Чуть ли не бегом возвращаюсь я в райотдел. Еще бы — после длинной полосы невезенья наконец-то забрезжило вдали нечто конкретное. Конечно, сообщение Прибылова нуждается в проверке, и все же первая ниточка есть.

Перепрыгивая через три ступеньки, я взлетаю на второй этаж, врываюсь в свой кабинет, бросаюсь к телефону.

— Леша, ты? Найди Лаздупа и мигом поднимайтесь ко мне. Есть отличные новости, Леша! У тебя тоже? Добро, посоревнуемся, кто кого удивит.

Не прошло и пяти минут, как оба помощника сидели напротив меня.

— Улдис Петрович, как успехи?

— Сижу в ЖЭРе, просматриваю списки жильцов, кое-кого проверяю. Пока ничего обнадеживающего...

Чувствую — чем-то озабочен старый участковый, чего-то не договаривает.

— Что еще, Улдис Петрович?

Лаздуп отмахнулся:

— А, ерундистика! Как-нибудь после...

Я поворачиваюсь к Волкову.

— Леша, ты собирался нас чем-то удивить?

Волков, скорбно разглядывавший на рукаве крохотное пятнышко, резко выпрямился.

— Не знаю, Дим Димыч, может, то, что я выяснил, никаким боком к нашему розыску не относится, но сообщить я обязан. Опрашивая жильцов, я наткнулся на студента Вольдемара Риекстиня. В минувшую субботу он провожал девушку, шли они по Островному мосту. Мимо них на большой скорости проехал мотоцикл. Возле нового универсама мотоциклист развернулся и помчался обратно...

— И что ты здесь нашел подозрительного?

— Время, Дим Димыч. Студент утверждает, что это случилось между одиннадцатью и полночью.

— Как был одет мотоциклист?

— Коричневая кожаная куртка, на голове — шлем... Непонятно, почему он тут же повернул обратно.

— Ну, мало ли причин? Может, просто захотел проветриться, прокатиться.

— Так поздно?

— Именно в эти часы движение минимальное. Показания студента, Леша, запомним, возможно, они нам пригодятся, но у меня есть сведения поважнее. — Я сделал эффектную паузу, торжествующе оглядел своих подчиненных. — Так вот, други, преступник для бегства использовал не мотоцикл, а троллейбус девятого маршрута. И был он не в коричневой куртке, а в светлом плаще, что, кстати, соответствует показаниям потерпевшего и его матери. Предстоит срочно выяснить, кто из водителей работал в субботу поздно вечером. Учитывая, что троллейбусный контингент — преимущественно женский, дело это поручается Леше, как мастеру устанавливать контакты с прекрасной половиной рода человеческого...

— Дим Димыч, — обиделся Лаздуп, — ты что меня со счетов сбрасываешь? На контакты и я был когда-то великий спец...

— Петрович, для твоей же пользы стараюсь. Чтоб не вызывать в твоем дружном семействе ненужных трений. А если без шуток, домовые книги тоже кто-то должен просматривать. У тебя это получается лучше, чем у Волкова.

— Терпения потому что нету, — проворчал польщенный Лаздуп. — Вам, молодым, лишь бы кросс за преступником сдавать, а иной раз можно, не выходя из домоуправления, преступление раскрыть. Вот помню был со мной случай...

Я вынужден прервать его на полуслове:

— Прости, Петрович, в другой раз с удовольствием послушаем. А сейчас — за работу!.. Да вот еще что. По некоторым сведениям, юнец, ранивший таксиста, сбрил свои баки.

— Маскируется, чертяка! — комментирует Лаздуп. — Была одна особая примета, и той нет. Ситуация!..

Волков отправился выполнять задание, Лаздуп сидел непоколебимо. Вздыхал, мялся, покашливал, пока я напрямик не спросил:

— В чем дело, Улдис Петрович?

— Такая история, Дим Димыч, что неловко и говорить. — Лаздуп был смущен и расстроен. — Но и молчать не имею права...

— Давай, Петрович, без предисловий, самую суть.

