Во вторник утром, едва я вернулся с оперативки у Бундулиса, раздался стук в дверь. На пороге вырастает могучего вида мужчина лет сорока пяти. Голова его упирается в притолоку, плечи еле умещаются в дверном проеме. Из-под локтя гиганта выглядывает уже знакомый мне Роман Фонарев.

— Здравствуйте! — густо басит здоровяк. — Нам Бурцев нужен. Не вы?..

Я указываю на стулья.

— Присаживайтесь, он скоро будет. А что у вас?

Посетитель шумно вздыхает:

— Происшествие у нас на комбинате — из ряда вон. Слышали, наверно, — склад обобрали. Четыре мешка с пряжей утянули — это же громадная сумма... И будто бы всему головой Витька Лямин. Вот уж этому никогда не поверю! Вы скажете — мастер, потому и защищает. Не скрою — обидно, повозился я с ним немало. Но я сюда не защищать его пришел, а разобраться по справедливости. Витька в этой краже пешка, настоящего главаря вам еще искать да искать...

С этими посетителями стоит потолковать поплотней: через Лямина можно выйти на Дьякова.

— Вы ничего подозрительного в поведении Лямина не замечали? Хотя бы в последнее время? — спрашиваю я.

Мастер оглядывается на Фонарева, тот недоуменно качает головой.

— Вроде бы нет, — подумав, отвечает мастер. — Безотказный был малый: что ни скажешь — сделает, куда ни пошлешь — пойдет. Беспрекословно! И работал подходяще. В передовиках, верно, не числился, но и лодырем не назовешь. Вполне крепкий был середнячок. И зарабатывал прилично... Прямо не верится... Что его заставило, чего не хватало?..

— А вы что скажете? — обращаюсь к молчаливому Фонареву. — Вы ведь вместе с Ляминым работали?

— Их верстаки рядом стоят, — уточняет мастер. — Я потому и взял его с собой, может, подметил что важное.

Фонарев конфузливо ерошит аккуратно причесанные волосы.

— Неловко как-то, Иван Николаевич. Вроде я пришел клепать на товарища...

На впалых щеках мастера взбухают крутые желваки.

— Выбыл Лямин из нашего товарищества, Рома. По собственной глупости и слабодушию. Рассказывай смело все, что знаешь.

Фонарев смотрит на окно, забранное прочной металлической решеткой, потом переводит взгляд на меня.

— По правде говоря, ничего особенного вспомнить не могу... Разве вот что... Любил Витька хвастануть своим уголовным прошлым. Может, этим все и объясняется... потянуло волка в лес...

— Нет, Рома, это не разгадка, — возражает мастер. — Носились мы с Ляминым, как с сырым яйцом. И все же проглядели, я — в первую очередь. Сережа Курсиш тоже сидел, а сейчас? Кто про него скажет что дурное?

— Все так, Иван Николаевич, но не забудьте, что именно Курсиш привел Витьку Лямина в цех. Сережка — парень хороший, но ему последнее время не до Лямина. То с новым рацпредложением возится, то в вечернюю спешит. Вот Витьку и потянуло к старым дружкам.

— Упустили, прошляпили, — твердит Иван Николаевич. — И я в первую очередь.

— Ой, да ни в чем вы не виноваты, — заскороговорил Фонарев. — Просто молодые много хотят и мало имеют. В отличие от старых, которые имеют все, но уже ничего не хотят. Вот Витька и решил исправить эту несправедливость.

Иван Николаевич усмехнулся:

— Работать, значит, мальчики, а есть — мужички? Смотри ты, какую базу подвел! Гниленькая, но база...

Фонарев тоже улыбнулся:

— Это у нас в курилке ребята тарахтели. Не сразу и сообразишь, что возразить...

— Вспомните, — обратился я к нему, — с кем дружил Виктор Лямин?

Фонарев теребит уже порядком взлохмаченные волосы.

— У проходной его часто поджидал один парень... небольшого роста... какой-то весь костистый... Я заметил — он все время сплевывал через плечо. То ли привычка такая, то ли он таким способом незаметно оглядывался...

Я кладу перед Фонаревым несколько фотографий.

