И все же разыскал я автора рисунка! Должен признаться, моей заслуги в том нет — помог тот самый незаменимый метод исключения. Когда отпали тринадцать семейств Худяковых и остались только три непроверенных, я закрыл глаза и ткнул наугад в один из адресов. Никакой мистики, этот способ я всегда применяю, когда предстоит сделать выбор среди совершенно равных возможностей.
Итак, очередное семейство Худяковых. Он — инженер авторемонтного завода, она — мастер ткацкой фабрики. Есть дочь Наташа — студентка первого курса юридического факультета. Мне нужна ученица пятого «Б», но ведь лет шесть назад Наташа могла ею быть. Чтоб не полошить людей зря, решаю начать с поисков учителя рисования. Лето, каникулы — где его теперь найдешь. Но — перед работником угрозыска распахиваются все двери, растворяются все уста. Директриса 32-й школы, где училась Наташа Худякова, сообщает необходимые сведения об учителе рисования: Буберт Виталий Семенович, в школе работает десять лет, сейчас отдыхает в пансионате «Селга» на взморье.
Я сажусь на электричку и еду в Зальмалу искать Буберта. Директриса описала его достаточно подробно: спортивная фигура, узкое длинное лицо, бородка под Ван Гога, немного картавит. Я брожу по усыпанным гравием дорожкам пансионата и терпеливо высматриваю человека, подходящего под эти приметы. Поиски приводят меня на спортивную площадку. Очень похожий на Ван Гога отдыхающий играл в настольный теннис. Все, вроде, подходит, неясно лишь, картавит ли он. Счет вел партнер, уныло прибавляя себе проигранные очки. Буберт играл виртуозно, и я решил тряхнуть стариной — в студенчестве у меня были кое-какие успехи. Уже с первых ударов в разминке я дал понять Буберту, что к столу встал достойный соперник. Учитель старался изо всех сил, но я владел секретом крученого мяча, который редко кто мог принять. И все же проигрыш Буберта был почетным — 23:24. Он положил ракетку и торжественно, хотя и не очень искренне, поздравил меня с победой.
— Контровую? — предложил он, чуть-чуть картавя, и я вспомнил о цели своего приезда.
— Как-нибудь после, — ответил я, отдавая ракетку настрадавшемуся в ожидании любителю. — А сейчас, Виталий Семенович, мне нужно у вас спросить кой о чем.
— Вы меня знаете? — изумился Буберт. — Странно, я вас вижу впервые.
Я отвожу учителя в сторону, предъявляю свое удостоверение.
— Слушаю вас с живейшим вниманием, — голос Буберта слегка вздрагивает.
Я вынимаю целлофановый конвертик, достаю картинку с окунем.
— Знаком вам этот рисунок?
Буберт седлает переносицу большими роговыми очками.
— Минуточку, что-то припоминаю... — Прочел фамилию автора и широко улыбнулся. — Н. Худякова... Ну, как же, кажется, Наташа, если не ошибаюсь... В классе была самой отстающей по рисованию. И вдруг приносит вполне сносную домашнюю работу. Помнится, меня это сразу насторожило. Я спросил: «Наташа, ты сама рисовала?» Она молча кивнула. Тогда я, чтобы вывести лживую девчонку на чистую воду, решил разыграть комедию. «Как? — говорю. — Так ты, оказывается, превосходно рисуешь? А прикидывалась неумехой!.. Рисунок пошлем на выставку во Дворец пионеров, я уверен — он там получит один из главных призов. А пока будешь оформлять школьную стенгазету».
— И она действительно оформляла?
— Вы слушайте, слушайте, что было дальше. — Буберт прямо-таки упивался воспоминаниями о своей хитрой затее. — Наутро является ее папаша и заявляет, что дочка пришла вся в слезах, говорит, что в школу больше не пойдет, что ей стыдно... «Как это стыдно, если ее рисунок отправляют на выставку?» — «Виноват, — отвечает папаша, — это я рисовал. И даже не рисовал, а срисовывал с. книги «Рыболов-спортсмен». Тут я, конечно, всыпал ему по первое число. Он оправдывался тем, что дочка совершенно не умеет рисовать...
— Виталий Семенович, а в самом деле, какой смысл заставлять ученика делать то, к чему у него ни склонностей, ни способностей?
Буберт протер очки фланелевой тряпочкой.
— Это спорный вопрос. Помните фильм «Семь шагов за горизонт»? Гипнотизер говорит испытуемому: «Вы — Репин!», и тот, никогда в жизни не бравший кисть в руки, начинает рисовать и рисовать вполне прилично. Человек сам не знает своих резервов. Что же дурного в том, что мы пытаемся нащупать и пробудить способности, дремлющие пока без применения?
Я не нашелся с ответом — аргументация была весомой.
— Значит, вы узнаете этого окунька?
Буберт снова взял рисунок в руки.
— Да, сомнений нет, это он. Видите, в правом нижнем углу видны контуры цифры «3». Помнится, я этот опус так и оценил, большего он не заслуживал...