— Суть, Дим Димыч, в том, что ошибся наш начальник.

— Бундулис?!

— Он самый. Понимаешь, Дим Димыч, никак я не мог успокоиться, что подставил тебя под разнос. Пошел к бабке, хозяйке Валета: «Ты что, старая, меня обморочила, время ухода квартиранта неправильно назвала?» Клянется всеми святыми — передача, мол, кончилась в пол-одиннадцатого. У нее, оказывается, часы старинные с боем, как раз и пробили один раз. Сую программу под нос, показываю — передача кончилась в двадцать два пятьдесят. Уперлась и ни шагу назад: «Мало ли что напишут, я своим часам больше верю». Не поленился я, сходил на телестудию. И что ты думаешь — права бабка: по техническим причинам трансляция из Москвы была прервана. В двадцать два тридцать. Вот официальная справка. На студии мне объяснили — редко, но такое случается. Так что, Дим Димыч, рано нам выключать Валерку Дьякова из списка подозреваемых. Вполне мог он за это время добраться до Рандавас...

Лаздуп заглядывает мне в глаза, пытаясь отгадать, какое впечатление произвело на меня его сообщение. Но не зря я тренирую лицевую мускулатуру — ничего он там не прочел. И к лучшему, потому что мысленно я обрушиваю на его честную седую голову шквал и бурю. Ну что за наваждение — только успел освоиться с потерей Валета, только переключил мозги на парня, сбрившего баки, и снова все летит «вверх кармашками», как метко выразился один знакомый подросток. Конечно, по всем параметрам Валет предпочтительней для предъявления обвинения: ранее судимый, в том числе за ношение холодного оружия, был интимно связан с девчонкой, которую видели на Рандавас... А куда тогда деть парня с баками? Чтобы их сбрить при нынешней моде, надо иметь серьезную причину. Явная маскировка! Он сбросил эти баки, как ящерица хвост, чтобы улизнуть от преследования. Ящерице, как правило, это удается, удастся ли ему?..

Такая наша работа: выстраиваешь аргументы, как кубики, один к одному, кажется, вот оно, стройное здание истины, готово. Но приходит некто и вытаскивает из фундамента один кубик, всего один. И покачнулось с таким трудом воздвигнутое, и рухнуло, и все надо начинать сначала... Что ж, наверное, это и есть самое интересное в нашей работе. И напрасно милейший Лаздуп так переживает за ошибку начальника. В уголовном розыске не может, не должно быть уязвленных самолюбий: версий всегда много, но истина неизменно одна. И права на ошибку не лишен никто, в том числе и начальник. Лишь бы не упорствовать в ошибке, лишь бы вовремя ее исправить...

Лаздуп ушел, оставив меня наедине с нелегкими сомнениями. Вскоре вернулся с задания Бурцев, я коротко рассказал ему об ошибке Бундулиса.

— Игорь Константинович, что скажешь? Как быть в такой ситуации?

Бурцев потер свой высокий бугристый лоб и разразился длиннейшей тирадой:

— Не искушен ты в дипломатии, Дим Димыч, и можешь крупно погореть, если не прислушаешься к моим мудрым советам. Запомни, Дима: начальство никогда не запаздывает и очень редко ошибается. Ты в милиции без году неделя, а я повидал на своем веку начальников. Были среди них лучше, были хуже, но почти все они весьма неохотно признавали свои ошибки и с дорогой душой находили их в действиях своих подчиненных. Я Бундулиса знаю плохо, но думаю, что и он самолюб отменный. Колоссальный опыт и нетерпимость к ошибкам, оперативно-розыскное мастерство и вера в собственную непогрешимость, все это — увы! — непостижимым образом сочетается в нашем уважаемом начальнике...

Я прекрасно понимал, откуда у Бурцева столько иронии и желчи. Сегодня утром на оперативке ему крепко досталось от Ивара Яновича за инертность и безынициативность. И вот теперь Бурцев, что называется, отводил душу.

— Значит, ты рекомендуешь помалкивать об ошибке?

