До премьеры оставалось трое суток, когда беда пришла оттуда, откуда её никто не ждал. В театр не явился Адольф Браун, а без него невозможно было начать репетицию. Пока вся труппа сидела в ожидании, Густав, не находя себе места, пытался дозвониться до Адольфа. Он успел даже выяснить у Эмилии, когда она в последний раз видела Брауна, ведь по театру ходил слух, что они съехались. Однако через час безуспешных попыток ему стало ясно: что-то случилось.
В расстроенных чувствах Густав поднялся на бельэтаж к Ангелу, который всё это время, казалось, ничего не предпринимал, хотя на самом деле был озабочен не меньше самого Фишера. Они так и не добыли кинжал, но он уже догадывался, кто, вероятнее всего, замешан в пропаже девушки, хоть и не спешил делиться этой информацией с остальными. Раньше у него не было союзников, он всегда полагался только на себя, поэтому не предавался всеобщей панике, но ждать ещё несколько сотен лет – слишком долго, а он мечтал со всем покончить. По крайней мере, лелеял эту надежду, ведь что у него ещё оставалось? Попытки сорвать пьесу не приводили к желанному финалу, и пусть его план был рискованным, он просто устал и не видел другого способа покончить со своим братом навсегда и обрести долгожданный покой.
– Я не могу его найти, он не отвечает на звонки, а Эмилия говорит, что не видела его со вчерашнего вечера. Что мне делать? – взволнованно спросил Густав. Он напряжённо смотрел на Ангела. – Что, если с ним случилось нечто ужасное?!
– Вполне возможно, – очень спокойно произнёс Ангел. – Но не стоит волноваться раньше времени.
– Как же не стоит? За всё это время он не пропустил ни одной репетиции, а теперь, когда осталось три дня, он…
Густав не успел договорить, потому что к ним поднялся один из актёров.
– Герр Фишер, простите, что беспокою. – Он выглядел совершенно ошеломлённым. – Вы уже видели новости?
– Какие новости, Каспар?
– Адольф Браун мёртв.
– Как мёртв? – севшим голосом переспросил Густав и посмотрел на Ангела, словно спрашивал у него, а не у Каспара.
– По всем новостям передают, что вчера вечером его нашли мёртвым в доме полицейского. Полицейский сейчас находится в коме, а в произошедшем винят пьесу, – выпалил Каспар.
– Иди… – только и смог выдавить Густав, прижимая руку к груди и опускаясь в театральное кресло. Сейчас его лицо выглядело совершенно бескровным.
– Так что мне нашим сказать, репетиция будет?
– Пусть все ждут, через несколько минут герр Фишер спустится и всё вам скажет, – ответил вместо него Ангел, который видел, что Густав глубоко потрясён услышанным. И пребывает в том самом состоянии, когда человеку требуется время, чтобы прийти в себя.
– Я не могу поверить, как же такое возможно? – прошептал Густав, уставившись в одну точку, а спустя несколько секунд, словно до него наконец-то дошло самое важное, перевёл взгляд на Ангела. – Где же я найду актёра за считаные дни?! – В голосе прокатились истерические нотки. – Да это ведь невозможно! Что же мы будем делать?
– Не мы, а вы, – поправил его Ангел. – Именно вам придётся занять место Адольфа и сыграть его партию. Вы единственный, кто знает все реплики наизусть.
– Но подождите, я ведь совсем не актёр! – испуганно возразил Густав, и его губы затряслись. – У меня не поставлен голос, чтобы играть на сцене. Я не чувствую так же, как хороший актёр, где нужно сделать паузу, где уступить партнёру, а где сыграть мимикой. Я хорош в режиссуре, но, когда поднимается занавес, от меня уже ничего не зависит, ведь именно актёры ведут спектакль. Есть такое понятие, как магнетизм. Так вот… я им не обладаю. Я не смогу удержать внимание зала, а ведь роль Смерти – самая главная в этой истории. Ведь я…
– Вы ведь всё ещё хотите спасти сына? – махнул рукой Ангел, останавливая бессмысленный поток слов. Иногда ему приходилось быть жёстким, чтобы предельно ясно донести свои требования.
– Конечно, хочу! Но я не актёр… – всё ещё крепко прижимая руку к груди, прошептал себе под нос Густав, опуская глаза в пол.
