На следующий день я подошел к проходной в условленный час. Ксении Борисовны еще не было. С видом скучающего кавалера, ожидающего свою девушку, я пристроился неподалеку от входа, с моего НП хорошо видны все, кто входит и выходит. Неудачи прошедших дней обогатили меня суровой мудростью: я понял, что на мгновенный успех в моем первом сложном розыске рассчитывать не приходится, предстоит кропотливый, изнурительный труд...

Они пришли вместе — Ксения Борисовна и ее муж, мастер Еремин.

— Познакомься, Ваня, это инспектор Агеев, — представила меня мать Носкова.

Еремин стиснул мне руку.

— Да мы вроде знакомы, был я у вас. Помните, заходил с Фонаревым насчет Виктора Лямина?

— Иван Николаевич, очень важный вопрос: знают ли на комбинате, что Михаил — вам не родной сын, а пасынок?

Еремин вопросительно глянул на жену, та грустно кивнула: «Рассказывай, раз надо...»

— Тут, инспектор, вот как получилось, — начал мастер. — Мишутке было пять лет, когда его отец разбился на реактивном — он служил летчиком-испытателем. Когда мы с Ксюшей поженились, я мальчонку, конечно, усыновил, но фамилию решили оставить прежнюю — в память об отце. И никакой он мне не пасынок, всегда был и будет родным сыном. Так и все комбинатские считают...

Мимо нас шли и шли рабочие комбината. Многие здоровались с Ереминым, сочувственно поглядывали на осунувшуюся, изменившуюся от горя Ксению Борисовну. А она немигающим взглядом высматривала в толпе того, кто искалечил ее сына. Она делала это везде: на улице, в трамваях, в магазинах... Несколько раз по моему поручению Лаздуп возил ее в дежурной машине по злачным местам: ресторанам, кафе, дискотекам. Однажды она нервно крикнула: «Вот он!» Проверили документы — оказался инженер-наладчик из Волгограда, только вчера прибывший в город. Понять Ксению Борисовну легко — там, в больнице, она ничем помочь сыну не может. А бездействие тяготит, а бессонные ночи длинны... Она искренне хочет посодействовать в розыске, но нет ни фактов, ни доказательств, а когда их нет, преступник чудится в каждом мало-мальски похожем на парня в светлом плаще, которого она видела издали, да к тому же при слабом освещении. Полчаса простояли мы у проходной, и я мог убедиться, как много молодых ребят проводила Ксения Борисовна настороженным взглядом.

Еремин молчит, ждет моих вопросов.

— Иван Николаевич, сколько Валериев работает в цехе?

Мастер на минуту задумывается.

— А вы знаете — не так уж и много. По пальцам перечту... Валерий Артемьевич Орлов — инструментальщик, ветеран труда, скоро на пенсию будем провожать... Потом Валерий Мясников — комсомолец, учится заочно в Политехническом... Ну и Валерка Дюндин. Но он не Валерий, он — Валерьян.

Дюндин, Дюндин, где я слышал эту фамилию?..

— Ксения Борисовна, это не его вы видели в толпе зевак в день преступления?

— Да, он там был. Потом даже подошел к нам, посочувствовал. Несло от него, как из пивной бочки... И еще, я обратила внимание — огромный синяк у него был под глазом... Будто только что с кем-то подрался...

Еремин с усмешкой взглянул на мой блокнот.

— Уж не заподозрили ли вы Дюндина в нападении на Мишу?

— А почему бы и нет? Проверить не мешает.

Мастер сердито сомкнул брови.

— Не по резьбе этот болт! На Дюндина и так собак навешано достаточно. Он и пьяница, он и алиментщик, а теперь еще и преступник. Вали кулем, потом разберем! Я не собираюсь его защищать, Дюндин — прохвост отъявленный, но чтобы с ножом на человека... Нет, этого не может быть!..

Я пожал плечами:

— Вы и в преступление Лямина сначала не очень-то верили.

Ксения Борисовна тронула мужа за рукав.

— Ваня, ну, нельзя же быть таким доверчивым, это уже граничит с ротозейством. Пусть милиция проверит...

