Сомнений больше не осталось — Дьяков. Начать, видно, придется с посещения квартирной хозяйки: она может подсказать, где искать Дьякова. Впрочем, возможно, даже разыскивать не придется: если Валет не подозревает, что милиция вышла на его след, он мог преспокойно вернуться домой.

Мы сели в ожидавшую нас у подъезда машину.

— Улдис Петрович, — обернулся я к устроившемуся на заднем сиденье Лаздупу. — Почему Дьяков нигде не работает?

Участковый безнадежно махнул рукой.

— Дважды предупреждал, а толку... Он ведь ушлый, знает законы наши ласковые. Устроится на работу, через месяц — расчет. Три месяца его не тронь — ищет, видишь ли, занятие по душе. Потом опять оформляется для близиру. И не работает, и тунеядцем не назовешь! Так и живет в свое удовольствие. Был бы он один у меня такой...

— Дружинников привлечь надо!

Кажется, год, проведенный в одном кабинете с Бурцевым, не пропал впустую — лихо я наловчился давать ценные советы.

Лаздуп взглянул с укоризной:

— Дружинники тоже без дела не сидят. И вызываем, и беседуем. Да ведь всех в вату не укутаешь, каждому своего ума не вложишь...

Над городом плыли бесформенные серые клочья облаков, из них сочился нудный осенний дождь. Прохожих было немного, и, как всегда в ненастную погоду, казалось, что все спешат по срочным, неотложным делам. Лишь одна пожилая женщина медленно и гордо шествовала по улице, демонстрируя всем-всем-всем пурпурно-голубой японский зонтик. Я невольно посочувствовал: такая красота, и никто не видит.

— Гена, притормози! — велел Лаздуп. — Валетова хозяйка.

— С таким шикарным зонтом? — удивился водитель.

— А ты думал, она в лохмотьях ходит? Нынешние бабки не хуже молодух следят за модой.

Я приоткрыл дверцу:

— Здравствуйте, Ольга Павловна! Может, вас подвезти? Сумка, я гляжу, очень у вас тяжелая.

Булкина заглянула в кабину, увидела Лаздупа.

— В такой компании отчего ж не прокатиться? Разговора-то все равно не миновать.

Она юркнула в машину, села рядом с Лаздупом.

— Ольга Павловна, — приступил я к делу, — что вы можете рассказать о своем квартиранте?

Булкина сердито стукнула зонтом в пол машины.

— Шалопай первостатейный, нахальной натуры человек! Сперва-то невинным теленочком прибросился, сиротинушкой горьким. Ну, я и смягкодушничала, пустила на жительство. А теперь и сама не рада. Соберет таких же, как сам, лохматоголовых, девиц наприглашает и взлягивают под пластинки. Пляшут, пока ноги не отвалятся... Живет, я тебе скажу, как кот в масле, что ни вечер — гульба. Откуда деньги берет — ума не приложу. На водку хватает, а как за квартиру платить, так карман пустой... Нет на него хорошей дубины — вот в чем трагедия! Заберите вы его от меня, дайте пожить спокойно!..

— Ольга Павловна, а кто к нему постоянно наведывается?

Морщины на лбу женщины сбежались к переносице.

— Есть у него дружок закадычный. Плюгавенький такой, все руки в карманах держит. Денег, что ли, много накопил?.. Никак у него не поймешь, куда смотрит: один глаз на нас, другой — в Арзамас.

— Виктор Лямин, по прозвищу Косой, — подсказал шепотом Лаздуп. — В одной колонии срок отбывали.

— Еще заходил к нему здоровый такой верзила, под притолоку ростом. Как звать не знаю, а кличку слышала — Дрын...

— Сергей Курсиш, — снова шепчет Лаздуп. — Ишь ты, заглядывает, значит...

— А женщины у него бывают?

— Как же, как же, — оживилась Булкина. — Похаживала к нему одна кралечка... Вся сплошь в импорте! Плащ — английский, сапожки — чешские, помада — польская, духи — французские... Ну, а нос-то — рязанский, за версту видать.

— Как она выглядит? Рост, фигура, волосы?

Ольга Павловна уселась поудобней, готовясь к детальному разбору достоинств и недостатков валеркиной зазнобы.