– А я не чёртов спаситель мира, но мне пришлось им стать. Вы же понимаете, что теперь не имеет значения, кто мы. У искусства свои законы, и мы вынуждены им следовать. Поэтому соберитесь и сделайте то, что от вас требуется. Сейчас вы спуститесь и скажете труппе, что займёте место Брауна. А потом распустите до завтрашней репетиции всех, кроме Эмилии. С ней вам нужно будет отыграть все главные сцены. С этим, я думаю, вы справитесь. Идите же!
Густав ему ничего не ответил, продолжая неподвижно сидеть и смотреть в одну точку на полу, будто не услышал. А может, и услышал? Просто, видимо, пытался собрать себя воедино, заставить ноги и руки двигаться, как прежде. За какие-то несколько месяцев сравнительно молодой мужчина осунулся, сильно исхудал и будто постарел на десяток лет. Кожа лица приобрела сероватый оттенок, а морщины стали заметнее, разве что седина ещё не проклюнулась в рыжих волосах. Неизвестно, сколько бы он ещё так просидел, если бы Ангел не коснулся его плеча. Фишер очень медленно поднял на него слезящиеся глаза.
– Я сочувствую вашему горю, но у нас нет времени на скорбь. Осталось три дня, – напомнил он.
– Да, я помню. – Утерев глаза тыльной стороной ладони, Густав наконец-то поднялся и неспешно направился к выходу с бельэтажа.
Ангел стоял и смотрел на сцену, где уже собралась труппа. Лица актёров выглядели опечаленными, а голоса звучали очень тихо. Между собой они что-то негромко обсуждали. Неизвестно, что беспокоило их больше: смерть коллеги, с которым они работали бок о бок на протяжении нескольких месяцев, или страх, что постановка теперь не состоится и придётся искать новую работу. Когда Густав вышел к ним на сцену, они встретили его вопрошающими взглядами, окружили и, кажется, даже выдохнули, услышав от режиссёра хорошие новости. Даже Эмилия, которая до этого сидела в первом ряду, поднялась и подарила Густаву тёплую улыбку. По крайней мере, если её и тронула смерть Адольфа, она этого не показала, хотя, как и все до этого, выглядела обеспокоенной и расстроенной.
Теперь же, когда труппа спустилась со сцены, оставив Эмилию и Густава наедине, Ангел присел в театральное кресло и стал за ними наблюдать.
Репетировали они недолго. Ведь Фишер, хоть и пытался играть, находился в таком подавленном состоянии, что давалось ему это сейчас с огромным трудом. Со стороны казалось, что его раскололи изнутри на несколько частей, которые уже, как ни пытайся, не собрать воедино. Поэтому Ангел не стал его мучить, спустился к ним и остановил репетицию, понимая, что Густаву нужно просто отдохнуть, пережить эмоции. Им сейчас всем было нелегко. Он и сам беспокоился, но не о смерти Брауна, ведь считал, что Густав справится. Не обязательно слыть великим актёром, чтобы сыграть эту роль, достаточно быть смелым. Больше Ангел переживал за Катю, которая отважилась и рискнула, чтобы помочь им всем. Теперь он должен помочь и найти её, где бы она сейчас ни была.
Театр они покидали втроём. Стоило Эмилии – она шла первой – выйти из здания, как к ней подбежали репортёры.
– Как вы восприняли новость о смерти своего коллеги?
– Правда, что вы состояли в отношениях?
– Вы знаете, зачем Адольф пошёл к полицейскому?
– Без комментариев, – пытаясь пройти мимо них, бросила нервно Эмилия, направляясь к своему автомобилю.
Следом шли Ангел и Густав.
– Мы увидим пьесу без названия или премьеру спектакля отложат? – не унимались назойливые репортёры.
– Нет. Несмотря на смерть ведущего актёра, спектакль состоится, как положено, в назначенный день и час, – сказал Ангел, остановившись. – Его место займёт режиссёр постановки – Густав Фишер.
– Герр Фишер, как вы восприняли смерть ведущего актёра? – поинтересовался высокий мужчина.
– Правда ли, что Адольф был героиновым наркоманом?
– Сначала критики и ваша жена, теперь один из актёров. Вашу пьесу сопровождают смерти. Чего нам стоит ожидать от премьеры?
