ОБЪЯВЛЕНИЕ В ГАЗЕТЕ

Всех, кто в субботу, семнадцатого сентября, примерно в двадцать три часа, видел на улице Рандавас парня в светлом плаще и черноволосую девушку, просят позвонить в прокуратуру следователю Сушко по телефону...

Я сидел в своем кабинете и писал повестку для вызова в райотдел Дюндина Валериана Георгиевича, 1956 года рождения, беспартийного... Настораживали два обстоятельства: Дюндин был в числе зевак, когда раненого таксиста увозила «Скорая помощь», и под глазом у него красовался здоровенный синяк, как будто только что с кем-то подрался. С кем?.. Тут было над чем поразмыслить!..

Однако раскинуть умом мне не удалось: дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вкатилась Булкина. В руке она держала большую хозяйственную сумку, из которой торчали куриные ноги и морковные хвостики.

— Здравствуйте, товарищ расследователь! — бухнула она с порога.

Я внутренне чертыхнулся — вот уж не вовремя — но изобразил на лице самую хлебосольную улыбку, на какую только был способен.

— Добрый день, Ольга Павловна! Проходите, присаживайтесь, рассказывайте...

Ольга Павловна уселась основательно, готовясь к неспешному задушевному разговору.

— Вообще-то я хотела с Петровичем повидаться, но на худой конец можно и с тобой потолковать. Ты ведь тоже в законах соображаешь?

У кого спрашиваешь, бабуля? У выпускника юрфака, не добравшего одной пятерки до диплома с отличием?.. Я снисходительно усмехнулся.

— Кое-что смыслю. Так, самую малость...

— Да мне много и не надо, — успокоила Булкина. — Я почему пришла? Интересуюсь узнать, когда мне выплатят мои денежки?.. Или вот что — ты только укажи, где у вас тут касса, а уж я сама все разузнаю.

— Ничего не понимаю! Какие деньги?

— Как это какие, как это какие? — всполошилась старушка. — Полгода за квартиру не плочено, это пустяк, по-твоему?.. Да плюс за свет, за газ, за электричество!.. Валерка-то Дьяков — квартирант мой бывший — у вас, вот к вам я и пришла.

— Ах, вот оно что! Так это вам надо в суд обращаться. Там ваш иск рассмотрят и, по всей вероятности, удовлетворят. По государственным расценкам.

— По государственным? — разочарованно протянула Булкина. — Это что же, по десять копеек за метр?.. — Она быстро-быстро зашевелила губами, подсчитывая убытки. — Нет уж, спасибочки, себе дороже... Увидите Валерку, передайте — прощаю я ему все его долги. Хоть и злыдень он, и чуть жизни меня не решил — все равно прощаю. По доброте и мягкодушию!..

— Минутку, Ольга Павловна! — остановил я ее у самых дверей. — За это время никто к вам не наведывался? Девчонка черноволосая не заглядывала?

Булкина в отчаянии всплеснула руками..

— Ну, ты гляди, какая память дырявая! И ведь давно уже не девичья... — Она уселась на прежнее место. — Сижу и думаю, все сижу и думаю — чего забыла? А у самой для тебя сюрприз припасен... Взяла я обратно из Валеркиной комнаты свою книжку, а она и выпади оттудова — Валеркина присуха. — Булкина порылась в сумке и протянула фотографию. — Вот она — собственной персоной.

Я взял снимок. Распущенные по плечам темные волосы... лихо вздернутый нос... крупные чувственные губы...

— Черныш?! Ну, спасибо, Ольга Павловна! Это прямо-таки царский подарок!

Булкина заглянула через мое плечо.

— Волосы уж больно хороши!.. А губы, ты на губы посмотри — яркие, сочные, грешные... У, греховодница! Совсем как я во младости!..

— Спасибо, спасибо, Ольга Павловна! Вы не представляете, как нас выручили!

— Почему это не представляю? — слегка даже обиделась Булкина. — Все я представляю — не дура, чай... Ну, я пошла, поклон Петровичу. А Валерке привет — молочно-диетический, естественно...

Я проводил Булкину до дверей и снова стал изучать снимок. Так это она была на Рандавас?.. Она, конечно, она! И только она может сказать абсолютно точно, кто с ней скандалил в тот вечер. Валет?.. Дюндин?.. Или совершенно неизвестный нам юнец? Которого стриг седовласый маэстро... Которого видел у троллейбусной остановки Гриша Прибылов...

Я переворачиваю снимок, на обороте надпись: «Хоть этот снимок и невзрачен, но он напомнит обо мне, как поздней осенью цветочек напоминает о весне». До чего трогательно завернуто! Вот-вот слеза хлынет!..

