Когда я вернулся в Управление, мне сообщили долгожданную новость: Бурлак нашел владельца простыни, сейчас будет «докладать». И вот по селектору голос Чекура: «Всем сотрудникам — немедленно ко мне!»

Подождав, пока все усядутся, Виктор Антонович делает Олегу знак: «Начинай!» Бурлак — розовый и гордый — скромненько встает.

— Архив мы, Виктор Антонович, все же раскопали. Я посадил дружинников, двое суток все вместе, не выходя, работали и нашли. В книге регистрации за семьдесят пятый год есть запись о выдаче ста меток. Там же — адрес клиента, фамилия, правда, неразборчива...

Все облегченно вздыхают — ну, наконец-то, сейчас преступление будет раскрыто. Все, кроме Чекура, он по-прежнему хмур и сосредоточен.

— Очень хорошо, малыш, молодец! Надеюсь, ты проверил, кто там живет?

По лицу Бурлака пошли красные пятна.

— Я, Виктор Антонович, спешил доложить... не успел...

Чекур презрительно хмыкает:

— От радости в зобу дыханье сперло? Рано я тебя похвалил, Бурлак, как бы не пришлось давать задний ход. А вдруг нам сейчас скажут: владелец метки похоронен на третьем Лесном, ряд такой-то, могила номер... Не забывай — со дня выдачи метки прошло больше десяти лет. За это время всякое могло случиться.

Олег вскочил. Осознав свою ошибку, он готов куда-то бежать, что-то узнавать... Чекур жестом возвращает его на место, снимает трубку.

— Сиди! Сейчас я покажу, как надо работать.

— Вы будете в адресный стол звонить.

— Конечно! Но это должен был сделать ты сразу после обнаружения адреса. Обрадовался, распрыгался, как козел. А сейчас вот увидишь, все лопнет... Подумаешь, дружинников усадил на двое суток! А в чем твоя заслуга?..

Все это Чекур говорит в промежутках между набором номера, заказом в адресное бюро и ожиданием ответа. Наконец, в трубке слышится женский голос.

— Как, как? Повторите!.. — переспрашивает начальник. По его изумленно скакнувшим кверху бровям можно понять, что ему в этот миг сообщают нечто неслыханно-небывалое.

Чекур брякнул трубку на рычаг, медленно протер внезапно вспотевший лоб.

— Ну, малыш, удружил так удружил! Ты знаешь ли, на кого вышел? Не знаешь? Ну, конечно, ты ведь спешил доложить... Так вот, слушай, слушайте все. По этому адресу прописан начальник паспортного стола Зальмалского горотдела, капитан милиции Кисляков Михаил Алексеевич. Как, Бурлак, устраивает кандидатурка?..

Олег сидит бледный как мел.

— Я не виноват, там так написано...

Чекур снова снимает трубку.

— Михаил Алексеевич? Здравствуй, Чекур говорит. Бери машину, срочно ко мне... Приедешь — объясню...

Мы все сидим, как пришпиленные, о Бурлаке и говорить нечего — справка адресного стола пригнула его до колен.

— Слушай, Олег, — взрывает Чекур всеобщее оцепенение, — а не могли эти банно-прачечные деятели выдать вторую такую же метку другому клиенту?

— Исключено, Виктор Антонович. Директор клялся, что такого быть не может. Строжайше запрещено инструкцией во избежание путаницы...

Чекур занес руку над лысинкой:

— М-да, ситуация...

Вошел капитан Кисляков — подтянутый, молодцеватый — козырнул шутливо:

— Общий привет соратникам Мегрэ и Холмса! К чему такая спешность?

Чекур уставился немигающим взглядом:

— Вот что, Миша, дипломатничать не будем. Дело по расчлененному трупу знаешь? Так вот, простыня, в которую завернут труп, — твоя!

У Кислякова стала медленно отваливаться челюсть.

— Ребята, да вы что?.. Я тоже люблю юмор, но...

