБОР) (Proliferation Security Initiative), которая предусматривала меры по перехвату, досмотру и обыску транспортных средств, в отношении которых существуют подозрения в том, что на них перевозится ОМУ и компоненты для его производства, а также ограничения на их передвижение. Нужно сказать, что это решение далось России (как, впрочем, и ряду западноевропейских государств) нелегко.
Выступая на пресс-конференции в Вашингтоне в апреле 2004 года, заместитель министра иностранных дел РФ В. П. Трубников следующим образом высказался по поводу данной инициативы: «Мы эту инициативу активно обсуждаем и с американцами, и с другими участниками “ядра” инициативы, потому что она для нас не до конца ясна, не до конца понятна. По идее, конечно, бороться с такими пролиферантами нужно. Но на сегодняшний день не вполне понятно, как это вписывается в рамки международного права. Неясно, и с чьей санкции можно перехватывать суда, на основе какой информации? Кто будет нести юридическую, материальную ответственность за неверное задержание, за финансово-экономические потери владельца судна, товара, страны назначения? Это очень непростые вопросы. И самое главное, что они в рамках этой инициативы пока ещё не проработаны. Как мы будем смотреть на уже существующие режимы экспортного контроля? Мы что, будем выходить за их рамки? Или будем действовать в их рамках? Это заставляет задуматься и инициаторов этой идеи, и тех, кто в ней участвует уже сейчас. То есть идёт, я бы сказал так, конструктивное обсуждение того, как сама инициатива может быть оформлена в поле существующего международного права и его действующих норм»[109].
Видимо, эти вопросы были не до конца сняты, поскольку в заявлении МИД РФ от 1 июня 2004 года говорилось, что деятельность в рамках данной Инициативы не должна создавать препятствия для «законного экономического, научного и технического межгосударственного сотрудничества»[110].
Таким образом, в американо-российском диалоге по проблемам нераспространения инициатива в начале 2000-х годов принадлежала Вашингтону – именно этим, по всей видимости, объясняется то обстоятельство, что Москва всего лишь реагировала на предложения американской стороны в данной сфере. Стремясь положить конец такому положению вещей, Москва выдвинула инициативу о Международной конвенции о борьбе с актами ядерного терроризма, каковая и была принята на 60-й юбилейной сессии Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре 2005 года.
Хотя, как уже было сказано, инициатива в вопросе нераспространения принадлежала Соединённым Штатам, двусторонний диалог по данной проблеме является достаточно продуктивным. Высокую оценку и в Вашингтоне, и в Москве получило российско-американское соглашение о противодействии ядерной угрозе от 27 мая 2004 года, в соответствии с которым РФ и США должны были предпринять усилия по возвращению высокообогащённых материалов с иностранных исследовательских ядерных реакторов в Россию и Соединённые Штаты, а также на перевод исследовательских установок с высокообогащённого урана на низкообогащённый. Для реализации этого плана американская сторона должна была выделить 450 млн долл. на возврат этих материалов со 130 реакторов в 40 странах[111]. Впрочем, ещё до подписания этого соглашения в результате российско-американского сотрудничества удалось вывезти высокообогащённый уран советского происхождения из Болгарии, Румынии, Ливии и Сербии.
Президенты РФ и США в ходе их встречи в Братиславе 24 февраля 2005 года приняли решение учредить двустороннюю межведомственную Группу высокого уровня по сотрудничеству по вопросам безопасности в ядерной сфере под председательством руководителя Росатома А. Ю. Румянцева и министра энергетики США С. Бодмена. Перед Группой была поставлена задача координации сотрудничества по усовершенствованию системы безопасности ядерных объектов.
И уже в июле того же года сопредседатели межведомственной рабочей Группы высокого уровня (ГВУ) по сотрудничеству в области безопасности в ядерной сфере руководитель Федерального агентства по атомной энергии А. Ю. Румянцев и министр энергетики США С. Бодмен представили президентам двух стран первый доклад о реализации задач контрольного списка в этой области, одобренного на саммите в Братиславе. В докладе были обозначены приоритеты по репатриации свежего и отработанного высокообогащённого уранового топлива исследовательских реакторов американской и российской конструкции в третьих странах, переоборудованию этих реакторов для использования низкообогащённого урана и разработке других альтернативных типов топлива. Был разработан План совместных действий по модернизации системы безопасности на объектах Росатома и Минобороны России. В дальнейшем были проведены двусторонние семинары по обмену «наилучшей практикой» и по вопросам «культуры безопасности», а также штабные учения по чрезвычайному реагированию на ядерные инциденты[112].