Мои размышления на тему «Кто он и где искать?» прерывает приход Бурцева.

Я протягиваю ему снимок.

— Валетова пассия? Черныш? — мгновенно догадывается инспектор. — Прекрасно, Димыч, у нас как раз очередная встреча сегодня. Поприсутствуй, если хочешь...

Дьяков входит в кабинет в сопровождении конвоира.

— Опять на симпозиум вызвал, начальник? — остро глянул на Бурцева Валет.

— Проходите, Дьяков, присаживайтесь, — радушно приглашает Бурцев. — Сегодня мы для разнообразия побеседуем о личном. Не возражаете?

— Валяйте! — милостиво разрешает Дьяков.

— Вы, я думаю, не станете отрицать, что хорошо знаете девушку с длинными черными волосами, распущенными по плечам?

Дьяков развалился на стуле.

— Заманчиво расписываешь, начальник. С такой кысочкой не отказался бы поиметь... знакомство...

Бурцев протягивает снимок.

— Узнаете?

Дьяков плотоядно усмехнулся:

— Классная чувишка! Вот бы!..

— Этот снимок, Дьяков, найден в вашей комнате.

— Вранье, начальник! — отмахивается Валет. — Сам своих икон не дарю и от других не принимаю.

— Но с девушкой вы знакомы?

— Повторяю: эту кысочку вижу впервые.

— Не спешите, Дьяков, постарайтесь припомнить, — подключаюсь я к допросу. — Ваша квартирная хозяйка намного старше вас, но память у нее...

Глаза Дьякова зло сузились.

— Растрепалась, чертова бамбулетка! Ладно, ходила она ко мне. Дальше-то что?

— Вспомните, где живет эта девушка?

Валет сердито хмыкает:

— Она меня в гости не звала!

— И где работает, не знаете?

— А зачем ей ишачить? У нее мамаша состоятельная — прохарчит.

— А кем работает мамаша?

— Меня в основном интересовала дочка.

— Валерий, а как зовут вашу знакомую? — осторожно допытывается Бурцев.

Валет пускает к потолку два четко очерченных колечка дыма.

— Ржал я — до потери пульса! Граждане начальнички, ну зачем вам закапываться в мою глубокую интимную личную жизнь? В чем виноват — судите, а ее оставьте в покое. Могу я хоть в этом остаться джентльменом?

Бурцев откладывает ручку в сторону.

— Дьяков, мы с коллегой готовы прослезиться — нечасто встретишь в этих стенах такой высокий образец благородства. Но ведь все обстоит гораздо прозаичней. Передо мной показания вашей квартирной хозяйки. Дважды она видела, как ваша знакомая выходила от вас с довольно объемистыми свертками. Нас интересует, что было в этих свертках и для кого они предназначались?

Валет покаянно склоняет голову.

— Ну, что, вижу — вам все известно, прошу отметить в протоколе чистосердечное признание. Сами понимаете, девчонка — перший класс, красотка, а я на морду малость подкачал. Вот и приходилось покупать ее любовь подарками. То коробку конфет в пакет завернешь, то вафельный торт за рупь двадцать. Грошовые, конечно, подарки, кто спорит, но где взять деньги на дорогие? Ну, не воровать же идти!..

У Бурцева гневно запульсировала жилка на шее.

— Больше вам нечего сказать нам, Дьяков? Учтите, таким упорным запирательством вы только усугубляете свою вину. А вашу даму сердца по кличке Черныш мы все равно разыщем, рано или поздно.

— Попутного ветра, граждане сыщики, — хорохорится Валет. — Только я вам в этом деле — не помощник!..

Дьякова уводят, мы с Бурцевым остаемся одни.

— Черныша надо найти непременно, — размышляет вслух мой дальновидный и многоопытный коллега, всматриваясь в снимок. — Девчонка может быть связующим звеном при сбыте ворованных вещей. И очень возможно, что у нее мы найдем похищенную шерсть.

— Что ж, все логично, — соглашаюсь я. — Давай разворачивай поиск.

— А тебя она разве не интересует?

Я неопределенно пожимаю плечами. Для себя я уже все давно решил, но почему не подразнить коллегу?

— Учти, Дим Димыч, без нее ты от Валета признания не добьешься. Убежден: оба преступления — его рук дело. Отпетый малый, такой на все способен. Ищи девчонку, Дим Димыч! Найдешь — я тоже скажу спасибо, но тебе она все-таки нужней.