И вдруг увидел, что это серьезно, что никто шутить не собирается. Сел, закинул ногу за ногу, достал сигареты.

— Виктор Антонович, я готов ответить на все ваши вопросы. Прикажите вести протокол!

Чекур удовлетворенно кивнул.

— Отлично! Все, кроме Агеева, свободны! — И добавил миролюбиво: — Миша, ты только не обижайся, такое, понимаешь, совпадение...

Кисляков — сама официальность.

— Виктор Антонович, я все понимаю. Задавайте ваши вопросы.

Чекур смущенно поскреб лысинку.

— Нас, Михаил Алексеевич, интересует, с какого года ты стал отдавать белье в прачечную, когда, где, какие получал метки.

Капитан уселся капитально, прокашлялся.

— По существу заданных вопросов могу пояснить следующее. Использую услуги прачечной города Зальмала с осени семьдесят пятого года... — Кисляков диктует свои показания четко, размеренно, изредка бросая взгляд на бумагу — успеваю ли я записывать. — В приемном пункте номер восемь я приобрел партию пришивных матерчатых меток установленной формы. Ими я пользовался в течение трех лет до июля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года...

Чекур, досадливо морщившийся, слушая эту бюрократическую тягомотину, обрадовался возникшей паузе, спросил, надеясь вернуть Кислякова к нормальной человеческой речи:

— И хватило тебе одной партии на три года? Экономный...

Кисляков тем же степенно-размеренным тоном поясняет:

— В партии было сто меток с несмывающимися цифрами. Мелочь я стирал сам.

— Понятно, — почему-то вздохнул Чекур. — Продолжай, Михаил Алексеевич.

— Белье в прачечную я отдавал до семьдесят восьмого года, то есть до того момента, как женился... — Чекур хмыкнул удивленно, но промолчал. — После женитьбы у меня не было необходимости пользоваться услугами прачечной, поэтому оставшаяся часть меток хранилась в конверте среди вещей, а впоследствии за ненадобностью они были утрачены или выброшены...

Чекур задумчиво качает головой, записывает что-то в настольный календарь. Кисляков продолжает рассказывать. Голос его звучит монотонно-усыпляюще, устоявшиеся протокольные штампы так и сыплются с тонких, надменно поджатых губ: «категорически утверждаю», «по месту личного местожительства...» Заканчивает Кисляков на торжественно-грозной ноте:

— Факт обнаружения расчлененного трупа женщины, завернутого в простыню с меткой, выданной на мое имя, могу объяснить лишь вопиющей технической ошибкой и халатностью работников приемного пункта...

После ухода Кислякова Чекур встал и зашагал по кабинету.

— Ну, Агеев, выкладывай свои соображения.

Я просмотрел записи.

— Мне кажется, Виктор Антонович, надо осторожно проверить соседей Кислякова, женщин, с которыми он имел связь до женитьбы. Возможно, кто-то брал простыню в стирку и забыл вернуть...

Чекур одобрительно покивал.

— Дельно, Дима, дельно. Надо, надо прощупать связи Кислякова. Сам-то он, скорее всего, к преступлению не причастен, но кто-то из лиц, с кем он соприкасался за эти годы, может навести нас на верный след... Вот ты этим и займешься!

Я пытаюсь увильнуть от нового поручения.

— Виктор Антонович, у меня Худяковы. Снимаете?

— Ни в коем случае! Работай параллельно! Ты у нас молодой, талантливый, тягачок, как говорится, с тебя и спрос двойной. Завтра доложишь, что узнал.

Он сует мне в руку бумажку и снимает трубку телефона, давая понять, что разговор окончен. Я тихонько выхожу из кабинета.