— Виталий Семенович, попробуйте вспомнить, вернули вы рисунок Наташе, или же он остался в школе?
Буберт наморщил лоб, захватил бородку в кулак.
— За давностью времен затрудняюсь ответить. Скорей всего, вернул — не для выставки же хранить. Во-первых — не шедевр, а главное — не ее! А что, это так важно?..
В глазах преподавателя зажегся огонек праздного любопытства. Сославшись на профессиональную тайну, я уклонился от объяснений, распрощался и отправился на электричку.
На одной из станций вошли в вагон и сели у окна два курортника противоположного пола, как сказал бы бюрократ Кисляков. Щеголеватый франт с чересчур тщательно подбритой щеточкой усов охмурял хорошенькую простушку, которая слушала его с изумленно распахнутыми глазами. Честно говоря, я не уважаю мужчин, которые слишком следят за своей внешностью. Пушкинское «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей» всегда казалось мне поэтическим преувеличением. Мне больше по душе эйнштейновская небрежность в одежде, говорящая о самоуглубленности и философском складе ума. В излишней заботе о внешности мне постоянно чудится тщательно скрываемая пустота души и скудость мысли. Как у этого франта, к примеру.
— Катюша, вы никогда не были на концерте органной музыки? О, тогда вы много потеряли! Это божественно, это неповторимо! Я непременно вас свожу! Сегодня же! Или завтра... Словом, когда достану билеты... А сегодня мы идем в ресторан!
Девушка робко пожала плечами.
— Не знаю... У нас корпус в одиннадцать закрывается...
— Ну и что? И пусть! Будем гулять всю ночь по берегу моря. Сейчас такие прекрасные лунные ночи...
Франт глянул искоса на крутые холмики грудей, выступающие из-под туго обтянутой кофточки, и нервно дернул уголком рта. Его спутница покорно вздохнула.
Все, охмурил! Вот же пролаза! Я поймал себя на мысли, что во мне говорит не столько строгий моралист, сколько черный завистник. Кто знает, как повел бы себя Дим Димыч Агеев, окажись он на месте этого курортного ловеласа... Я резко отвернулся и стал смотреть в окно на бегущие мимо невысокие сосны. Бес, толкавший меня в ребро, постепенно угомонился.
Как же рисунок Наташи Худяковой попал в чемодан с трупом? Случайно? Навряд ли! Значит, преступник — отец Наташи? Кое-какие косвенные данные говорят не в его пользу. Есть машина — мог незаметно вывезти груз к реке. Чемодан был обвязан тонким двухжильным проводом — такой на заводе имеется. Что еще? Охотник и рыбак — наверняка есть туристический топорик, острый нож... И все же сначала надо переговорить с Наташей. Надо точно выяснить, был ли рисунок дома, или остался в школе.
Не без священного трепета вступаю я под своды университета, который и сам недавно закончил. Здесь за четыре года ничего не изменилось. Все тот же прохладный полумрак длинных коридоров, все те же просторные аудитории с уходящими под потолок скамьями... И такая знакомая картина — студенты, лихорадочно перелистывающие конспекты в надежде урвать еще крупицу знаний, недобранную во время ночных бдений.
— Худякова Наташа? — белобрысый юнец ревниво и не очень приязненно оглядывает меня с головы до ног, видимо, оценивая на предмет потенциального соперничества. — А зачем она вам? Ах, вы ей сами объясните? Тогда ждите! Она уже минут пятнадцать сидит — готовится к ответу.
Когда я увидел Наташу вблизи, мне по-человечески понятна стала недоброжелательность ее сокурсника. Из аудитории выбежала пышущая здоровьем жизнерадостная блондинка с длинной, до пояса, пепельно-русой косой, заплетенной совсем по-детски в бантик. Она сияла, показывая всем растопыренную пятерню.
— Поздравляю от души! — Я учтиво беру ее под руку и увожу подальше от любопытствующих взоров сокурсников, а особенно сокурсниц. Представившись, без лишних слов вынимаю окунька в целлофане. — Узнаете?
Наташа взметнула кверху крылатые брови.
— Где вы его взяли?
— Об этом поговорим позже. А сейчас скажите: вернул вам учитель рисунок, или он остался в школе?
Девушка задумчиво грызет кончик банта.
— Это было так давно, право, я не помню. Но дома я этого рисунка не видела. В школе тоже вряд ли его долго хранили — художественной ценности он не представляет...
— Что вы делаете со своими школьными тетрадями? Выбрасываете?
— Нет, что вы, я их долго берегла. Только в прошлом году, когда поступила в университет, стала сортировать: что оставить, что выбросить. Оставила сочинения по литературе, записи по психологии, цитаты из классиков — в общем все, что может пригодиться в будущей работе.
— Вы на кого думаете специализироваться?
— Хочу стать адвокатом. Мне почему-то почти всегда жалко преступников, мне кажется, все они — глубоко несчастные люди...
— Это недалеко от истины, Наташа. Но у меня все-таки больше сочувствия вызывают жертвы преступника. И из двух профессий — защитника и обвинителя — я бы выбрал вторую.
