— ...Погубили меня эти кофточки, — кается в кабинете следователя Шорникова. — На черта они мне сдались, своих, что ли, мало?.. За жадность свою расплачиваюсь, гражданка следователь...

Сушко терпеливо доискивается до истинных причин преступления.

— Скажите, Шорникова, кто был вашим пособником? Из близких вам мужчин нам пока известен лишь Сергей Мешков...

— Нет, нет! Только не он! Сережу не трогайте, он ни в чем не виноват!..

Шорникова забилась в истерике. Я подаю ей стакан воды. Она отталкивает мою руку.

— Закурить не найдется?

Я вынимаю сигареты, зажигаю спичку. Шорникова глубоко и с наслаждением затягивается.

— Ладно, следователь, расскажу все, как было. Кофточки эти я уже потом прихватила... сдуру... А повздорили мы с Верой Сергеевной из-за Сережи...

Перед рейсом Полубелова надумала перешить некоторые вещи — после операции она сильно похудела. Своя швейная машинка была неисправна, поэтому она решила воспользоваться Людиной.

— Пожалуйста, пожалуйста, — радушно приглашала Шорникова. — В субботу с утра все наши уедут на дачу, вы сможете спокойно поработать. И я помогу, я ведь тоже умею шить...

Полубелова пришла в одиннадцать часов. Принесла с собой бутылку вина, конфеты, сдобные булочки. Шорникова выставила на стол салат, тушеную курицу, и стали они пировать. Вера Сергеевна пила мало, ссылаясь на запрет врачей, все больше подливала Шорниковой. Та не отказывалась — выпить она всегда любила.

Включили телевизор, шел эстрадный концерт. Полубелова запела, подражая Шульженко.

— Вера Сергеевна, как вам понравился Сережа? — с замиранием сердца спросила Шорникова. — Вы тогда так рано ушли, мы и поговорить не успели.

Полубелова пригубила вина из своей рюмки.

— Ну, ты, право, артистка, Людочка! Так ловко сыграла роль хозяйки! Честное слово, временами мне казалось, что это и в самом деле твоя квартира, а я — жалкая квартирантка. Только вот бальзам ты напрасно брала...

— Не волнуйтесь, Вера Сергеевна, отдам я вам эту бутылку, — обняла ее за плечи Шорникова. — Вы мне не ответили на мой вопрос...

— Ну, что тебе, Людочка, сказать? — Полубелова отломила куриную ножку. — Мешков — мужчина видный, но ведь он на тебе никогда не женится. Нет, нет, не надейся и не жди. Поматросит и бросит — знаю я их, кобелей ненасытных, еле свою дочку от них уберегла. Ну, сама посуди — кто ты есть перед ним, чем ты можешь его соблазнить? Ни у тебя положения в обществе, ни денег, ни квартиры. Голь ты перекатная, Людочка, на таких не женятся...

Шорникову захлестнула горечь обиды — тем более, что все сказанное было чистейшей правдой. А Полубелова продолжала сыпать соль на кровоточащие раны.

— Ты должна с ним покончить, Людмила, выбросить из головы раз и навсегда. Мало тебе парней молодых, неженатых?

— Но я люблю только его! — театрально заломила руки Шорникова. — Он мой единственный, мой последний!

— Глупости! Блажь все это! Ну-ка вспомни, сколько на твоем веку было последних? Как новое увлечение, так сразу кажется — все, это навеки, никого больше у меня не будет. Знаю, Людочка, сама молодой была!..

— Так что же мне делать, посоветуйте! Вы старше, опытней...

— Рубить надо! Решительно и бесповоротно!

— Не могу! Пока он сам меня не бросит, буду с ним!

— Ну, нет, не бывать тому! — взъярилась вдруг Полубелова. — Не позволю я этому гнусному бабнику губить твою молодость! Ведь если б не он, ты бы давно вышла замуж, имела свой дом, детишек... Я знаю, что я сделаю! Я пойду в пароходство и все про вас расскажу. Вас разлучат, как разлучили мою дочку с Парамоновым!..

— Вера Сергеевна, не делайте этого, умоляю вас!

— Мое слово — кремень! Как сказала — так и будет! Потом сама спасибо скажешь...

Шорникова вышла в кухню, закурила, надеясь успокоиться. А ведь с Полубеловой станется — исполнит все, что задумала. И что тогда? Прощай, Сережа, навек! Ведь встречаться они могли только на судне... Но это еще не все. Репутация у нее и без того незавидная — могут закрыть визу и списать на берег. За «аморалку». Тогда прощай море, прощай боны, моднейшие заграничные вещи, на которых можно прилично заработать. И тогда всю жизнь она будет влачить жалкое существование, живя из милости у сестры, кочуя по случайным знакомым, снимая углы, где придется... Нет, она не может допустить, чтобы Полубелова пошла в пароходство. Она упрямая, уговорить ее не удастся...

В голове шумело от выпитого вина, мысли путались. «Убить!.. И никто не узнает... И все останется по-старому...»

На кухонном столе лежал стальной топорик для отбивания мяса. Шорникова взяла его, взвесила на руке...