Новым шагом в российско-американском сотрудничестве в деле нераспространения стала Глобальная инициатива по борьбе с актами ядерного терроризма, о которой президенты двух стран объявили в ходе Петербургского саммита «большой восьмёрки» (июль 2006 года). Инициатива была посвящена решению следующих задач: «обеспечению учёта, контроля и физической защиты ядерных материалов и радиоактивных веществ, а также физической безопасности ядерных объектов; обнаружению и пресечению незаконного оборота или другой незаконной деятельности с такими материалами, особенно это касается мер по предотвращению приобретения и использования террористами этих материалов; реагированию и ликвидации последствий актов ядерного терроризма; обеспечению сотрудничества в разработке технических средств для борьбы с ядерным терроризмом; обеспечению того, чтобы правоохранительные органы предпринимали все возможные меры по недопущению укрытия террористов, стремящихся к приобретению или использованию ядерных материалов; укреплению наших соответствующих национальных законодательств с тем, чтобы обеспечить эффективное преследование и неотвратимость наказания террористов и тех, кто оказывает содействие таким террористическим актам»[113].
В ходе Сочинской встречи В. В. Путина и Дж. Буша-младшего (7 апреля 2008 года) было с удовлетворением отмечено, что «Глобальная инициатива» расширилась до 67 государств-участников, включая также Европейский Союз и МАГАТЭ в качестве наблюдателей. Особо было отмечено интенсивное сотрудничество государств- участников инициативы в укреплении индивидуальных и коллективных возможностей предотвращения получения террористами доступа к ядерным материалам, недопущения предоставления террористам убежища, финансовой и другой поддержки, в обмене информацией о террористической деятельности.
Но если в сфере нераспространения ядерных вооружений сохранялся российско-американский диалог (хотя не всегда он был достаточно эффективным), в сфере обычных вооружений было ликвидировано важнейшее соглашение – Договор об обычных вооружённых силах в Европе (ДОВСЕ).
Договор об обычных вооружённых силах в Европе был подписан в Париже 19 ноября 1990 года и вступил в силу 9 ноября 1992 года. Его участниками стали шесть государств, подписавших Варшавский договор 1955 года, и 16 государств – членов Организации Североатлантического договора. По факту участия в этих военно-политических союзах были сформированы две группы государств – участников Договора.
Договор устанавливал равновесие сил двух союзов на пониженных уровнях, ограничивал возможности размещения их обычных вооружений вдоль линии соприкосновения ОВД и НАТО. Только на протяжении 1990-х годов страны-подписанты сократили 56 тыс. единиц вооружений и военной техники (ударные истребители-бомбардировщики, основные боевые танки, ударные вертолёты, боевые бронированные машины, реактивная и ствольная артиллерия).
С прекращением существования ОВД, а затем и СССР, выводом советских/российских войск из Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ), Балтии и республик СНГ, возникновением ряда очагов конфликтов и особенно с расширением НАТО договорные механизмы, предназначенные для поддержания баланса сил между двумя военно-политическими союзами, стали утрачивать эффективность. В этих условиях странами-подписантами ДОВСЕ было принято Соглашение об адаптации Договора об обычных вооружённых силах в Европе («Соглашение об адаптации»), которое было подписано в Стамбуле 19 ноября 1999 года. Данное Соглашение трансформировало зонально-групповую основу Договора (по признаку членства в военно-политических союзах времен холодной войны) в систему национальных (для всех категорий ограничиваемых Договором вооружений и техники, ОДВТ) и территориальных (для наземных ОДВТ) уровней для каждого государства-участника.
Соглашение существенно нивелировало негативные последствия «первой волны» расширения НАТО для безопасности России и европейской стабильности в целом. Однако последовавшая затем «вторая волна» вновь значительно изменила ситуацию к худшему.
Соглашение об адаптации ДОВСЕ было ратифицировано Белоруссией, Россией, Казахстаном и Украиной (последняя не сдала депозитарию свою ратификационную грамоту). В то же время практически сразу после подписания Соглашения об адаптации ДОВСЕ страны НАТО под воздействием США взяли курс на затягивание процесса введения этого документа в действие. Начало ратификации Соглашения они стали увязывать с выполнением Россией различных надуманных условий. С 2002 года таким условием являлось выполнение не относящихся к Договору элементов её двусторонних договорённостей с Грузией и Молдавией о выводе российских войск с их территорий. Эти договорённости были достигнуты в Стамбуле накануне подписания Соглашения об адаптации в ноябре 1999 года (на Западе известны как «стамбульские обязательства»). Россия, выполнив все относящиеся к ДОВСЕ договорённости, считала эту увязку неправомерной[114].
Исключительные обстоятельства, сложившиеся вокруг ДОВСЕ, побудили Российскую Федерацию рассмотреть вопрос о приостановлении действия Договора до тех пор, пока страны НАТО не ратифицируют Соглашение о его адаптации и не начнут добросовестно соблюдать положения этого документа. Федеральный закон № 276-ФЗ «О приостановлении Российской Федерацией Договора об обычных вооружённых силах в Европе» принят Государственной Думой 7 ноября 2007 года, одобрен Советом Федерации 16 ноября 2007 года, подписан президентом Российской Федерации 29 ноября 2007 года, опубликован и вступил в силу 3 декабря 2007 года.
Таким образом, по механизму контроля над вооружениями был нанесён новый серьёзный удар – и это в условиях возобновления гонки вооружений.