В девять утра все, как обычно, собираются на планерку. Это святой час. Где бы ты ни обретался — в городе, за городом — в девять часов должен быть в кабинете Чекура. Опоздал на планерку — будешь дежурить в субботу, вообще не пришел — все праздники твои. В милиции, как в армии — отгулов не бывает, все время на службе.
Совещания Виктор Антонович ведет четко и предельно сжато, люди у него не засиживаются. И если сказано «пятиминутка», то это действительно продолжается не больше пяти минут.
После оперативки все снова скапливаются в отделении. Настроение у ребят неважнецкое — расследование пока топчется на месте.
Я стоял у окна, прикидывая, кого из оставшихся семнадцати Худяковых проверить в первую очередь, когда подошел Олег Бурлак. Хороший, скромный парняга, но оттого что ему приходится смотреть на людей сверху вниз, создается впечатление высокомерия и зазнайства, и Олег намеренно выработал в себе тон задушевный, простецки-откровенный. Однако, как и все искусственное, тон этот отдает некоторой нарочитостью.
Бурлак выщелкнул из пачки две сигареты, хлебосольно протянул мне. Мы закурили.
— Зарылся в это грязное белье, света белого не вижу, — пожаловался Олег. — Простыни, наволочки, метки — тьфу, гори оно все синим пламенем! Простыня украдена из железнодорожной больницы — факт железный. Сестра-хозяйка клянется, что даже списанное постельное белье никому не дают, разрывают на тряпки. Простыня украдена, но кем?.. За девять лет сменилось медсестер, санитарок что-то около шестидесяти человек. Сейчас роюсь в списках, ищу хоть что-нибудь криминальное... А как у тебя?
— Хвалиться нечем. Семерых Худяковых проверил — все мимо.
— Постой, постой... — Олег вытащил записную книжку. — Есть у меня одна санитарочка по фамилии Худякова. Может, пригодится?
— Как зовут?
— Нонна.
Я взволновался. Все Худяковы, которых я успел проверить, никакого отношения к больницам не имели. А ведь связь какая-то должна быть — и простыня, и рисунок найдены в одном чемодане. К тому же, совпадают инициалы...
— Давай скорей адрес, надо проверить!
— Адрес, Дима, проверен, там ее нет. А вот где она сейчас, извини — не знаю, искать было недосуг. Дай бог когда-нибудь развязаться с этими метками. Займись, если хочешь...
Бурлак написал на листке адрес Худяковой, отдал мне.
— Желаю удачи, Дима! Хотя мне лично кажется, что это пустой номер.
— Почему?
— Не знаю. Кажется и все тут!
Я подошел к Зутису.
— Саша, ты сейчас не очень занят?
Зутис взглянул на меня рассеянно и диковато, как человек, внезапно вырванный из глубокого раздумья. Вздохнул тяжко, молчаливо укоряя за бесцеремонность.
— Тебя свезти куда-то?
— Твоя дедукция действует безотказно. Но если ты занят...
— Ладно, поехали!
Саша был владельцем красного «Москвича» — предмет зависти всего отделения. Конечно, на скромную милицейскую зарплату машину не очень-то купишь, но у Саши были состоятельные предки: отец — профессор университета, доктор экономических наук, мать — главврач кардиологического санатория. Родители, естественно, были не в восторге от профессии, которую выбрал их единственный сын, однако потом смирились и решили облегчить его службу персональным транспортом. Это было очень кстати: получить машину в отделении — задача не из легких.
— Сегодня, Дима, прошвырнемся по твоим адресам, но обещай, что, когда мне понадобится, ты тоже поедешь со мной.
— Саша, о чем разговор! Всегда к твоим услугам!
Дверь нам открывает еще нестарая женщина. Бросается в глаза ее упрямо выдвинутый вперед подбородок.
— Товарищ Худякова?.. Нам бы хотелось повидать вашу дочь Нонну. — Саша изображает из себя нечто светски утонченное и в высшей степени деликатное.
Но на женщину его манеры оказывают совершенно неожиданное действие, ее подбородок заходил ходуном.
— Нету здесь такой и не было никогда! И не ходите, не звоните, надоели вы все до смерти, козлы проклятущие!..
Она хотела рывком захлопнуть дверь, но Зутис опять-таки чрезвычайно деликатно вставляет ногу в проем. Я вынимаю удостоверение.
— Простите, что не представились сразу, — мы из милиции.