— Росточка крохотного, фигуры — никакой. Худущая — под дверь просунешь. На личико еще ничего — смотрится, но что касательно комплекции... Недоразумение на ножках, и весь тут сказ!..

— Вы хотели что-то про волосы, — осторожно направляю я разговор в нужное русло.

— Волосы хороши! — завистливо причмокнула рассказчица. — Что есть, того не отнимешь. Густые, черные и по плечам раскиданы. Волосы, я тебе скажу, — смерть мужчинам! Мне бы такие во младости, уж я бы собой распорядилась...

— Имя не вспомните?

— Не знаю, а врать не приучена. Один раз Валерке записку оставила, подписалась «Черныш».

Я бегло глянул на Лаздупа, он недоуменно дернул плечом.

— Когда она была в последний раз?

— Давненько, что-то у них вкось пошло. Сейчас к нему другая повадилась — рыжая. Ну, я тебе скажу, деваха — паровоз! Что тут, что там — есть за что ухватиться!..

— Ольга Павловна, — прерываю я словесный поток, — вы, наверное, очень спешите, нам просто неловко занимать ваше драгоценное время. Большая просьба: если появится ваш жилец, позвоните по этому телефону. Ну и, естественно, о разговоре нашем — никому. Разрешите, я помогу вам сумочку донести?..

— А ты, Дим Димыч, джентльмен, — усмехнулся Лаздуп, когда я снова сел в машину. — Надо же, до кухонной плиты сумку с продуктами доволок. На обед не приглашала?

— Пригласила. Только, говорит, не бери с собой того, усатенького, который забыл проверить, вернулся ли мой постоялец.

Лаздуп смущенно крякнул, крутанул левый ус:

— Усы мои не трожь, уши надеру.

— Носи, Петрович, на здоровье, нагоняй страх на супостата.

Как-то совсем незаметно, в рабочем порядке, перешли мы с Лаздупом на «ты». Что ж, я этому только рад — легче будет работать.

Теперь нам предстоит пройтись по связям Дьякова. Хоть и мало надежды, что застанем Валета у дружков, проверить не мешает. Надо непременно убедиться, что его по этим адресам нет. Без такой уверенности нельзя двигаться дальше. Непосвященному многое в нашей работе может показаться лишним и ненужным, даже скучным. И все же вернее, надежнее метода исключения пока еще не придумано. Именно этот метод помогает сужать круг поиска, сжимать кольцо окружения преступника.

Машина въезжает в новый жилой массив. Хороши, прекрасны даже, устремленные ввысь многоэтажные корпуса, но почему в бочку меда надо обязательно вляпывать ложку дегтя? Повсюду в хаотическом беспорядке валяются трубы, высятся горы засохшего цемента.

— Безобразие! — возмущается Лаздуп. — Дом сдали, а там хоть трава не расти.

— И не вырастет, Петрович. Не пробиться ей сквозь этот мусор. Если поглубже заглянуть, эти неряхи строители и нам работы прибавляют.

— Это как же? — любопытствует Гена.

— Психологический настрой создают, — начинаю объяснять я. — Воспитывают небережное отношение к добру вообще, к государственному — в особенности. Видит какой-нибудь недозрелый малый: бросили строители вполне годные трубы, засушили цемент. Деньги народные загублены, ущерб нанесен, а виноватых нет. Ах так, думает. Так, может, и мне ничего не будет, если я маленько пощипаю продуктовую палатку. Первый раз не поймали — понравилось, полез уже в магазин. Второй раз с рук сошло — совсем обнаглел. И так далее, пока милиция не остановит...

— Есть, Дим Димыч, в твоих словах щепотка истины, — поддерживает Лаздуп. — Я тут на днях застукал одного мальца. Спрашиваю: «Какого дьявола ты в продуктовый магазин полез, тебе что — есть нечего?» Ухмыляется: «Ворованный кус — слаще...» Начинаю узнавать про родителей, выясняю: мать работает на кондитерской фабрике, отец — на мясокомбинате. Оба привлекались к товарищескому суду за мелкие хищения. Вот и воспитали сыночка на нашу голову. От слишком сладкого куска — всегда горькая отрыжка...

Да, родители — это проблема. Все больше времени отдается телевизору, всяческим «междусобойчикам», все меньше — детям. Так говорят социологи, а они знают, что говорят. С беспризорностью покончено давно, сейчас в порядке дня — безнадзорность. Перевоспитанием недовоспитанных — вот чем приходится заниматься органам правосудия...