— Посмотрите внимательно, нет ли здесь того парня?

Роман быстро растасовывает снимки и показывает на фото Дьякова.

— Похоже, что этот... — И вдруг вскакивает со стула. — Стойте, я же видел его в кафе «Пингвин». Он сидел с Витькой за дальним столиком, они, черти, глушили коньяк из фужеров...

— Когда это было?

Фонарев поднял глаза к потолку, зашевелил пухлыми губами:

— Сегодня вторник... воскресенье... суббота... в субботу мы работали... Пожалуй, в пятницу... Точно, в пятницу это было! Я зашел купить сигарет, а они дули коньяк. Целая бутылка на столе стояла!.. Вы думаете, они в тот вечер договаривались о краже?

Я промолчал. Каждый должен заниматься своим делом, самодеятельность может только повредить. Строить догадки и умозаключения позвольте уж нам, профессионалам, ваш свидетельский долг — сообщать факты. Со всеми подробностями и без искажений. Я достаю из стола несколько чистых листов бумаги, кладу перед Фонаревым.

— Напишите все, о чем рассказали.

Пока я беседовал с Фонаревым, зоркий глаз мастера углядел в раскрытой папке название уголовного дела. В меня упирается его строгий, требовательный взгляд.

— Жена говорила, что опознала преступника, который Мишу поранил. Нашли его?..

— Ищем, Иван Николаевич. Найдем — сразу сообщим.

Мастер тяжело поднимается, грузно ступая, идет к двери. На пороге оглядывается:

— Не дождусь я, видно, вашего коллегу, зайду в другой раз. Ты, Роман, тут тоже не рассиживайся, работа ждет.

Фонарев поднимает голову от бумаги.

— Хорошо, Иван Николаевич. Допишу свои показания и приду.

Я листаю папку с делом и напряженно размышляю — ну, почему мне так знакомо лицо Фонарева... Пухлые губы, то ли детские, то ли чувственные, круглый, картофелинкой, нос, маленький, безвольный подбородок... Определенно я его уже видел. В воскресенье, на квартире у Ксении Борисовны? Нет, раньше. Гораздо раньше...

— А ведь мы с вами из одной школы, — словно угадав мои мысли, говорит Фонарев. — Я в восьмом учился, а вы тогда уже десятый кончали. Вы меня, конечно, не помните, но вас-то все знали — ваша мать преподавала математику. Как здоровье Анны Викентьевны? Еще учительствует, или уже на пенсии? Передавайте привет, мы все ее очень любили...

Ответить я не успеваю, в кабинет стремительно входит Бурцев — бодрый и деятельный.

— Дим Димыч, сейчас приведут одного субчика... У тебя посетитель? Извини, подожду...

— Это к тебе, Игорь Константинович. Насчет Виктора Лямина.

— Даже так? Очень, очень кстати. Подсаживайтесь поближе, сейчас мы с вами побеседуем...

Бурцев пересаживает Фонарева к своему столу, вытаскивает бланки протоколов. Я к их разговору не прислушиваюсь, я малюю на бумаге унылую рожицу: страдальческая складка поперек лба, уголки губ пессимистически опущены. Уж не автопортрет ли я нарисовал? А что, момент очень даже подходящий. Если верить словам Фонарева, Валет замешан в краже шерсти на комбинате. И он же нанес ножевое ранение таксисту. Два преступления подряд. Возможно ли это?..

Показания Фонарева зафиксированы. Он прощается с Бурцевым, по-приятельски протягивает руку мне:

— До свиданья, Дима! Не забудьте передать привет Анне Викентьевне.

Я не сентиментален, но мне приятно, что маму любят и помнят.

— Непременно, Рома, передам. Надеюсь, ты был ее любимым учеником?

Фонарев смешливо морщит нос.

— Ну, может быть, не самым любимым... Но все равно она меня вспомнит.

— Друг детства? — спрашивает Бурцев.

— В одной школе учились...

— Ничего, паренек, смышленый, кой-чего рассказал. — Бурцев набирает номер, говорит в трубку: — Доставьте задержанного в семнадцатую комнату!.. Сейчас, Дим Димыч, приведут Лямина. Посиди, может, и для тебя что-нибудь найдется. Он, оказывается, был тесно связан с Валерием Дьяковым...

