Серьёзный ущерб в период 2017–2020 годов был нанесён и взаимоотношениям двух ядерных сверхдержав в сфере разоружения. Так, в Обзоре ядерной политики за 2018 год отмечалось, что «Соединённые Штаты и Россия в прошлом поддерживали стратегический диалог для управления ядерной конкуренцией и ядерными рисками. С учётом действий России, включая оккупацию Крыма, это конструктивное взаимодействие существенно сократилось»[275]. Иными словами, Вашингтон поставил возобновление двусторонних переговоров по ядерному разоружению в зависимость от ситуации в сфере региональных конфликтов, никак напрямую не связанных со стратегическим балансом.
Другим примером неготовности американской стороны к конструктивному диалогу по разоруженческим проблемам стал выход Вашингтона из ДРСМД под предлогом «нарушения» российской стороной положений этого советско-американского договора 1987 года. «Такие шаги американской стороны, как введение санкций против российских компаний с тем, чтобы принудить Россию к решению проблемы ДРСМД на американских условиях, – стали совершенно беспрецедентными. Даже в худшие годы холодной войны, когда также возникали разногласия относительно тех или иных разоруженческих договоренностей (таких как Договор по ПРО, ОСВ-2, Договор 1974 года об ограничении подземных испытаний ядерного оружия и др.), стороны стремились решить эти проблемы в формате диалога, а не санкций и диктата»[276].
Ярким примером такого деструктивного подхода, исключающего какой бы то ни было конструктивный диалог между США и РФ по контролю над вооружениями, является интервью газете «Вашингтон таймс» специального посланника президента Д. Трампа по проблемам разоружения М. Биллингсли, который заявил, что он не понимает, почему российская сторона хочет продлить договор СНВ-3, и желает понять, почему Россия так отчаянно хочет продления этого Договора: «Мы хотим, чтобы русские объяснили нам, почему это в наших интересах», – подчеркнул М. Биллингсли. В этой связи американский чиновник отметил, что Соединённые Штаты не заинтересованы в «контроле над вооружениями просто ради контроля над вооружениями».
Конкретно, М. Биллингсли выдвинул два предварительных требования в адрес Москвы, без выполнения которых российско-американский разоруженческий диалог невозможен:
– «пригласить Китай за стол переговоров», если только российская сторона рассчитывает на продление СНВ-3 в феврале 2021 года;
– отказаться от новейших стратегических систем, о которых президент Путин заявил 1 марта 2018 года. «Мы просто не согласимся ни на какие условия, которые не будут включать в себя эти системы, – сказал он. – Они должны просто свернуть эти пять новых программ и забыть о них»[277].
Комментируя эти и подобные высказывания высокопоставленных американских должностных лиц по разоруженческим проблемам, заместитель министра иностранных дел РФ С. А. Рябков, в частности, сказал: «Сигналы, в том числе публичные, поступающие из Вашингтона, оснований для особого оптимизма не дают. К сожалению, коллеги в Вашингтоне продолжают выставлять определённые условия для продолжения продуктивного диалога и в целом подают дело так, будто бы работа в области контроля над вооружениями нужнее России, чем США»[278].
Российская сторона заняла твёрдую позицию и по вопросу о новых российских стратегических системах, и относительно американских требований «уговорить Китай». В то же время Москва пошла навстречу американскому предложению о «замораживании» российских и американских ядерных вооружений сроком на один год, то есть на тот срок, на который предполагалось продлить действие Договора СНВ-3[279]. Хотя ответ американской стороны на эту российскую инициативу был внешне благоприятным[280], Вашингтон потребовал раскрытия данных о российском арсенале ядерных боеголовок и мониторинга объектов по производству ядерного оружия в России. Такие американские требования исключали достижение договорённости по продлению Договора[281].
Между тем кризис разоруженческого механизма совпал с возникновением угрозы начала нового раунда гонки ядерных вооружений. После выхода из ДРСМД США могли на законном основании разместить баллистические ракеты средней дальности в непосредственной близости от российской территории – в Польше и странах Прибалтики, откуда эти ракеты, разработка которых началась тогда в Соединённых Штатах, будут обладать подлётным временем, исчисляемым минутами (а в случае Санкт-Петербурга – секундами). Американская сторона сможет развернуть свои баллистические ракеты средней дальности, способные достичь российской территории, и в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР) – на территории Южной Кореи и Японии. И дело даже не только в том, что России придётся тратить немалые средства на повышение живучести ядерных сил и совершенствование системы их боевого управления. Последствия американского нападения с применением ракет средней дальности для российского потенциала ответного удара могут быть крайне тяжёлыми[282].
К сожалению, российская сторона была вынуждена учитывать и такую возможность. Ведь в то время в Соединённых Штатах уже велись НИОКР по созданию крылатых и баллистических ракет средней дальности наземного старта. Бюджет Министерства обороны США на 2020 год предусматривал выделение средств на разработку и испытания ракет такого типа[283].