По указанию Лаздупа водитель подруливает к новому пятиэтажному зданию. Здесь живет Виктор Лямин.

Поднимаемся на третий этаж. Лаздуп нажимает кнопку звонка и сразу отступает влево. Я встаю по правую сторону от двери. Осторожность никогда не мешает, особенно если идешь к ранее судимому.

За дверью слышится легкий шорох.

— Кто там? — пищит девчоночий голосок.

— Открой, девочка, милиция.

— Мама, мама, опять милиция! — И удаляющийся топот детских ножонок.

Мы с Лаздупом недоуменно переглядываемся: «Что значит опять?»

Дверь нам открывает молодая еще женщина с годовалым младенцем на руках. Из-за ее спины пугливо выглядывает голенастая девчушка.

— Ну, что вам еще? — поднимает женщина поблекшие глаза, оплетенные густой сеткой преждевременных морщин. Сразу и не поймешь, чего больше в ее голосе: скрытой враждебности или безмерной усталости.

— Простите, нам нужно повидать вашего сына.

Женщина утирает глаза концом несвежего передника.

— Увезли его час назад. Приехали на милицейской машине и увезли. Этот высокий в штатском назвал свою фамилию... Кажется, Бирцев... или Бунцев...

— Может быть, Бурцев?

— Может, и Бурцев, я у него документов не спрашивала... Ведь говорила я Виктору, предупреждала, что добром не кончится. Года не прошло, как из колонии вернулся, клялся, божился — со старым кончено. И вот опять... А, может, еще разберутся, отпустят, как вы думаете?

Моя спортивная курточка почтения ей не внушает, все внимание Лаздупу, его капитанским погонам. Улдис Петрович неопределенно хмыкает:

— Смотря в чем его обвиняют...

— Склад будто обокрали на комбинате. Один он бы не полез, это его Валерка подбил.

— И часто Дьяков у вас бывает?

— Да что вы, или я враг своему сыну? Я этого прощелыгу на порог не пускаю! А что толку? Валерка только свистнет под окном, мой уже бежит со всех ног. «Витя, куда?» — «Я, мам, скоро...» Добегался! У него от рождения недостаток — косоглазие. Доктор очки прописал, не носит — стесняется. В школе дразнили, во дворе тоже... А разве он виноват? И сейчас, я уверена, его Валерка затянул, сам бы он не пошел... Товарищ капитан, вы там посмотрите, может, он не очень... Второй раз под суд, как такое пережить!..

Малыш, вырываясь из рук матери, пытается дотянуться до золотистых звездочек на погонах Лаздупа. Улдис Петрович придвигает плечо поближе — пусть потрогает.

Уходим, ничего утешительного на прощанье не сказав. Спускаясь по лестнице, Лаздуп говорит задумчиво:

— Не везет ей с мужьями, ну, никак не фартит. Первый пьянствовал, буянил, кулаки протягивал. Нынешний — и работяга, и малопьющий, а вот с Виктором не нашел общего языка, так чужими и остались. Отчиму с ним возиться неохота, матери — некогда, вот и спутался с пакостной компанией. И уже он — герой, уже Косой — не обидное прозвище, а воровская кличка. Сколько мне попадалось таких вот обделенных природой. Девчата их не любят, ребята дразнят. Очень остро переживают они свою неполноценность, потому и безобразят.

— Через преступление к самоутверждению?

— Что-то в этом роде.

— Все гораздо сложнее, Улдис Петрович, — размышляю я вслух. — Гомер был слеп, Байрон хромал... Людей сильных, волевых физический недостаток избавляет от мирских соблазнов, они дарят человечеству великие открытия, шедевры искусства. А слабые духом — ломаются. Нет у наших подопечных яркой и ясной цели в жизни, живут одним днем. Приверженцы гнилой романтики, рабы собственных страстей и желаний. Не в те руки попал Виктор — вот в чем причина...

В этот момент я очень нравлюсь себе: этакий эрудированный сноб, выставляющий напоказ свой интеллектуальный багаж — отчего, да почему, да по какому случаю?..