Студентка взглянула на меня с повышенным, я бы даже сказал с захватывающим, интересом. Во всяком случае, так мне показалось.
— Может быть, вы и правы... Окончательно я еще ничего не решила. Впереди целых четыре года...
Беседа с Наташей ничего не прибавила к тому, что я уже знал. По-прежнему оставалось неясным, был рисунок у нее дома или остался в школе. Нельзя сказать, что я очень жалел о потерянном времени, однако факт оставался фактом: визит на родной факультет ни на шаг не продвинул меня по пути к истине.
Узнав, что я разыскал автора рисунка, Чекур пришел в ярость:
— Почему до сих пор не задержан сам Худяков? Чтоб через час он был здесь!
Все было как положено: у дверей директорского кабинета сидела цербероподобная секретарша и просвечивала всех входящих рентгеновским взглядом.
— Как о вас доложить? — спросила она небрежно, не переставая стучать на машинке.
— Скажите: из уголовного розыска.
— Ой! — пискнула секретарша и опрометью кинулась за дверь, обитую кожей. Вернулась мгновенно.
— Вообще директор занят, но вас он примет. Если, конечно, не очень долго...
— Не беспокойтесь, его я не задержу, — сказал я многозначительно и тут же увидел немой вопрос на губах секретарши: «А кого?..»
Директор — солидный, седовласый, с флажком депутата Верховного Совета на лацкане отлично сшитого пиджака — протянул руку, но не для пожатия, а для указания — где сесть. Я сажусь так, как удобно мне — лицом к двери.
— Слушаю вас, товарищ Агеев, — говорит директор, возвращая удостоверение. — Чему обязаны?
— У вас работает Худяков Федор Борисович?
— Опять жена нажаловалась? — морщится директор. — Ох уж эти жены! Ну, посудите сами, если откровенно, — кто нынче не пьет? А пьяным его на работе никто не видел. Разбирали мы его на товарищеском суде, пропесочили как следует.
— Почему же не сообщили жене на фабрику?
— Замотались, все как-то недосуг. Если только в этом дело...
— Не только, — прерываю я директора. — Нам надо побеседовать с Худяковым. И не здесь, а в Управлении.
— То есть, вы хотите его...
— Пригласить для разговора, — подсказываю я нужную формулировку.
— Ага, пригласить, — понимающе усмехается директор. — Теперь это так называется... А в чем все-таки дело? Мне вы можете рассказать, я — депутат Верховного Совета.
Никому ничего говорить я не вправе. Но ведь так прямо не рубанешь. Тоньше надо, тоньше. И мягче опять же...
— Допустим, на улице было совершено преступление. Ваш Худяков шел в это время мимо. Нас интересует, что он видел.
— И все? — недоверчиво прищурился директор.
— И все, — не моргнув глазом, соврал я.
— А если что-нибудь серьезное?
— Тогда мы вам доложим. Большего сказать не могу. Извините — служба!
Директор недовольно поворочал шеей в жестко накрахмаленном воротничке, но промолчал. Нагнулся к селектору.
— Федор Борисович, зайдите!
Через минуту в кабинет вошел мужчина лет сорока пяти с широким приплюснутым носом и резкими складками у рта.
Директор кивнул в мою сторону.
— Вот этот молодой человек интересуется твоей особой. Поезжай, выясни, что им надо...
Беседовать с Худяковым вызвался сам Чекур. Вынул из пакета ту самую картинку, положил на стол.
— Знаком вам этот рисунок?
Худяков, едва взглянув, тут же признал:
— Да, это я рисовал, — и стал рассказывать о том, что я уже знал от учителя рисования. — Ох, и ругал он меня, в такую краску вогнал — на всю жизнь наука. Потому и запомнилось...
— А куда потом делся рисунок? — спрашивает Чекур, не сводя с Худякова пронзительного взгляда.
— Понятия не имею!
Чекур холоден и деловит, я чувствую — близится кульминация. Худяков держится раскованно, покуривает, пошучивает.
— А знаете, Федор Борисович, где был найден этот рисунок?
— В каком-нибудь мусорном ящике? — беспечно улыбается Худяков.
— Да нет, к сожалению. Ваш рисунок найден в чемодане с трупом, брошенном в Даугаву. Слыхали о таком преступлении?
Улыбка медленно сползает с лица инженера.
— И вы подозреваете меня?..
— Если вы объясните, как попал туда ваш рисунок, будем подозревать кого-нибудь другого.
— Но я не знаю! Я не могу объяснить! — отчаянно кричит Худяков.
Загадка с рисунком так и осталась невыясненной. Забегая вперед, могу сказать, что отгадку мы нашли только в самом конце расследования. А пока все было темно и неясно. Оперативники заметно приуныли. Все, даже Чекур.
— Это самое удивительное дело, которое мне когда-либо попадалось, — признался он как-то на утренней оперативке. — Столько ниточек, столько зацепок, и все упираются в тупик, ни одна не ведет к истине. Все в тумане неведения...
Когда хотел, Чекур умел выражаться красиво.