— Люда, ты где? — послышалось из комнаты. — Иди скорей, тут такие забавные клоуны выступают.

— Иду! — отозвалась Шорникова.

Когда она вошла в комнату, Вера Сергеевна сидела к ней спиной, смотрела телевизор. Шорникова неслышно подошла и... нанесла по затылку первый сильный удар. Полубелова вскрикнула, обернулась и упала, потеряв, видимо, сознание. В какой-то злобной ярости Шорникова нанесла еще два удара обухом топорика. Убедившись, что женщина мертва, стала думать, что делать дальше, как скрыть труп. Попробовала поднять Полубелову под мышки — тяжело, поняла, что это ей не под силу. Тогда и появилась мысль — разделить труп пополам и вывезти по частям...

— Все было как во сне... совсем не сознавала, что делала, — заканчивает Шорникова, жадно закуривая пятую по счету сигарету.

Сушко колотит внутренняя дрожь, мне тоже не по себе от рассказа об этом цинично-жестоком преступлении.

— Как же это вы, женщина, решились на убийство? — спрашивает, наконец, Сушко. — Скажу откровенно, я впервые сталкиваюсь с таким случаем. Мы, когда искали преступника, все время ориентировались на мужчину. В какой-то мере это и затруднило розыск. Неужели вам ничуть не жаль было Веру Сергеевну, с которой вы целый год дружили?

— А она меня пожалела? — взвивается Шорникова. — Я ее чуть не на коленях молила: «Не ходите в пароходство, не заявляйте о моей связи с Мешковым!» А меня вам не жалко? В тридцать лет — без дома, без мужа, без детей!..

— У меня тоже нет мужа, я одна воспитываю дочку. Что ж, мне теперь весь свет возненавидеть?

— Но ведь был муж, был?!

— Был, — Сушко стискивает зубы. — Ничем не лучше вашего Мешкова.

— Ах, вот оно что! — вдруг радостно закричала Шорникова. — Значит, вы затаили злость на таких семейных разлучниц, как я. Не верю я вам, не можете вы быть объективны! Требую другого следователя — мужчину! С ним я скорей найду общий язык!..

— Сомневаюсь, — спокойно и холодно говорит Сушко. — И, пожалуйста, без истерик! Здесь вам пока не суд, где вы имеете право заявлять отвод судье и прокурору, да и то лишь по серьезным мотивам. Я начала вести это дело, я его и закончу, нравится вам это или нет. Уверяю вас, мне тоже не доставляют удовольствия встречи с вами, а их у нас впереди — предостаточно.

— Извините! Нервы... — тихо сказала Шорникова и опустила голову.

Сушко снова включила магнитофон. Обвиняемая напряглась — значит, жди серьезных вопросов.

— Скажите, неужели вы одна все это сделали?

— А вот представьте, все одна! — гордо заявляет Шорникова.

— Не верю! Вы, слабая на вид женщина, сами таскали тяжелые чемоданы...

— Ну, не сама, конечно. Были у меня помощники...

— Кто же?

— Таксеры. Один, помнится, еще спросил: «Что это у вас там такое тяжелое? Труп, что ли?..» Веселый парень, все клинышки подбивал, телефоном интересовался. И фамилия у него такая же веселая — Смехов.

— Он вам сам сказал? — спрашивает Сушко.

— Зачем? На щитке было написано: «Вас обслуживает водитель Смехов Г. Р.». Гришей он представился...

Я незаметно киваю Сушко и выхожу. Надо срочно разыскать этого Гришу. Диспетчер таксопарка сообщает, что водитель Смехов через двадцать минут выезжает на линию, номер машины 27-85.

Зутис подбрасывает меня к таксопарку вовремя, я перехватываю машину на выезде из ворот. За рулем сидит молодой разбитной парень с сигаретой в углу рта.

— Куда? — отрывисто бросает он.

— Прямо! — Я вытаскиваю фотографию чемодана и показываю таксисту. — Знаком вам этот предмет?

Водитель смотрит искоса.

— Первый раз вижу!

— Ну, положим, не первый. Этот снимок висит в таксопарке уже больше месяца...

— Допустим, — водитель бросает на меня холодный усмешливый взгляд. — И что же дальше?

— Ты подонок, Гриша, — тихо, но внятно говорю я. — Ты вез чемодан, в котором лежал расчлененный труп женщины. И молчал, трусливо молчал все это время, хотя такой чемодан нельзя не запомнить!..

Смехов, бледный и перепуганный, смотрит прямо перед собой и — ни звука.

— Это же уму непостижимо, — продолжаю я. — Не ты свидетельствуешь об убийце, не по твоему сигналу его находят, а сама преступница на допросе называет твою фамилию. Каково?!.

— Меня будут судить? — выдавливает из себя таксист.

— Вполне возможно! Твое молчание, Смехов, можно расценить, как укрывательство и даже как соучастие в преступлении. Останови здесь, у прокуратуры.

Машина плавно подкатывает к тротуару. На счетчике — 86 копеек, я протягиваю рубль.

— Что вы, что вы, не надо! — машет руками таксист.