Лаздуп, хитро прижмурив глаз, почтительно кивает и вдруг одной простой фразой подводит итог всем моим ученым разглагольствованиям:

— Что говорить — дали мы зевака с этим Ляминым!

Мы садимся в машину. Лаздуп кладет руку на плечо водителю.

— Трогай, Гена, здесь уже до нас поработали. Поедем к Сергею Курсишу. Он же — Длинный, он же — Дрын...

В доме у Курсиша долго не открывают. Когда наконец дверь распахивается, я вижу высоченного парня с помятым, будто только с подушки, лицом.

— Спал, что ли? — Лаздуп проворно нырнул под руку верзилы и прошел в переднюю.

— А что, нельзя? — огрызнулся Курсиш.

— В канаве не рекомендуется, — спокойно ответил участковый, явно намекая на реальную ситуацию, потому что парень сразу скис.

— С Валетом давно встречался?

— Нужен мне ваш Валет! — угрюмо буркнул детина.

— А ты, Сережа, негостеприимный хозяин, — мягко укорил Лаздуп. — Пригласил бы гостей в комнату, чайком бы попотчевал. Или ты чай не употребляешь?

— Я все больше на какаву нажимаю, — ухмыльнулся верзила.

— Тоже красиво, Сереженька, тоже годится, — балагурил Петрович, а сам тем временем щупал взглядом вешалку, как бы случайно открыл дверь на кухню. — Мы тут с товарищем небольшой променаж совершали, дай, думаю, загляну к старому знакомцу. Ты уж меня, Сережа, не позорь перед другом. Я ему так тебя расписал, а ты вон даже стул не предложишь... Ну, что, долго еще нас в коридоре держать будешь?

— Проходите, чего там, — процедил сквозь зубы Сергей. — Сейчас чайник поставлю.

— Насчет чаю это я так, к слову. Мы люди трудовые, нам чаи гонять некогда. А, кстати, ты почему не на работе?

— Мне сегодня во вторую.

— Звонил я, звонил в твой цех. Мастер о тебе хорошо отзывается. Значит, оправдываешь мою рекомендацию, не подводишь, спасибо. Надо полагать, со старым кончено, а, Сережа? Убедился, что в колонии жизнь не сахар?

— Да уж, завидного мало, — мрачно пробасил Курсиш. — Второй раз не потянет.

— Вот и хорошо, вот и ладненько... — Лаздуп шагнул в комнату, мгновенно охватил ее взглядом. — Ты, Сережа, один в квартире?

— А кому тут еще быть? Отец в командировке, мать на работе.

— Так, так... Из дома сегодня не выходил?

— Нет еще. Да и куда пойдешь — вон какой дождь хлещет.

Лаздуп хитренько чему-то ухмыльнулся:

— Насчет дождя это ты верно подметил — сухим не вернешься. — Внезапно улыбка исчезла с его лица, в голосе появились жесткие нотки. — А теперь, Сергей, скажи правду, кого ты в задней комнате прячешь?

— С чего вы взяли? — сердито бормотнул Курсиш, и щеки его пошли розовыми пятнами.

— Это хорошо, Сережа, что краснеть не разучился. Плохо другое — зачем старших в обман вводишь? Ну-ка, расскажи, кто к тебе вломился, не вытерев мокрых ног? — Лаздуп пощупал коричневый плащ, висевший в прихожей. — Чей?

— Товарища одного, — увел глаза в сторону Сергей.

Лаздуп посуровел, от прежнего шутливого тона не осталось и следа.

— Вот что, Курсиш! Мы разыскиваем человека, совершившего тяжкое преступление. Есть основание подозревать, что он находится в этой квартире. Поэтому мы вынуждены ее осмотреть. Стой здесь, пока не позову. Пошли, Дим Димыч!

Мы подошли к двери, ведущей во вторую комнату, прислушались. Из-за тонкой перегородки доносился густой, смачный храп. Лаздуп легонько толкнул дверь. В мягком кресле, запрокинув голову на спинку, спал пожилой мужчина, обросший недельной щетиной. Перед ним на журнальном столике стояла недопитая бутылка водки, тарелка с квашеной капустой и солеными огурцами.

— Натюрморт в стиле раннего похмелянса, — проворчал Лаздуп.