— Так я и знала, что этим кончится, — ворчит Худякова, неохотно пропуская нас в квартиру. — Проходите, раз пришли. Только вряд ли я вам чем-нибудь помогу. Я и сама не знаю, где она шлендает.
— И давно не знаете?
— Да года три, наверно...
Мы с Зутисом недоуменно переглядываемся. Худякова горько усмехается.
— А чему тут дивиться? Девка взрослая, выпорхнула из материна гнезда и полетела. И где сейчас носится, неизвестно. А если откровенно — не очень-то я этим интересуюсь...
— Вот как, — обронил я, чтоб хоть что-нибудь сказать.
— Вот так! — упрямо мотнула подбородком мать Нонны. — Разругались мы с ней вдрызг, и с тех пор я ее, непутевую, знать не знаю и видеть не хочу.
— Из-за чего разругались? — осторожно интересуется Зутис.
— Ну, уж это-то вам знать совсем необязательно!
— А мы вам сами расскажем, — спокойно говорит Зутис. — Стала поздно возвращаться домой, на расспросы грубит и дерзит. В сумочке — сигареты, за шкафом — бутылка...
— За буфетом, — машинально поправляет женщина и тут же спохватывается. — А хоть бы и так, вам-то что за печаль? Моя дочь, мое и горе! Не имеете права вмешиваться в мою личную жизнь!
— Имеем! — веско произносит Зутис. — Если это будет способствовать раскрытию преступления, имеем.
— Да что хоть она натворила?
— Об этом мы сами с ней поговорим. Итак, где она?
Худякова уронила голову на сложенные руки.
— Не знаю, честное слово не знаю. Спросите ее подружку Эльвиру, в этом доме живет, в седьмой квартире. К ней она иногда заглядывала, ко мне с тех пор — ни разу. Двадцать лет на нее батрачила, пылинки сдувала, и вот она, награда...
Квартиру номер семь мы отыскали сразу — за дверью набатно бухал японский маг, включенный на всю катушку. Дверь нам открыла худосочная длинноногая девица, ее челюсти двигались равномерно и непрерывно: вверх-вниз, вверх-вниз... В комнате на одноцветном зеленом паласе возлежали в позе римских патрициев трое пустоглазых парней. При слове «милиция» юнцы расслабленно поднялись и растворились где-то в недрах квартиры.
— Значит, вас интересует Нонна? — хозяйка перекинула жвачку за левую щеку. — С кем она сейчас живет, я вам не скажу, потому что не знаю. От матери она ушла к Марису Фридрихсону. Ничего парень, одевался по фирме, но вскоре ваши его забрали — срывал пыжики с прохожих. Потом она познакомилась с Гунаром Дзенисом... Он сейчас здесь, хотите позову? Гунар, на минутку!..
В комнату вошел поджарый крепыш в джинсах с фирменным «лейблом». На лбу у парня была ленточка, сдерживающая готовый рассыпаться водопад гладких, чисто вымытых волос. Из-под крутых надбровий остро глядели настороженные глаза.
— Чем могу служить, граждане начальнички?
За ернически-развязным тоном я почувствовал тщательно скрываемую тревогу. Надо будет поинтересоваться, чем живет и дышит этот приблатненный крепыш. Из таких вот свободно болтающихся балдежников и вырастает наш контингент. Но это потом, потом, а сейчас...
— Дзенис, вы, говорят, были хорошо и близко знакомы с Нонной Худяковой?
Юнец гаденько ухмыльнулся.
— Разве я один?
— О других поговорим в другой раз, пока речь идет о вас. Когда видели ее в последний раз?
— Года два назад. Она от меня ушла к Эгону Лиепе, он живет на Мелдру, двадцать. Смотайтесь к нему, может, он знает. А вообще, скажу я вам, шалава та еще!..
Мы прощаемся с заметно повеселевшей хозяйкой и направляемся к машине.
— Почему ты так уверен, что это именно та Худякова, которая тебе нужна? — спрашивает Зутис, включая стартер. — Ты меня прости, но на девочку, прилежно рисующую голубые водоросли и розовенького окуня, она не очень-то смахивает.
— Кто знает, Саша, как изменили человека десять лет жизни, да еще такой бурной. Вот и ты, наверно, в детстве не был ни брюзгой, ни скептиком...
— Но-но, попрошу без личностей, — окрысился Зутис. — Вот высажу я тебя, Димка, на полдороге, будешь знать, как оскорблять своего благодетеля.