Бурцев остро глянул на меня из-под полуприкрытых век:

— Э, нет, дружище, так не пойдет. Я тебе обрисовываю обстановку, а выводы ты уж делай сам... Не замечал, Дим Димыч, как шеф бывает доволен, когда обнаруживает ошибки других? Неизвестно, какими будем мы в его возрасте, но сия маленькая слабость присуща ему в большом объеме... Но и это не все. Своей радостью Бундулис спешит поделиться с вышестоящими: чтоб те тоже знали — есть еще порох в пороховницах, рано намекать на пенсионные годы. Ты думаешь, начальству райотдела неизвестно, какого маху дал Агеев, не проверив времени окончания телепередачи? Будь уверен — Бундулис не преминул похвастать своей проницательностью. И что же дальше? Заявляется правдолюбец Агеев и сообщает пренеприятное известие: шеф, вы малость оплошали. Скажет тебе Бундулис «спасибо» после этого? Я лично сильно сомневаюсь!..

— Значит, ты советуешь деликатно промолчать?

Бурцев всмотрелся в мое непроницаемое лицо и, видимо, углядел в нем нечто для себя не очень приятное.

— Твой сарказм, Дим Димыч, по меньшей мере неуместен. Я вижу, тебе не терпится протрубить всем, всем, каким дальновидным молодчагой оказался ты и каким недотепой — твой начальник. Ты уже бьешь копытом и нетерпеливо грызешь удила. Что ж, скачи, режь правду-матку. Непонятно только, во имя чего ты это делаешь?

— Так-таки непонятно?

— Так-таки. Существует понятие — «ложь во спасение». Неизлечимо больным врачи не говорят правды, чтобы не лишать надежды до последней минуты. От тебя даже не требуется милосердной лжи. От тебя требуется милосердное умолчание.

— Значит, ты все-таки рекомендуешь? — с невинным видом уточняю я.

Бурцев устало вздохнул:

— Брось, Димка, дурочку валять! Ошибка Бундулиса ничего не меняет, и незачем тебе растравлять его самолюбие.

Я начинаю злиться:

— Как это не меняет? Валет вышел из дома в пол-одиннадцатого, значит, он может быть причастен к нападению на таксиста.

— Но ты же сам говорил, что два преступления в течение часа...

— Я ставил себя на место преступника, этот прием себя не оправдал. «Преступление всегда патология, — говорил некто Бурцев, — обычная житейская логика здесь не проходит».

— Но ты согласен, что организация Валетом кражи шерсти почти доказана?

— Не знаю, не знаю. Сперва надо найти эту шерсть...

Кажется, я нащупал истинный мотив бурцевского красноречия. Его беспокоит, что шаткое обвинение Валета в краже шерсти рухнет совсем, если будет доказано нападение на таксиста.

В голосе Бурцева появились отеческие нотки.

— Пойми, Дима, для твоей же пользы стараюсь. Чтоб не пригнул тебя к земле зряшный начальнический гнев и пустые придирки. Чтоб не отвлекался ты от главного на мелкое и суетное... Не торопись, пожалей старика... Скажешь об его ошибке как-нибудь потом... при случае... вскользь... мимоходом. Не зли ты его, он и так ходит туча-тучей...

Ага, вот и второй мотив. Расследование кражи шерсти топчется на месте, не выявлен предполагаемый третий участник, не найдено похищенное. Бурцев боится новых взбучек и не хочет понапрасну гневить начальство. Что ж, по-человечески его можно понять. И чего, в самом деле, я пойду к Бундулису не зван, не прошен. Еще подумает, что злорадствую. Скажет: ну, ладно, мог быть Валет на Рандавас, но где доказательства, что был? — Нетути! По-прежнему скудны и недостоверны ваши факты, Дим Димыч, ищите новые...

А не сходить ли мне снова в больницу? Покажу таксисту снимок Дьякова, опознает ли его среди троих? С этой версией надо разобраться до конца, чтобы сосредоточить все силы на парне, сбрившем баки...