Бурцев выходит, оставив фотографию, давая тем самым понять, что все заботы о поисках девчонки — целиком на мне. Тяжеловат стал Бурцев на подъем, стареет, что ли? Сорок лет — какая для мужчины старость, самый расцвет. Но что-то здорово сдал он за последнее время: обрюзг, располнел, облысел. А ведь был, говорят, когда-то лихим оперативником — и в засадах сидел, и в схватках участвовал... Я подозреваю, что во всех этих переменах виновата жена — сдобная хохотушка, на целых пятнадцать лет моложе Бурцева. Три года назад она родила ему двойню, и с того самого дня Бурцев стал заботливым папашей и... посредственным работником. Все его незаурядное прежде честолюбие из сферы служебной перешло в мир семейный: он страшно гордится своими близнятами и, в общем, ничего удивительного нет, что к работе относится без прежнего пыла. Собственно, на примере Бурцева я и выковал свою теорию о том, что работник угрозыска не должен обзаводиться семьей. «Семья сковывает человека по рукам, ногам и великим замыслам». Не помню, какой мудрец это сказал, возможно, сам придумал. Надолго ли хватит этой моей убежденности, не знаю, но пока — держусь...

А с другой стороны, Лаздуп — наглядное опровержение моей доморощенной теории. Внушительный семейный стаж, дети, но сколько в нем молодежного энтузиазма, искренней увлеченности нелегким нашим делом. А энергия, выносливость — не всякий молодой за ним угонится. И все делает с добрым юмором, с душевным желанием помочь оступившемуся встать на ноги. Скольким своим подопечным помог он войти в трудовую жизнь, наверное, и счет потерян... Нет, нет, видно, моя сугубо субъективная концепция пригодна не для всех случаев.

Однако хватит философствовать — к делу! Я раскрываю папку, я с головой ухожу в работу, но... сегодня моим благим порывам свершиться не дано. Кабинетную тишину прорезает требовательный телефонный звонок, в трубке слышится радостно возбужденный голос Сушко.

— Дмитрий Дмитриевич? Как хорошо, что я вас застала! Приходите сию же минуту — объявился ценный свидетель.

— Кто, Галина Васильевна?

— А вот и не скажу! Придете — увидите...

Мое первое впечатление меня не обмануло — есть в Сушко очень милая женская лукавинка. Жаль только, проявляется она лишь в телефонных разговорах, встречи в ее кабинете проходят гораздо суше и официальней.

Не знаю, почему, но свидетель у меня симпатий не вызвал. Быть может, потому, что он кидал слишком пылкие взгляды на Галину Васильевну. То есть «кидал» — не то слово, он просто не отрывал от нее своих огромных окуляров, обрамленных в модную черную оправу. Даже отвечая мне, свидетель ухитрялся не сводить глаз со следователя. Я вполне закономерно решил, что воспитание он получил незавидное, хоть и носит звание научного сотрудника. Младшего, — уточнил я с некоторым злорадством.

Отбросив личные антипатии, должен признать, что непредвиденный очевидец дал весьма важные показания. Оказывается, в такси был пассажир!.. Этот МНС и был...

— Эдуард Юрьевич, — с ласковой улыбкой (мне она так не улыбалась!) обратилась к свидетелю Сушко, — повторите, пожалуйста, как можно подробней, инспектору Агееву все то, что рассказывали мне.

— Охотно, охотно повторю свое сообщение, — зачастил, заскороговорил свидетель. — Я, видите ли, занят серьезной научной работой — коллеги считают, что она может претендовать на кандидатскую — и потому тружусь, не считаясь со временем, зачастую прихватываю и субботы. В тот злосчастный день я задержался в лаборатории допоздна — у меня не получалась очень важная реакция, а в понедельник я должен был выехать в командировку — на часах было, это я хорошо запомнил, двадцать два тридцать пять, и — такая удача! — у самых дверей института поймал свободное такси. На этом, к сожалению, мое везение кончилось — при повороте с Гурциема на Рандавас машина сломалась. Водитель принялся ее чинить, а я решил оставшийся путь пройти пешком, тем более, что идти осталось немного — живу я на Сантас... Очень, очень славный юноша, неужели он действительно при смерти? Всю дорогу он насвистывал рондо-каприччиозо... этого... как его... ну, неважно! Я даже постеснялся дать ему чаевые, потому что...

— Скажите, — с трудом вторгся я в его монолог, — почему вы пришли к нам только сейчас? Если вы живете так близко от Рандавас, вы не могли не знать о случившемся.