— Деньги возьми! — строго говорю я. — В подачках не нуждаюсь.

Водитель привычно сует рубль в карман, вежливо благодарит.

— А вот сдачу, Смехов, верни! Всю до копеечки!

Таксист суетливо гремит мелочью. Я прячу монеты в кошелек и выхожу, изо всей силы хлопнув дверцей.

Допрос Шорниковой подходит к концу.

— ...Значит, вы продолжаете утверждать, что преступление совершили одна? — допытывается Сушко. — И не было никого, кто помогал или приказывал?

— Нет, не было такого! — упрямо твердит Шорникова. — Я все сделала одна, одна и отвечу!

— Учтите, мера наказания будет очень суровой. Вы можете ее смягчить, если расскажете всю правду.

Смяв окурок, Шорникова затискивает его в пепельницу.

— Я устала, гражданка следователь, отправьте меня в камеру.

Сушко открывает окно, чтобы проветрить комнату.

— Хорошо, сейчас я вызову конвоира. Скажите, после убийства Полубеловой вы только один раз были в ее квартире?

— Да. Взяла восемь кофточек, мохер, еще кое-что по мелочи...

— А больше вы там ничего не искали?

Шорникова настораживается, но голос звучит ровно и бесстрастно.

— Нет. А разве там было что-то еще? Что же?..

— Здесь спрашиваю я! — сухо обрывает следователь и обращается ко мне. — Дмитрий Дмитриевич, у вас есть вопросы?

Я давно ждал этой возможности, мне нужно раскрыть тайну метки на простыне.

— Людмила Юрьевна, вам знакома такая фамилия — Самборская?

Шорникова поднимает кверху аккуратно подбритые брови, медленно качает головой.

— Вспомните! Самборская Мария Казимировна, вы одно время ходили с ней в море...

— Верно, верно, — кивает Шорникова. — Я еще тогда камбузницей была, а она — врачом. Ух, строгая!

— А на суше вы с ней не встречались?

— Нет! Вот это уж точно нет! Только на судне!

— Вспомните получше! Вы в то время работали официанткой в санатории «Приморский» и иногда захаживали в гости к капитану Кислякову.

Шорникова грустно улыбается:

— Эх, когда это было! Он тогда только одну звездочку носил. Сейчас, значит, капитан?.. А при чем тут Самборская?

— Она жила в том же доме...

Шорникову уводят.

— Так что, Галина Васильевна, могу я поздравить себя и вас с успешным окончанием?

Сушко озабоченно хмурится.

— Не знаю, не знаю, Дмитрий Дмитриевич, меня не оставляет чувство какой-то незавершенности...

— Скажите честно: вам просто не хочется, чтобы в таком кровавом преступлении была обвинена женщина.

Мимолетная улыбка слегка трогает ярко-алые губы Сушко.

— Вы, Дима, как всегда, смотрите в корень — это действительно бросает ужаснейшую тень на все наше сословие.

— Вы такого хорошего мнения о женщинах? Считаете, что Шорникова одна не могла этого сделать?

— Да, Дима, вы уж, пожалуйста, поищите мужчину. Сделайте это для меня.

— Вам, Галина Васильевна, я ни в чем не могу отказать.

— Вы всегда были галантным кавалером...

— Галина Васильевна, а если серьезно: почему вы думаете, что Шорникова была не одна в момент убийства?

— Интуиция, Дмитрий Дмитриевич, всего лишь пресловутая женская интуиция. Полубелова нам уже ничего не сообщит, а рассказ Шорниковой чересчур гладок и отшлифован, словно она вычитала все это в леденящем кровь черном романе... Шорникова рассчитывает, что ее будут судить за убийство в состоянии аффекта на чисто бытовой почве. А что если здесь все-таки замешана валюта? Происхождение клада, найденного в квартире Полубеловой, не установлено до сих пор. Ясно одно: эти ценности — не ее. Или — не только ее. Что, если именно их пыталась отыскать Шорникова? Что, если Полубелова убита для того, чтобы можно было беспрепятственно, ими завладеть? Но кто-то же подсказал Шорниковой про золото, про валюту, про камешки. Кто?..

— Ну, Галина Васильевна, это все из области догадок и домыслов.

— Ой ли?.. Опрашивая вчера жильцов дома, где живут Жарковские, я узнала, что в день убийства во дворе стояла «Волга», за рулем сидел седой мужчина, а рядом — женщина, похожая на Полубелову.

— Какого цвета машина?

— Бежевая. Я пока не задавала Шорниковой вопросов на эту тему, чтобы не вспугнуть ее... Теперь, надеюсь, у вас появилось желание оправдать звание галантного кавалера, которое я вам вручила авансом?

— Галина Васильевна, бегу! Сделаю все, чтобы спасти женский род от позора!

Я выхожу из кабинета Сушко с улыбкой, но на душе у меня совсем не весело: дело, которое я считал законченным, грозит затянуться. О бежевой «Волге» говорила Светлана Тулина, когда рассказывала, как к ее матери приезжал некий дядя Жора. Так мы его и не нашли, так он и остался белым, но отнюдь не светлым пятном в розыске...