Еремин раздраженно стряхнул ее руку.

— Да пойми ты, Ксюша, не в Дюндине дело! Думаешь, я не вижу, каким взглядом провожаешь ты каждого прохожего? Не хочу я, чтобы ты осталась такой на всю жизнь: подозрительной, злой, недоверчивой. В первую минуту, если б догнал того проходимца, в мешок костей бы его превратил... А сейчас... Не хочу даже думать о нем! Не стоит он того! Что ж мне теперь из-за одного мерзавца весь белый свет дегтем мазать?..

— А я, Ваня, не такая добренькая! — Голос Ксении Борисовны срывается и вздрагивает. — Я хочу, чтобы мне ответили: почему мой сын должен корчиться от боли на больничной койке, а преступник — непойманный, неотомщенный — ходит где-то рядом и глумится над нами и похваляется своей безнаказанностью... Это все от того, Ваня, что не стал тебе Миша родным! Родной отец так бы не сказал, он бы горы свернул, а преступника разыскал. Раз милиция такая бессильная!..

Она метнула в мою сторону яростный взгляд и быстро пошла по улице. Еремин бросился ее догонять.

— Ксюша, постой!.. Ксюша, послушай!..

Я стоял и растерянно смотрел им вслед. Видик у меня в тот момент был, наверно, не ахти — хлестанула нас всех Ксения Борисовна наотмашь и безжалостно. Понять и простить ее можно, но не нуждается она ни в понимании, ни в прощении. Ей вынь да положь преступника — сейчас, немедленно, сию минуту. Как тут объяснишь: не бессильна милиция, но и не всесильна, есть предел и нашим возможностям. Бывает, что преступника ищут годами... На меня вдруг наползает полоса черной меланхолии, из состояния щенячьего оптимизма я впадаю в бездонный, всеотрицающий скепсис. Я начинаю сомневаться в том, в чем человеку, выбравшему службу в угрозыске, сомневаться нельзя, немыслимо — в возможности поимки преступника...

С трудом стряхиваю с себя обезволивающее оцепенение и решительно направляюсь в отдел кадров комбината. Прочь неверие в успех: всплыла новая перспективная версия — Дюндин. Особенно подозрителен синяк под глазом — не следствие ли это стычки с таксистом?

В отделе кадров я попросил охарактеризовать нескольких рабочих инструментального цеха, среди которых был и Дюндин. Не хотелось мне бросать на него тень раньше времени, но кадровика словно прорвало — только о Дюндине и говорил. Выпивоха, рвачишка, алиментщик... Был задержан на проходной за попытку вынести шерстяную пряжу. В тот раз ограничились разбором на товарищеском суде, больше вроде бы не попадался. «Подчеркиваю — не попадался, — поднял палец кадровик. — Выносил ли, нет ли — неизвестно».

Я сообщил приметы подозреваемого.

— Подходят в общих чертах, — кивнул кадровик. — Подробней вам его охарактеризует начальник цеха.

Пройдя через комбинатский двор, я поднялся на второй этаж. Начальника цеха я в кабинете не увидел, зато был там... Бурцев. Ничуть не удивившись моему появлению, он кивнул на стул:

— Посиди, Дим Димыч, начальник обещал скоро вернуться.

— А ты что тут делаешь?

— Парень один должен подойти. Да ты его знаешь — Сергей Курсиш. Вы с Лаздупом были у него.

Курсиш, Курсиш... А, Длинный — тот, что натюрморт с огурцом нам устроил.

— Хочешь с ним потолковать насчет шерсти?

— Думаешь, не выйдет?

— Нет, почему же, парень он неплохой, только обидчив очень. Ты уж с ним потоньше...

— Будешь ты меня учить с уголовниками беседовать, — самоуверенно усмехнулся Бурцев.

Постучав, вошел Сергей Курсиш. Видимо, ему не сказали, кто его ждет, потому что, увидев меня, он сразу насупился и замкнулся.

Бурцев радушным жестом пригласил его сесть.