Неудивительно, что в документе «Основы государственной политики в области ядерного сдерживания», который президент РФ утвердил 2 июня 2020 года, было особо подчёркнуто, что российская сторона может применить ядерное оружие при поступлении достоверной информации о старте баллистических ракет, атакующих территорию России и (или) её союзников.
Кроме того, «Основы государственной политики в области ядерного сдерживания» предусматривали нанесение ответного ядерного удара в случае, если бы имело место «воздействие противника на критически важные государственные и военные объекты РФ, вывод из строя которых приведёт к срыву ответных действий ядерных сил»[284].
Данные положения «Основ государственной политики в области ядерного сдерживания» можно рассматривать как предупреждение американской стороне, которая и тогда, и в настоящее время осуществляет НИОКР по созданию баллистических ракет средней дальности. В то же время Москва предложила странам – членам НАТО ввести мораторий на развёртывание таких ракет в Европе, пытаясь найти выход из того кризиса в системе европейской безопасности, который возник после краха Договора по РСМД[285].
Как полагал известный российский исследователь В. С. Кузнецов, реализация этой российской инициативы создаст определённые условия для продления Договора СНВ-3, а также позволит выиграть время для подготовки нового соглашения, в котором можно было бы определить более низкие уровни СНВ у обеих сторон[286]. До сих пор, правда, никакого вразумительного ответа американской стороны на эту российскую инициативу не последовало.
Стремясь найти выход из сложившейся ситуации, президент РФ В. В. Путин предложил дополнить инициативу о моратории на развёртывание РСМД в Европе отказом от развёртывания на европейской части территории страны ракет 9М729, которые, по мнению США и их союзников по НАТО, якобы имеют радиус действия свыше 500 км и тем самым относятся к системам средней и меньшей дальности[287]. Но и на это предложение Москвы ответа не последовало.
Свои озабоченности по поводу последствий возобновления российско-американской гонки вооружений высказывали и в Вашингтоне. Высокопоставленные представители администрации Д. Трампа выразили озабоченность по поводу американского отставания в области гиперзвуковых систем. Так, М. Биллингсли указал на проблемы с испытаниями таких систем, в то время как гиперзвуковые боеголовки уже размещаются на российских МБР[288].
В то же время технический прогресс сделал возможным появление принципиально новых средств доставки ядерного оружия межконтинентальной дальности, которые также не включены ни в какие разоруженческие соглашения, – такие, например, как российские системы доставки ядерного оружия межконтинентальной дальности «Буревестник» и «Посейдон», о которых президент РФ В. В. Путин сообщил в своём послании Федеральному Собранию 1 марта 2018 года[289]. Все эти системы, как уже было сказано, имеют межконтинентальный радиус действия, но они не входят в состав классической стратегической ядерной «триады».
Эти новейшие российские системы привлекли, понятно, самое пристальное внимание в Вашингтоне. Например, помощник госсекретаря США по контролю над вооружениями и международной безопасности А. Томпсон, выступая 15 мая 2019 года в сенатском комитете по международным отношениям, заявил: «В своём выступлении 1 марта 2018 года президент Путин говорил о разработке пяти новых систем ядерных вооружений: крылатая ракета с ядерным двигателем; беспилотный подводный аппарат с ядерным оружием межконтинентальной дальности; баллистическая ракета воздушного базирования; “скользящее крыло”; тяжёлая МБР. Российские официальные комментарии и сообщения СМИ указывают на то, что некоторые из этих систем могут быть введены в эксплуатацию до истечения срока действия Договора СНВ-3 в феврале 2021 года. По нашим оценкам, как минимум две из них – тяжёлая МБР “Сармат” и гиперзвуковая система “Авангард” – будут считаться существующими типами и будут приняты на вооружение в соответствующий момент цикла их разработки. Кроме того, мы полагаем, что остальные три системы соответствуют американским критериям того, что представляет собой “новый вид стратегических наступательных вооружений” для целей нового СНВ. Соединённые Штаты следят за развитием этих систем и обсуждают их с российскими официальными лицами»[290].
Министр обороны в администрации Д. Трампа М. Эспер, в свою очередь, говоря об этих новых российских стратегических средствах доставки, отметил, что Россия, «очевидно», расширяет свой стратегический ядерный потенциал и все её новые ядерные вооружения должны быть включены в Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-3), если он будет продлён[291].
Таким образом, можно констатировать, что в начале XXI века возникла реальная угроза возобновления российско-американской ядерной гонки – и всё это происходило на фоне развала механизма контроля над вооружениями. Что ещё хуже, сложившийся в российско-американских отношениях политико-идеологический климат создал серьёзные препятствия на пути восстановления этого механизма.