— Я уже объяснял Галине Васильевне, охотно поясню и вам. По стечению обстоятельств, узнал я о происшествии лишь сегодня и сразу после работы поспешил в прокуратуру. Дело в том, что в воскресенье рано утром я уехал на дачу — у моего отца дача за городом — а оттуда, не заезжая домой, отправился, как я уже говорил, в командировку. Вернулся я только сегодня, и если могу быть чем-либо полезен, спрашивайте, я охотно расскажу все, что знаю.

— Когда вы шли по Рандавас, вам кто-нибудь встретился?

— Я шел по правой стороне улицы, а на левой, метрах в сорока от машины стояла группа молодежи. Их было трое.

— Трое? Вы точно помните?

Сушко подмигнула мне озорно и лукаво: «А что я говорила? Был третий, был!»

Эдуард Юрьевич энергично отверг мои сомнения.

— Я отдаю себе отчет, где нахожусь, и заявляю с полной ответственностью — их было трое. Правда, один — тот, что повыше и поплечистей, — стоял в тени дерева и почти с ним сливался. Второй — ниже ростом — был очень возбужден: кричал, размахивал руками, наскакивал на девушку с угрозами...

— Что именно кричал, не вспомните?

— Сейчас, сейчас, дайте сконцентрироваться... — Свидетель снял очки, тщательно протер их фланелевой тряпочкой, снова водрузил на нос. — Как-то очень театрально у него получалось... нечто вроде: «Предательница, всю душу ты мне истоптала!» Странная нынче молодежь — то шпарят сплошным жаргоном, то вдруг становятся на котурны, ударяются в ложный пафос... Да, этот субъект был очень взвинчен, очень...

— Вы, конечно, не сделали попытки вмешаться и прошли мимо?

— Да, инспектор, я прошел мимо, я даже ускорил шаг. И не надо этого иронического тона, хоть вам и кажется, что вы имеете на него право. Не знаю, быть может, в горячке боя я бы бросился грудью на пулемет, но подставлять себя под нож хулигана, разнимая пьяную ссору... Я занят серьезной работой, я весь в науке, я просто не вправе рисковать своей жизнью, она принадлежит не мне одному. Мне беспредельно жаль этого симпатичного таксиста, но, скажите честно, выиграет ли общество, если на его месте в больнице окажусь я?..

МНС снял очки, нежно подышал на стекла, полез в карман за тряпочкой. Он явно ждал моего ответа, но я молчал. Не знаю, почувствовал ли он в моем молчании брезгливое презрение, но оно там было. В другое время я нашел бы что сказать этому интеллектуальному мещанину, пытающемуся прикрыть свою трусость изящной словесностью, однако затевать дискуссию сейчас... Нет, это было бы просто неуместно...

Затянувшуюся паузу прервала Сушко.

— Эдуард Юрьевич, вы хотели что-то добавить к своим показаниям?

Свидетель опять уставился на нее своими окулярами.

— Ничего существенного, Галина Васильевна, все что вспомнил, я рассказал... Разве вот еще что... Когда я подходил к своему дому, они меня обогнали — тот, плечистый, и девушка. Он шел упругим, размашистым шагом, спутница едва за ним успевала...

— Лица ее не рассмотрели? — спросил я без всякой задней мысли, но свидетелю мой вопрос не понравился.

— Я, инспектор, не имею такой привычки заглядывать в лица незнакомым девушкам, это считается дурным тоном. Я ушел в себя, в свои размышления, я полностью отключился от внешнего мира...

— И потом ваш взгляд мог не понравиться парню, с которым шла эта девушка, — добавил я невинным тоном.

Он взглянул на меня быстро и зло, из чего я мог заключить, что моя догадка недалека от истины.

Сушко поднялась, протянула руку:

— Спасибо за помощь, Эдуард Юрьевич, надеюсь, если понадобится, вы не откажетесь посетить нас еще раз...

Он схватил ее руку и держал, мне показалось, целую вечность, а она не отнимала, и, видимо, его пожатие не было ей противно, хотя, по моему глубокому убеждению, рука его должна быть холодной и скользкой. Мне он на прощанье только кивнул — коротко и сухо — кажется, я ему тоже не приглянулся.

Когда дверь за МНСом закрылась, Сушко расхохоталась:

— Ух, вы злой, Агеев! У вас там все такие?

— Я самый свирепый!

Галина Васильевна бегло просмотрела протокол допроса свидетеля.

— Итак, как я и предполагала, третий был. Ксения Борисовна его не заметила, потому что он стоял в тени дерева, а у потерпевшего, насколько я поняла, вы спросить не догадались.