– Пойдёмте, – схватив за руку Густава, сказал Ангел тихо, пытаясь увести его подальше от вспышек фотокамер и микрофонов. – Журналистам никогда не надоест задавать вопросы. Простите, но герру Фишеру нужно готовиться к роли, – объявил он, и они, минуя людей, сели в подъехавшее такси.
В особняке они оказались после полудня, раньше чем обычно. Стоило им войти в гостиную, как сидевший до этого на диване Павел поднялся, опираясь на трость.
– Вы нашли Катю? – спросил он с надеждой, видимо, думая, что они приехали с хорошими новостями.
– Пока нет, – опускаясь в кресло, ответил Ангел.
– Вы вообще её ищете?! – Его старческий голос звучал слабо, но в тоне слышалось раздражение.
Густав тихо опустился на диван, словно его здесь и вовсе не было.
– Я обещал, что найду её к премьере, значит, я это сделаю. Есть ещё три дня, просто запаситесь терпением. Берлин – большой город, найти здесь человека так же сложно, как чёртову иголку в стоге сена, но возможно. Может, вы и забыли, Павел, – произнёс Ангел его имя на русский манер, – но я напомню: вы выбрали мой план, поэтому в моих интересах найти Катерину.
– Если вы ещё её не нашли, то почему приехали?
– Потому что Браун мёртв… – наконец-то подал голос Густав.
Уже прошло четыре дня с того злополучного момента, когда пропала Катя. И он не мог себе простить, что допустил это и позволил ей пойти туда одной. Если бы Богдан только попытался отговорить её. Но он и не пытался. Да и возможно ли было переубедить такую девушку, как Катя? Наверное, всё-таки нет. Ведь она была из тех, кто рвётся в бой и не видит преград. «Была…»
Он отругал себя за такие мысли, ведь Катя пропала, но это вовсе не значит, что она мертва.
Богдан очень хорошо помнил тот вечер, словно это случилось вчера. Как он крепко обнял её на прощанье, а потом припарковал автомобиль на соседней улице и, включив негромко музыку в магнитоле, стал дожидаться возвращения Кати. Правда, время от времени он порывался выйти и заглянуть в бар, но каждый раз останавливал себя, вспоминая её слова о том, что так будет лучше.
Время подходило к половине четвёртого утра, когда раздался звонок. Он думал, что это Катя, даже обрадовался, готовился к тому, чтобы подъехать ближе ко входу и забрать её, но на дисплее высветилось совсем другое имя. Ему звонил Павел. Уже тогда к горлу подкатил ком дурного предчувствия, будто что-то случилось, а когда Богдан принял звонок, сомнений больше не осталось. Он пулей вылетел из автомобиля, оставив ключи в зажигании, и бросился к бару, где, конечно, никого не было, зато на асфальте лежал Катин телефон.
Позже в исходящих он увидел, что, перед тем как отправиться в бар, она звонила матери. Потом он несколько дней задавался вопросом, почему она решила это сделать именно в тот момент. Неужели у неё возникло какое-то предчувствие? Тогда почему она ему ничего не сказала? Не посчитала нужным поделиться. Неужели думала, что тогда он остановит её? Ведь Богдан понимал, насколько важен кинжал для достижения их цели, но зачем же получать его ценой Катиной безопасности? Ведь можно было просто этого избежать, если бы только она сказала. Тогда бы Богдан, натянув пониже капюшон худи, нарезал круги возле бара, а не грел задницу в автомобиле.
Когда он вернулся в особняк с самыми печальными новостями, поднялась паника, ведь вместе с Катей пропал и кинжал, ради которого всё затевалось. Павел, и до этого выглядевший измученным и больным, после таких потрясений, казалось, вообще не оправится. Его лицо приобрело оттенок выбеленной на солнце кости, а в глазах застыло отчаяние.
Той ночью Богдан не мог заснуть, сильно переживал, поэтому с утра поехал в «Очень мёртвую лошадь», сам не зная зачем, ведь бар в такое время был ещё закрыт. Наверное, хотел найти следы Кати, но вернулся снова ни с чем, зато узнал от Павла, что в этом никак не замешан Адольф. По крайней мере, Густав позвонил другу и, извиняясь, что не смог прийти, выяснил, что Браун не скучал, но домой уехал намного позже, чем звонила Катя.