Эгона Лиепу мы нашли быстро, но он был мало пригоден для серьезного разговора. Взъерошенный, заросший густой щетиной недельной давности, Эгон сидел за столом перед почти опустошенным сосудом и упрямо тыкал вилкой в тарелку, где еще можно было различить остатки изысканной закуски — килечные головки и тоненькие перышки зеленого лука. Пришлось приводить парня в чувство домашними средствами — отвести в ванную и окатить хмельную голову водой из-под крана.
— Нонка?.. З-знаю такую! З-знал, вернее!.. Удрала она от меня, паскуда! Куда?.. А я з-знаю куда? В Карелию — вот куда! С кем?.. А я з-знаю с кем? С Андрюхой Васиным, вот с кем!..
Васин жил неподалеку в многоэтажном доме-башне. Вопреки ожиданиям, мы увидели вполне порядочного паренька с добрыми близорукими глазами. Волнуясь, он то снимал очки, то снова водружал их на длинный тонкий нос.
— Вы не думайте, я хотел на ней жениться, хотел, — торопливо объяснял Васин. — Она сама отказалась. «Нет, говорит, Андрюха, непрочная у нас будет семейная жизнь, всегда между нами будет стоять мое поганенькое прошлое. А я хочу забыть, вычеркнуть из памяти все, что было, будто и не было его никогда». — «И меня вычеркнешь?» — спросил я тогда. «И тебя, Андрюха, хоть ты и лучше всех, кого я знала». Уехала в Карелию на сбор живицы, да там и осталась. В Кандопожском районе, Гирвасском лесхозе. Слышал я — вышла замуж за местного шофера... Вы не думайте, она в общем-то девчонка неплохая. Просто не там, где надо, счастья искала. Ну, и в дружбе бывала неразборчива... по неопытности...
Наутро я отправляюсь с деловым визитом к следователю Сушко. Галина Васильевна ничуть не изменилась за это время: такая же сдержанно-суховатая и малоулыбчивая. Не так давно я узнал причину: Сушко ушла от мужа и одна воспитывает дочку. Естественно, к мужчинам она теперь относится с настороженностью и недоверием.
Я долго не мог решить, как мне вести себя с Галиной Васильевной. Открытое ухаживание, учитывая сказанное, было бы неуместно. Но и сугубо официальный тон после совместного расследования дела Фонарева, когда мы почти подружились, тоже был бы неестествен. Я решил отдаться на волю Галины Васильевны — как сама захочет. А она, словно бы не догадываясь, какими проблемами я терзаюсь, разговаривает со мной прежним снисходительно-покровительственным тоном. Впрочем, порой проскальзывают и теплые, дружеские нотки.
— Мы можем вызвать Худякову сюда, — предлагает Сушко, выслушав мой рассказ.
— Вряд ли это реально. Я вчера связался по телетайпу с местными товарищами — у нее грудной ребенок и оставить его не с кем.
— А если поручить им допросить Худякову?
— Боюсь, они не зададут ей самых нужных вопросов. Понимаете, Галина Васильевна, саму Нонну я ни в чем не подозреваю. Но если рисунок действительно ее, если простыня какими-то путями попала к ней, когда она работала в железнодорожной больнице... В период скитаний по различным адресам она могла оставить эти предметы на одной из квартир. И тогда мы выйдем на преступника, даже еще не зная, кто убит.
— Вы, как всегда, убедительно красноречивы, — приоткрывает в улыбке свои прекрасные зубы Сушко. — Хорошо, я поручаю вам допросить Нонну Худякову. Об остальном договаривайтесь со своим начальством...
Чекур без колебаний дал добро на командировку.
— Каждая проверенная Худякова еще на шаг приближает нас к настоящей — той, которую мы ищем. В нашей работе, как в науке, отрицательный результат не менее важен, чем положительный. Езжай, Дима, и поскорее возвращайся. Поездом — ни в коем случае! Запомни, в угрозыске этот вид транспорта считается допотопным. Только самолетом и только реактивным!..
В тот же день я приземлился в Петрозаводске. Оттуда до Кандопоги все же пришлось добираться на поезде, а до Гирвасского лесхоза и вовсе на телеге.