Он подошел к спящему, довольно бесцеремонно растолкал. Мужчина дернулся, с трудом разлепил веки и уставился осоловелыми глазами на погоны участкового. Вскочил, чуть не опрокинув столик, заболботал торопливо и жалостно:

— Ухожу, Петрович, уже ушел. Я ведь на минутку, дождь потому что...

Лаздуп кольнул пьянчугу гневным взглядом.

— Ты, Сивцов, прекрати мне парня с пути сбивать. Я ведь твою приговорку знаю: «Водка — напиток большой крепости, но мы крепостей не боимся, мы их берем штурмом». Сергей только на ноги становится, а ты ему подножку. «Я падаю, и ты со мной». Так, что ли?

— И в мыслях не держал, Петрович, что ты, — суетился Сивцов, лихорадочно засовывая бутылку в карман. — Забежал после работы, чтоб, значит, посидеть с устатку... культурненько и аккуратненько... А Серега с беленькой завязал, оказывается. Подвел он меня, ах, как подвел... Пришлось одному почти всю бутылку выдуть. Легко ли это при моем-то здоровье?..

Он проворно шмыгнул в переднюю, сорвал с вешалки плащ и, не прощаясь, поспешно выскользнул за дверь. Правый ботинок у Сивцова, видимо, промокал — на полу оставался более четкий след.

— Отличный токарь, когда не пьян, — сокрушенно покачал головой Лаздуп. — Жаль, не часто это бывает... Сережа, что ж ты нам голову морочил? Мы тут черт-те что вообразили, а ты со своим напарником пузырек давишь.

Курсиш виновато переминался с носка на каблук.

— Не пил я, Улдис Петрович...

Лаздуп потрепал парня по плечу, для чего пришлось ему приподняться на цыпочки.

— И правильно, Сережа, держись, не поддавайся. Тут только начни, сам не заметишь, как покатишься... Мастерству учись, специалист он редкий, а больше, пожалуй, и нечему...

И снова мы усаживаемся в нашу «канареечку». Деликатный Гена ни о чем не спрашивает — все и так видно по нашим угрюмо-озабоченным лицам. Точнее, по моему — Лаздуп, похоже, доволен, что его питомец оказался на высоте.

Чтобы разрядить гнетущее молчание, Улдис Петрович принимается рассказывать одну из своих бесчисленных баек.

— ...Меня в милицию за бдительность взяли, а до того работал я на кирпичном заводе в сторожевой охране. В нашем караульном деле что главное? Первое — глаз, второе — наблюдение. Ну и, конечно, анализ ситуации. Такой был случай: заезжает на территорию машина. Накладные, доверенность — все в полном ажуре. Пропускаю машину во двор, стою, наблюдаю. Ничего примечательного — грузят и грузят. Только смотрю — водитель включился. Тут меня и забрало первое сомнение. Когда это было, чтобы шофер из-за баранки вылезал?..

— Не обязан, — компетентно подтверждает Гена.

— ...Ну, ладно, думаю, парень молодой, вышел подразмяться. Этот момент я себе кое-как объяснил. Однако недоверие потихоньку грызет. Уж больно слаженно идет работа. Ни свар, ни перекуров, такой темп взяли — рубахи промокрели. Ладно!.. Подходит машина к воротам, сигналит, чтоб выпустил. Я — в кузов. Гляжу — и мороз по коже: все кирпичи целехоньки, ни одного битого. Проанализировал я эту невероятную ситуацию, чувствую — дело нечисто. Тут в милицию и позвонил...

— Ворюги? — спрашивает Гена.

— Расхитители соцсобственности, — уточняет Лаздуп. — Все документы фальшивые: и накладные, и доверенность. Вот после того случая меня в милицию и приняли.

— За бдительность? — подмигивает Гена.

— За анализ ситуации, — солидно поправляет Лаздуп.

Вернувшись в отдел, я первым долгом набираю номер Сушко, докладываю бодрым тоном о безрезультатности поисков Дьякова.

— Этого можно было ожидать, — слышится спокойный голос следователя. — Видимо, установлены не все его связи...

Мы быстро согласовываем план дальнейших мероприятий по розыску Дьякова. К моему удивлению, Галине Васильевне известны такие детали милицейской работы, о которых я сам узнал совсем недавно. Ее советы конкретны и деловиты, остается лишь в точности их выполнить.