— Ну, Сергей, давай знакомиться. Я из угрозыска, разбираюсь с кражей шерсти...

— Ну и разбирайтесь! — вскинулся Сергей. — Я-то тут при чем?

Бурцев был несокрушимо спокоен.

— Вы, Курсиш, тоже имеете к этой краже отношение, правда, косвенное. Арестован ваш приятель Виктор Лямин, с которым вы отбывали срок в колонии. Это ведь вы его рекомендовали в цех? Или Роман Фонарев сказал нам неправду?

— Вы думаете, я устраивал Витьку с прицелом на кражу?

— Прямых доказательств у нас нет. — Бурцев говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Начальник цеха дал вам самую лестную характеристику. Хотелось бы верить, что вы навсегда порвали с преступным прошлым, но...

— Что но, что но?! — Курсиш вцепился побелевшими пальцами в спинку стула, в глазах плескалась застарелая обида. — Неужели всю жизнь меня будет жечь позорное клеймо уголовника? Чуть где что случилось, сразу: Курсиш! Почему никто не хочет верить, что я завязал — окончательно и бесповоротно? Поймите, со старым покончено навсегда, я теперь — работяга, как все. И я требую к себе уважения, понимаете, элементарного уважения, как любой другой гражданин...

Бурцев резко хлопнул ладонью по столу.

— А ну, тихо, юноша! Уважения захотел! А не рано? Будет тебе и уважение, и почет, только не враз — их еще заслужить надо. Ты себя с любым работягой не равняй! Он на работу каждый день идет, и в мыслях у него нет, чтобы где-то словчить или урвать. И не тянет его на легкую добычу, как тебя в недобрый час потянуло. Со старым он порвал! Что ж, теперь прикажешь в ножки тебе за это кланяться?.. Ты еще государству не отквитал за тот вред, что нанес когда-то, и нечего из себя обиженного лепить. Допустим, лично ты честен и зла больше не сотворишь. А рядом твои приятели протягивают руки за народным добром. Что ты сделал, чтобы помешать, остановить, не дать свершиться преступлению?..

Курсиш угрюмо молчал. Вроде правильные слова говорил Бурцев, а не принимала их душа Сергея. Да и моя, пожалуй, тоже. Слова были жесткими и громыхали, как колеса поезда, увозившего его в колонию. Разве он виноват, что Витька Лямин подло злоупотребил доверием коллектива?.. Вообще-то вина есть: устроил на работу и отошел в сторонку — моя, мол, миссия на этом кончена. А Валет тут как тут со своими воровскими ухватками...

Бурцев спохватился — кажется, взят неверный тон. Пришел для душевной беседы, а сам закатил проповедь на полчаса.

— Понимаешь, Сережа, — мягким, почти просительным тоном продолжал Бурцев, — мы до сих пор не знаем, где похищенная шерсть. Лямин — сам в неведении, Дьяков скрывает. Где он может прятать шерсть, как думаешь?

— Откуда я знаю, — буркнул Сергей. — Я с ним на «дело» не ходил.

— Никто тебе этого не вменяет. Но, может быть, ты вспомнишь дружков Валета, у которых он мог припрятать похищенное?

— Знать ничего не знаю и знать не хочу! — упрямо мотнул головой Курсиш.

— Я вижу, вы не хотите нам помочь. — В голосе Бурцева снова зазвучали официальные жесткие нотки. — Смотрите, Курсиш, как бы не пришлось пожалеть... Скрывать не стану — ваш авторитет на комбинате сильно пошатнулся после этой кражи. Как ни крути, ведь это вы привели Лямина в цех, вы поручились за него перед коллективом...

Опять Бурцев перегнул палку.

Сергей резко поднялся.

— Я могу идти?

— Идите, Курсиш, и хорошенько подумайте над всем, что здесь было сказано...

Курсиш вышел, демонстративно хлопнув дверью. Похмыкав, повздыхав, отправился вскоре и Бурцев. Я остался ждать начальника цеха. Мое терпение было вознаграждено с лихвой — от него я узнал немаловажную деталь: Дюндин был замечен в кустарных поделках — изготовлял на станке нож. Кухонный, правда, но с заостренным концом. Определенно, будет о чем поговорить с ним при встрече!..