Ах, как испугалась Нонна Худякова, когда я представился! Заметалась по квартире, напяливая на себя какое-то шмутье, загородилась от меня своим грудничком. Потом, когда узнала, что ее ни в чем не обвиняют, что просто хотят кое-что уточнить, успокоилась, села на тахту, пригорюнилась чисто по-бабьи, по-деревенски. Я даже удивился — как быстро сошел с нее городской фартовый лоск. Лишь потом, после обстоятельного разговора, понял: потому и улетучился так скоро, что был внешней оболочкой, которая скрывала простое и доброе женское сердце.
— Вы только мужу ничего не рассказывайте, — просила она, ловко и споро прибирая в просторной комнате, обставленной добротной полированной мебелью. — Он обо мне, тогдашней, ничего не знает, да, к слову сказать, и не интересуется. Я иногда думаю — может, все это и к добру, все, что со мной было. Может, надо мне было пройти и через гулянки, и через кабаки, чтобы понять раз и навсегда, что все это гниль и требуха, что настоящее-то счастье — вот оно какое... — она вынула из колыбельки крохотного мальчонку и пошла в соседнюю комнату. — Извините, мне его кормить пора.
Я вышел на крыльцо покурить. Поселок со всех сторон окружали нескончаемые леса, прямостволые заоблачные сосны наполняли воздух густым дурманным ароматом. Да, от такой красотищи обратно в город не потянет...
— Так вот я и говорю, — продолжала прерванный разговор Худякова. — Не тот крепок, кто не падает, а кто все же поднимается, из любого дерьма... Гляжу я на поселковых девчонок, как они рвутся в город, как гоняются за модерновыми дисками... И хоть ненамного их старше, а смотрю уже с какой-то даже жалостью. Бедные, вы, бедные, думаю, не хлебали вы горя большим ополовником, а я так уж сыта по горлышко...
— Скажите, Нонна, вы учились в пятом «Б»?
— Училась я обязательно, только вот не помню, то ли в «А», то ли в «Б». А может, и в «Д» — не помню.
— Рисовать любили?
— Вот уж нет! В волейбол, помнится, играла, даже в сборную включали, а рисовать совсем не умела. Да нас и не заставляли, кто не мог, занимался черчением — это-то всем под силу.
— Расскажите немного о своей работе в железнодорожной больнице.
Нонна взбила прическу, прихорошилась. По короткому взгляду, брошенному на часы, я понял — скоро должен вернуться муж.
— По профессии я бухгалтер, кончила училище специальное, работала одно время на автовокзале. А потом, когда закрутила меня хмельная-то жизнь, стала прогуливать да отлынивать, ну и уволили меня. А жить-то надо, на кавалеров надежды плохи, сами приглядываются, кому бы на шею сесть. Вот тогда я и пошла санитаркой в больницу. Их всегда не хватает, там не смотрят ни на прогулы, ни на что — лишь бы не уходила. Работа, конечно, благородная, только не слишком приятная. Но я ничего, полгода выдержала. Может быть, там, рядом со смертью, и поняла, что не так живу, не для того...
— Очень важный вопрос, Нонна. Вам давали когда-нибудь списанные простыни?
Худякова подумала, потом решительно качнула головой.
— Нет, сестра-хозяйка была скупердяйкой. Но некоторые сами брали, учет в больнице неважный. Мне, например, больничной простыни и даром не надо. Как подумаешь, что на ней, может быть, умирал кто-то, так и не заснешь ночью. А потом она же вся в штемпелях, такую и показать кому-нибудь стыдно.
— И все же некоторые санитарки брали...
— Да, помню, со мной вместе Милка работала — красивая такая девчоночка, бойкая, веселая. Меня в чем угодно можно обвинить, но чужого в жизни не взяла — противно. А ей хоть бы что — берет легко, с улыбочкой: «Это общее, значит, и мое». Я говорю: «Милка, бесстыжая, вдруг проверят, вдруг хватятся? А у нас недостача! Со стыда сгоришь тут с тобой!» Она злится: «Больно ты совестливая! Где они найдут дур таких, что за их задохликами горшки будут выносить? Пусть спасибо скажут, что работаем!..» Фамилию ее не помню, лет на пять она старше меня была. Тоже, между прочим, свое счастье искала. Но была гораздо разборчивей, со всякой швалью не связывалась...
Из Карелии я уезжал с сознанием исполненного долга — еще одну Худякову можно вымарать из «черного списка». Оставалось проверить всего шестнадцать семей — сущие пустяки, если вдуматься.