И вот я снова в отделении реанимации. За прошедшие дни я несколько раз справлялся о Носкове. Иногда отвечал Сеглиньш, иногда — медсестра: «Без изменений... положение тяжелое... надежды не теряем...» В каком состоянии таксист сейчас? Смогу ли я с ним разговаривать? Нужно тщательно продумать вопросы, на которые я хочу получить ответ, чтоб не вышло, как в прошлый раз.

Сеглиньш встречает меня как доброго знакомого и потому особенно не церемонится: кивком головы предлагает обождать и тут же убегает. Видимо, в отделении произошло нечто чрезвычайное: в кабинет то и дело заходят врачи и медсестры, тихо о чем-то совещаются, куда-то звонят. До меня доносятся отрывистые фразы: «Пульс не прощупывается... давление упало... срочно требуется переливание...»

Сеглиньш возвращается через десять минут, усаживается рядом. Он радостно возбужден, даже мурлычет что-то вполголоса — видимо, опасность, грозившая больному, миновала не без его участия.

— Ну, инспектор, рассказывайте! Как успехи? Поймали того негодяя?

— Доктор, мне нужно еще раз поговорить с таксистом.

— Ис-клю-че-но! Ка-те-го-ри-чес-ки!

— Неужели ему так плохо?

— Напротив, ему гораздо лучше. Но именно поэтому я вас не пущу! Сегодня ему лучше, а что будет завтра, мы не знаем. Он все еще на грани... И я не хочу, чтобы ваше посещение нарушило достигнутое с таким трудом равновесие. Спрашивайте меня, я готов ответить на все ваши вопросы.

Странно, ведь он не намного старше меня, а я безропотно принимаю от него горькие пилюли. Тяжкий груз ответственности за жизнь человеческую... Он взрослит, он на многое дает право.

— Позавчера, когда я вам звонил, вы ответили, что Носков без памяти, бредит. Я хотел бы знать, о чем говорил потерпевший в бреду. Знаете — поток сознания, расторможенная подкорка... Меня, в частности, интересует, повторял ли он имя преступника, или называл другое?

Сеглиньш задумчиво потирает переносицу.

— В бреду он все время звал мать... жену... Алла, кажется... совершенно четко называл имя Валера... Кроме того, были бессвязные выкрики: плащ, кровь, якорь, милиция...

— Постойте, он кричал — «якорь»?

— Да. Вам это что-нибудь дает?

— Пока не знаю, нам дорога каждая дополнительная деталь. Кто-либо, кроме родных, справлялся о его здоровье?

— Звонков очень много, звонят каждый день. Учителя из школы, где он учился, товарищи из таксопарка... Правда, один звонок мне показался несколько странным...

— Ну, ну, доктор!

В звучном баритоне врача появляются недоуменные нотки.

— Понимаете, все спрашивают: как состояние Михаила Носкова, Миши?.. И вдруг: «Будет ли жить таксист Еремин?» Разве у него есть еще одна фамилия?

— Кто звонил?

— Голос женский, с такой, знаете, жеманцей: «Скажите, пожалуйста, будет ли жить таксист Еремин?» Я даже не сразу понял, о ком речь. Переспросил: «Вы имеете в виду Мишу?» — «Да, да, — обрадованно так подхватила, — Мишу Еремина». Ну, ответил, что положено отвечать в таких случаях.

— Еще были вопросы?

— Спросила, пускают ли к нему? Я ответил, что нет.

— Вы не поинтересовались, кто звонит?

— Как же, спросил. «Очень хорошая знакомая», — хохотнула игриво и повесила трубку. Я, инспектор, даже расстроился немного. Хотя, если вдуматься...

Я поднимаюсь, протягиваю Сеглиньшу руку.

— Доктор, не будем делать скоропалительных выводов. Кое-какие догадки у меня есть, но они нуждаются в проверке. Благодарю вас, доктор, вы нам дали очень ценные сведения.

Я ухожу из отделения с таинственно-непроницаемым видом человека, посвященного во все мыслимые тайны бытия, но это не более чем очередной приступ пижонства. Какие там догадки! Известие о звонке — ошеломляющая неожиданность, тут есть над чем поломать голову. Кто она — игривая жеманница? Знакомая времен холостяцкой вольницы? Тогда почему назвала его по фамилии, а не по имени? А главное — откуда у Михаила Носкова вторая фамилия?..