Курсиш возвращался домой хмурый и подавленный. Если честно, прав этот лысоватый из милиции: он тоже в ответе за похищенную шерсть. У кого же мог Валет ее спрятать?.. И вдруг всплыла в памяти недавно виденная сценка. Валет вразвалочку шагал по улице, а рядом семенил, преданно заглядывая ему в лицо, худенький мальчонка с оттопыренными ушами. «Мышонок», — подумал тогда Сергей. Надо узнать, какая в том районе школа. Охомутал Валет мальчонку, вполне возможно, что втянул и в кражу. Витьку Лямина прошляпил, попробовать хоть этого спасти...

На следующий день Сергей стоял у ворот школы, высматривая мальчишку с торчащими ушами. Отзвенел последний звонок, из школьных дверей вырвалась голосистая ребячья ватага. Мышонка нигде не было. А вдруг он вообще не из этой школы?.. А может, проглядел, и Мышонок давно ускакал домой?.. Нет, вот он! По ступенькам медленно спускался мальчуган лет двенадцати с потрепанным ранцем за плечами. Был он какой-то тихий, задумчивый и очень-очень одинокий.

Курсиш выкинул только что начатую сигарету и незаметно последовал за парнишкой. Впрочем, таиться почти не приходилось — мальчишка брел по улицам, никого вокруг не замечая. Вскоре они вошли во двор, сплошь застроенный дровяными сарайчиками. Мышонок уже хотел юркнуть в подъезд, но тут его тихонько окликнул Сергей. Мальчишка вздрогнул и обернулся.

— Чего надо? — спросил он нарочито грубым голосом.

Сергей таинственно поманил его пальцем.

— Я — за товаром. Показывай — где?

— Ой, наконец-то! — просиял мальчишка. — А я уж чего только не передумал! Забирайте скорей эти мешки! Я мигом, за ключом только сбегаю. — И он исчез в подъезде.

Сергей прикидывал, как удобней начать разговор. Совсем зеленый мальчонка, хватило же у Валета совести впутывать его в свои нечистые делишки...

Подросток открыл сараюшку, кивнул на груду брошенных навалом дров.

— Все мешки там, забирайте!

— Успеется. — Сергей присел на деревянный чурбан, изрубленный топором. — Тебя как кличут?

— Валет дразнит Шкетиком, а вообще я Эрик. Разве Валет вам не говорил?..

— А меня звать Сергеем, — будто не слыша вопроса, сказал Курсиш. — Вот и познакомились...

Эрик всматривался в Сергея со всевозрастающей тревогой.

— Вы кто?.. Вас не Валет прислал... Может, вы оттуда? — Эрик неопределенно помотал рукой в воздухе.

Сергей вынул сигареты, закурил, предложил мальчишке. Тот скорчил гримасу.

— И не пьешь?

— Пробовал, противно...

— Так какого ж ты черта связался с Валетом?

Эрик молча ковырял носком землю. Сергей притянул его к себе.

— Вот ты, Шкетик, спрашивал, не оттуда ли я? Оттуда, парень, оттуда, хоть ты совсем о другом думал. Там, Шкетик, нет ни конфет, ни мороженого. Жизнь по звонку, день кажется годом. И попадают туда частенько такие же слепые кутята, как ты. Что, соскучился по Валету? Так он уже там, можешь повидаться!..

— Не хочу! Не хочу! — забился в его руках Эрик. — Я видел, как вели Витьку Косого. Не хочу!..

— А чтоб тебя не вели, как Витьку, пойди и все расскажи.

Эрик остолбенело уставился на Сергея.

— А так разве тоже можно?

— А почему бы и нет?

— И не посадят?

Сергей ответил не сразу, он думал.

— Тебя навряд ли. Валету срок припаяют за вовлечение несовершеннолетних, а ты отделаешься легким испугом. Ну, вызовут родителей на комиссию в райисполком, ну, всыплет тебе мать под рубашонку...