— Не успел, Галина Васильевна, так будет точнее и...

— И не так болезненно для вашего самолюбия... Давайте прикинем, что дают нам новые сведения.

— Примет, кроме самых общих, свидетель не сообщил, а что причиной ссоры с красоткой была ревность, мы предполагали и раньше.

— Да, но мы не знали, что повод для ревности был таким жгучим и обнаженным. Одно дело — догадываться, подозревать в измене и совсем другое — воочию убедиться, что тебе предпочли другого. Сильнейший удар по психике, стрессовое состояние... Теперь можно понять ту ярость, с которой преступник набрасывался на свою бывшую подружку... Что же вы молчите, Дмитрий Дмитриевич, спорьте, если не согласны.

— Все правильно, Галина Васильевна, — улыбнулся я ее нетерпеливости. — Как говорят шахматисты, ход ваших мыслей вполне корректен. А молчу я вот о чем. С самого начала мне было непонятно, зачем преступник залез в кусты, что он там делал. Теперь ситуация проясняется. Третий провожал девушку и должен был возвращаться той же дорогой. В открытую преступник напасть на соперника не решился — тот был выше и сильнее. Вот он и подстерегал его в кустах...

— И таксист принял на себя удар, предназначавшийся другому, — подхватила Сушко. — И тот, другой, которому фактически спас жизнь Миша Носков, тоже затаился, тоже не желает помочь следствию. Нет, это просто возмутительно!

Я невольно залюбовался следователем Сушко. Вот сейчас она была сама собой — порывистой, пылкой, увлекающейся. А та чопорная строгость, которую она на себя напускает, совсем ей не подходит. Галина Васильевна перехватила мой недостаточно почтительный, выходящий за рамки служебной субординации взгляд и смущенно опустила голову. Мочки ее маленьких ушей запылали рябиновым цветом.

— У вас все, товарищ Агеев? — спросила она, не поднимая глаз.

Уходить не хотелось, и я очень кстати вспомнил о фотографии Валеркиной девушки.

Сушко рассматривала снимок внимательно и придирчиво — чисто по-женски.

— Примерно такой я ее и представляла. Взбалмошная, капризная, развязная. И красивая... Из-за такой можно потерять голову.

— Даже в наш рассудочный век?

— Даже в наш. Не все же такие рационалисты, как... — Не закончив фразы, она впилась взглядом в левый нижний край снимка. — Дмитрий Дмитриевич, смотрите! Что это?

Я обогнул стол и склонился над фотографией. Душистый каштановый локон скользнул по моей щеке. Ну и глаз у этой Сушко! Только сейчас замечаю у ног девицы нечто пушистое.

— Какой-то хвост...

Тонкие ноздри чуть-чуть вздернутого носа Сушко негодующе затрепетали.

— Не какой-то, а собачий! Фотограф-неумеха, видимо, не смог захватить в кадр всю собаку, но я отчетливо вижу — такой роскошный хвост может принадлежать только колли, его невозможно спутать ни с чьим другим. Ну, Дмитрий Дмитриевич, если вы и сейчас не отыщете этого свидетеля... Такая броская примета!

— Была когда-то! А сейчас столько развелось этих собачеев! Всех владельцев проверять — месяца не хватит.

— Зачем же всех? Только молодых девчонок, тем более — у вас есть снимок.

— А если собака не ее? Если соседи попросили выгулять? Или взяла у знакомых — специально для съемки? Или сам любитель, пока снимал, попросил подержать? А если собака вообще приблудная? Тогда как? Сможем мы восстановить облик пса по одному хвосту, пусть даже и такому роскошному?..

— Если, если... Словцо для лежебок и тишкодумов!..

Сушко резко отвернулась, застучала на видавшей виды «Украине».

Я стою и смотрю на ставший вдруг чужим и суровым профиль Галины Васильевны. Кажется, я крепко пересолил в своем возражательском раже. Ведь сам, сам виноват — не разглядеть на снимке такую важную деталь! Хорош — злость на себя сорвал на ни в чем неповинной Сушко... А вообще-то пусть не воображает, что нам все дается легко и просто. Даже с этой, действительно, броской приметой на розыск Черныша сил придется ухлопать немало.

Но неужели все рухнуло? Неужели этот душистый каштановый локон никогда больше не коснется моей щеки?..

— До свиданья, Галина Васильевна! — говорю я, делая первым шаг к примирению. Не слышит... Или не хочет слышать. Взлетают над клавишами тонкие длинные пальцы, все так же суровы плотно сжатые губы Сушко.