На выходе из ворот больницы ко мне бросилась мать Носкова. Признаться, я не сразу ее узнал: исхудавшее серое лицо, потухшие безжизненные глаза.

— Товарищ инспектор, скажите хоть вы правду, как он?.. Врачи утешают, на то они и врачи. Но вы-то можете ответить?..

Стараясь не встречаться с ней взглядом, бормочу что-то успокоительно-обнадеживающее: «Врачи обещают, будем надеяться».

— Я каждый день варю Мишеньке свежий куриный бульон и каждый раз слышу: «Пока нельзя...» Ну, чем, чем я могу ему помочь?

— Ксения Борисовна, поверьте, врачи делают все возможное. Организм у Михаила молодой, сильный...

— Он у меня спортсмен, борьбой занимается. Сколько у него грамот за выступления!..

— Ксения Борисовна, хочу задать вам деликатный вопрос, — не очень деликатно прерываю я. — Не было ли у Михаила увлечений, о которых не знала бы его жена? Вы понимаете, о чем я говорю?

— Что вы, что вы, он у меня застенчив, как барышня. И потом очень он Аллу любит. До знакомства с ней, не знаю, все может быть, но после... Нет, нет! А почему вы спрашиваете?

— О нем кто-то справлялся. Женский голос. И вот что странно — назвали фамилию Еремин.

Ксения Борисовна перекладывает сумку с продуктами в другую руку.

— Что ж тут странного? Это фамилия моего второго мужа, Мишиного отчима. Удивительно другое — никто никогда Мишу так не называл. И в школе, и в армии, и в таксопарке по всем документам он — Носков. Кто ж это мог звонить?

— Ваш муж работает мастером на камвольном комбинате, не так ли? Знают ли там, что он — неродной отец Михаила?

Ксения Борисовна задумывается.

— Точно не могу ответить. Ваня ему как родной, никогда и не скажешь, что отчим...

Я торопливо прощаюсь. Сейчас мне нужно побыть одному и как следует все обдумать. Версия любовницы скорей всего отпадает, как-то не смыкается она со сложившимся в моем представлении нравственным обликом таксиста. Тогда кто же?.. Тогда — знакомая преступника? Он боится, что единственный человек, который видел его в лицо, выживет... он один желает Михаилу смерти... Преступник мечется, он места себе не находит... В одну из таких отчаянных минут он просит знакомую девушку позвонить в больницу и узнать о состоянии своей жертвы. Девушка может ничего не знать, придуман какой-то невинный предлог... Так... так... Знакомая звонит и называет фамилию Еремин. Из этого следует... из этого следует, что преступник каким-то образом связан с комбинатом, где работает мастером Еремин. Никто ведь там не знает, что настоящая фамилия таксиста Носков, все думают, что ранен родной сын мастера Еремина...

Я поворачиваю назад. Ксении Борисовны нигде не видно. Неужели уехала?.. И вдруг вижу ее в окне троллейбуса. Сидит скорбная, отрешенная, бесконечно усталая. Я успеваю вскочить в уже трогающуюся машину. Подхожу, легонько касаюсь ее плеча, пробуждая от горестных раздумий.

— Ксения Борисовна, когда начинается вторая смена?

Она так поглощена своим горем, что ничуть не удивляется моему возвращению.

— В три. А что?..

— Давайте завтра постоим у проходной на стыке смен. Может быть, увидим того, кто нам нужен. Или ту...

Ксения Борисовна не возражает: «Пожалуйста, если нужно». Я смотрю на ее осенний шарфик цвета морской волны и по ассоциации вспоминаю о якоре, который называл в бреду Носков.

— Ксения Борисовна, ваш Миша служил на флоте?

— Нет, он у меня ракетчик!

Ракетчик? А при чем тогда якорь? Первое лежащее на поверхности объяснение отпадает. Что ж, поищем поглубже...