Стук в дверь, милиционер вводит угловатого, нескладного юнца. Он нервно передергивается и все время пытается спрятать руки в рукава. Я присматриваюсь — на левом запястье лиловая наколка: «В тюрьме мое сердце».

— Очень трогательное изречение, — язвит Бурцев. — Неужто так понравилось, что опять потянуло?

— Кореша накололи, — неохотно цедит Лямин. — Я не хотел, заставили...

— А в склад тоже заставили лезть? Или сам проявил здоровую инициативу?

— Ни в какой склад я не лазил, — угрюмо нагибает голову Лямин. — Убей меня бог из рогатки!

— Э, дружище, так мы с тобой не столкуемся, — огорчается Бурцев. — Я-то думал, что как человек бывалый...

— Как человек бывалый я требую доказательств!

— А ты, Витя, оказывается, фрукт! — удивленно поднимает брови Бурцев. — Хотя и незрел, но уже с червоточинкой. Ладно, перейдем к неоспоримым и, следовательно, неотразимым фактам. Первое — в субботу ты дома не ночевал. Где был?

— Загулялся, переспал в подвале. Не хотел мать беспокоить поздним возвращением.

— Кто это может подтвердить?

— Никто, я один спал.

— Допустим, хотя и маловероятно. Далее. В субботу днем ты подозрительно долго крутился возле склада...

— Кто, кто меня там видел? — вскидывается Лямин.

— Не все ли равно, Витя? Видели и в любую минуту могут это подтвердить.

Лицо Лямина передергивает гримаса ненависти:

— Да, прогуливался, и что с того? Где сказано, что возле склада гулять нельзя? Где и кем?

Бурцев устремляет на Лямина пристальный взгляд.

— Резонно!.. И все-таки, Лямин, есть у нас доказательство, что именно ты побывал на складе. Совершенно случайно в столе кладовщика оказался мешочек с трудносмывающейся краской. Тебя, Витя, погубила природная любознательность. Тебе захотелось непременно узнать: а что там звякает в этом мешочке, не деньги ли? И потом ты два часа просидел в ванной, но пятна так и не отмылись. Ну-ка, покажи руку!

Лямин медленно и неохотно выпростал из рукава правую ладонь. На тыльной стороне светилось ярко-оранжевое пятно. Так вот что он так старательно скрывал от наших нескромных взоров!

— Надеюсь, теперь, Лямин, взаимопонимание достигнуто? Кто был с тобой и где похищенная шерсть?

— Никто, я один все сделал.

— Один ты бы не пошел, Виктор. Ты ведь все больше по мелочи воруешь, тебе такими делами не положено заниматься.

— Значит, профессионально вырос, — криво усмехается парень.

— Нашел, чем хвалиться! — взрывается Бурцев. — Из мелкого вора стал расхитителем государственной собственности!

Лямин уткнулся лицом в ладони.

— Пропащий я человек, гражданин начальник! Совсем пропащий! И нет мне больше дороги в честную жизнь!..

Бурцев налил в стакан воды, протянул Лямину.

— Все зависит от тебя, Виктор. Твою вину может смягчить только чистосердечное признание.

Лямин зло оттолкнул стакан.

— Чего уж, сажайте без подходцев! Все равно впаяют на полную катушку...

Бурцев глянул на меня: «Подключайся!» Я придвинул стул, сел рядом с Ляминым.

— Значит, вы утверждаете, Лямин, что один вынесли с комбината четыре мешка с пряжей? Это с вашей-то малогабаритной комплекцией?.. Ай-ай-ай, Лямин, совсем вы не бережете своего здоровья, так ведь и надорваться недолго. Такой груз по плечу двоим, если не троим. Итак, кто был третьим?

— А второго вы уже знаете? — оборачивается Лямин и, поняв, что проговорился, кричит визгливо и отчаянно: — Никого со мной не было, я один, один, один!..

— Вторым был Валет, — тихо, как бы про себя, говорю я и вижу, как заюлили, заметались раскосые глаза задержанного...