Это и есть стиль Чекура — напористо-требовательный, беспощадно-жесткий, не признающий слов типа «немыслимо», «невыполнимо». Рассказывают, что однажды он вызвал начальника районного угрозыска, вот так же всучил листок из блокнота: «Узнай, кто живет по этому адресу!» Тот возроптал: «Я вам не мальчик на побегушках, я начальник угрозыска...» Чекур выслушал невозмутимо, сказал, не повышая голоса: «Сегодня ты — начальник, а завтра будешь участковым. Это я тебе обещаю, если не выполнишь моего приказа. Не до чинов, старичок, надо раскрыть преступление». И «старичок» покорно взял листок и пошел узнавать, кто живет по данному адресу. А узнав, понял, почему это обычное, на первый взгляд, поручение было дано не рядовому сотруднику, а опытному розыскному зубру, каким и был тот начальник.

Я разворачиваю бумажку. Там только одна фамилия — Самборская. Через час я уже знаю, что зовут ее Мария Казимировна, что она одного с Кисляковым года рождения, что в интересующее нас время жила в одном с ним доме. По образованию медик, последнее место работы — Станция скорой медицинской помощи.

Самборскую я нашел в комнате отдыха. В ожидании вызова она сидела за столом и пила кофе, наливая из термоса в колпачок. В порядке вежливости предложила и мне. Я плюнул на этикет и принял приглашение. Уж очень аппетитно выглядели румяные пирожки с мясом явно домашней выпечки. Самому себе свою наглость я объяснил производственной необходимостью — легче налаживать контакт. И действительно, через пару минут от первоначальной скованности Самборской не осталось и следа. От пирожков, впрочем, тоже...

— Что я могу рассказать о Кислякове? Мы жили в одном доме, я на первом этаже, он — на втором, у него там были две маленькие комнатки. Иногда заходил к нам посмотреть телевизор...

— А вы? Вы к нему заходили? — в последнее время я научился не стесняться лобовых вопросов, если считал, что они могут прояснить что-то важное.

Красивое породистое лицо Самборской порозовело, она смущенно потрогала кончик своего греческого носа.

— Что скрывать, одно время он мне нравился. Спокойный, уравновешенный, была в нем этакая уверенная мужская сила. Но он инициативы не проявлял, я тоже не стала навязываться. Так что никакими личными взаимоотношениями с Михаилом Алексеевичем похвастаться не могу.

— Женщины его посещали?

— Конечно, не без этого. Знаете, курорт, атмосфера всеобщей праздности...

— Кто-нибудь вам запомнился?

В этот момент из динамика, висевшего над дверью, раздался женский голос:

— Терминальная бригада, на выезд!

Самборская поднялась, застегнула халат.

— Простите, это меня. Посидите, я скоро...

Она вернулась через полчаса — сердитая и радостная.

— Вот же дура-девка — травиться вздумала, еле откачали. И было бы из-за кого! Видели бы вы его фотографию — маленький, щупленький, с цыплячьей шейкой и куриной грудкой...

Я вздохнул юмористически:

— Злы вы на мужчин, Мария Казимировна!

Она не приняла шутки, бросила отрывисто:

— Ничего хорошего я от них не видела!..

Я пригляделся чуть внимательней: кольцо — на безымянном пальце левой руки. Все ясно — в разводе, одна воспитывает ребенка, а то и двух...

Видимо, Самборская вовремя вспомнила, что собеседник тоже принадлежит к ненавистному мужскому племени, и поспешила сменить тему.

— Так на чем мы остановились?.. Кто наведывался к Кислякову? Часто бывала Леночка Балясная — продавщица из промтоварного магазина. Очень миленькая девчушка, одно время я даже думала, что он на ней женится. Пренебрег, а теперь, наверно, кается... Потом у него появилась официантка Люся из соседнего санатория. Между прочим, в один рейс я с ней ходила, она переквалифицировалась в камбузницу...

— Вы были судовым врачом?

— Да, два года работала на торговых судах. Потом родился сын, пришлось перейти на сухопутный образ жизни.

Я вынул реставрированный портрет убитой. Он всегда у меня с собой, я его показываю всем, с кем встречаюсь.

Самборская отрицательно покачала головой:

— Нет, это лицо мне незнакомо.