— Меня мама никогда не бьет!

— И зря. Сразу видно: драть бы тебя, как сидорову козу, да некому. Пусть меня пригласят, я возьму недорого.

Эрик улыбнулся сквозь слезы.

— Воспитывать надо бесплатно...

— Ну, Шкетик, побалагурили мы с тобой всласть, пора за дело. Берем мешки и — ходу!

— Это куда же? — не понял Эрик.

— Ну, ты, малый, даешь! О чем же мы с тобой толкуем целый час? Отнесем шерсть в милицию, пусть возвращают на комбинат.

Эрик поежился.

— А может, сразу на комбинат? Дождемся темноты, в том самом месте и перекинем обратно.

— Э, Шкетик, так не пойдет. Зачем же мы доброе дело втихую будем делать? Что ж это получается: похищали тайком и возвращаем крадучись?

Эрик вздохнул и начал разбрасывать поленницу. Вытащил мешки и сел, подперев подбородок кулаками.

— Хотите, расскажу один случай?

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Сергей.

— Приходит на урок физичка наша — Вера Петровна. Открывает журнал, ведет пальцем по списку. Все, конечно, пригнулись — «Пронеси, господи!» И надо же — уткнулась в мою фамилию.

— Эрик Заринь, расскажи нам об основном законе гидродинамики!

Урок я случайно выучил, шпарю, как из пулемета:

— Основной закон гидродинамики состоит в том, что жидкость сжатию не поддается.

— Правильно, Эрик, молодчина! Теперь объясни, почему?

— Потому что молекулы в ней сжаты до предела.

Вижу — собирается ставить мне пятерку. И тут Лешка Картузов по прозвищу Мыслитель ляпает:

— Чепуха все это!

Физичка вся аж покраснела.

— Встань, Картузов! Если ты хочешь что-то добавить, скажи об этом всему классу.

— И скажу! — поднимается Лешка. — Не подтверждает моя практика вашу теорию, Вера Петровна.

Училка улыбается.

— Значит, по-твоему, Картузов, есть исключения из этого правила?

— Есть! — прет напропалую Лешка. — Вот, скажем, посылает меня мать за квасом. Знаю точно, мерил сам — в бидончик входит ровно два литра. А продавщица наливает два с половиной. Иду за пивом для отца — в тот же бидон втискивается уже три литра... Выходит, и квас, и пиво можно утрамбовать при желании...

На Сергея сторожко глядели озерно-голубые глаза Эрика, в глубине которых пряталась лукавая смешинка: ну-ка, что ответит старший товарищ?

Сергей представил, как Лешка Картузов смотрит хитрым глазом на физичку Веру Петровну, а та молча теребит платок. И что в самом деле ответить? Что есть еще у нас вороватые продавцы?..

Курсиш поднял с земли трухлявую щепку.

— Видишь, парень, — гнилье. Но по одной такой щепке обо всем лесе не судят. Понял, Шкетик? — Сергей размахнулся и зашвырнул щепку в дальний угол.

Эрик упрямо тряхнул головой.

— А Валет говорил, что все тащут. А если кто не крадет, тот или дурак, или нечего своровать.

Сергей расхохотался.

— Ну, Шкетик, с тобой, я гляжу, не соскучишься. Значит, философия такая: не воруют одни дураки, мы умные — потому и крадем. Правильно я тебя понял?

— Примерно, — смущенно улыбнулся Эрик.

— Дешево тебя купили, очень дешево. Впрочем, и меня когда-то не дороже... Ну и как, много радости ты получил от дружбы с Валетом?

— Он обещал помочь отца разыскать...

— Ах, вот еще чем он тебя завлек! Запомни, Эрик: никогда и никому Валерка Дьяков добра не делал. Не та натура, понял? Ну, бери тот, что поменьше, и потопали.

Эрик робко и жалобно заглянул в глаза Курсишу:

— Дядя Сережа, а меня вправду не посадят?

Сергей озорно подмигнул:

— Не трусь, Мышонок! Раньше сядешь — раньше выйдешь! Это у нас в колонии так говорили...