Ангел пытался всех успокоить: Густава, переживающего за исход, Павла и Богдана, волнующихся за Катю, следы которой обрывались у входа в «Очень мёртвую лошадь». Он пообещал, что отыщет её до премьеры. В этот день Богдан и Густав даже съездили в бар и привезли оттуда Катину джинсовку – эта находка тоже ничего не дала. Они по-прежнему не знали, где её искать.
Дни шли, а ничего не менялось. Густав с Ангелом уезжали с утра на репетиции, Павел почти всё время лежал, вставая, лишь чтобы поесть, а Богдан сходил с ума, думая, что каждый час, день, который он бездействует, чреват последствиями для Кати. Вдруг она ранена или что похуже, а они даже ничего не делают, просто надеются на Ангела. Почему же все, с кем он дружит, кого любит, умирают или с ними случается что-то плохое? Это был, конечно, риторический вопрос, ведь он знал причину, потому что на собственном опыте осознал простую истину: ему не стоит сближаться с людьми. Думал, после смерти Софы его сердце навсегда потеряет способность к любым, даже дружественным чувствам, но ошибся. Слишком много времени они проводили с Катей, он привык к её шуткам, к компанейскому характеру и уже считал девушку своим лучшим другом, поэтому невозможность что-либо сделать болезненно била по нему.
Пытаясь себя хоть как-то успокоить, он часто заходил в комнату, которая в особняке Ангела на время стала Катиной. Каждый раз надеялся, что, открыв дверь, как и прежде, увидит её, но в итоге снова и снова натыкался на пустоту спальни.
Вот и сейчас Богдан заглянул в комнату, ступил на порог. Спальня оставалась прежней. Пустой и тихой, и только за окном по небу плыли облака, продолжая привычный маршрут.
Он присел на кровать, когда услышал тяжёлые шаги, заставившие его поднять взгляд на подошедшего.
– Я так и думал, что найду тебя здесь.
Павел еле стоял на пороге, опершись на трость, словно иссохшее дерево. Казалось, даже лёгкий порыв летнего ветра запросто собьёт его с ног. Богдан, не дожидаясь, когда его попросят о помощи – Павел не хотел никого из них утруждать, – быстро поднялся и подошёл к нему.
– В этом нет надобности, – отрицательно качая головой, сказал он. – Только что вернулись Густав с Ангелом и сообщили, что Браун мёртв.
– Мёртв? А Катя? Они нашли её? – Сердце отчаянно забилось.
– Пока нет. И не знаю, найдут ли. Я не верю Ангелу, не верю его словам – как вообще можно доверять брату Роберта? Боюсь, мы совершили ошибку, когда согласились на его план. Поэтому, прошу тебя, будь осторожен. Я до сих пор думаю, что Роберта можно убить только в том месте, где он появился на свет. К счастью, теперь мы знаем, где это, не так ли? – Павел попытался улыбнуться, но получилось у него это плохо, как у скверного актёра, который не справляется с ролью. – А сейчас я поеду на съёмную квартиру. Мне там будет спокойнее. Не могу здесь находиться.
– Тебя отвезти?
– Нет-нет, оставайся тут. Я закажу такси. Мне нужно побыть одному.
Павел, помогая себе тростью, развернулся и, не удержав равновесие, стал заваливаться на бок. Богдан в последний момент успел его подхватить и, положив его руку себе на плечо, помог приподняться.
– Дедуля, ты еле на ногах держишься. Может, всё-таки я поеду с тобой?
– Ни в коем случае, – угрюмо возразил он.
– Ну, тогда хотя бы давай помогу спуститься и дойти до такси. А то ты по дороге все косточки растеряешь. – Он сам не знал, почему шутил. Может быть, просто это такая защитная реакция. В глубине души он догадывался, почему Павел уезжает. Сейчас он напоминал ему умирающую собаку, которая хотела уединиться, спрятаться ото всех, словно предчувствуя, что доживает свои последние дни. Что ж, Богдан его не винил, но на душе стало погано.
Павел проворчал нечто в духе: «Сам справлюсь, не сахарный – не растаю», – но не спешил отталкивать Богдана. Видимо, понял, что без помощи уже не обойтись.
Он поддержал друга на лестнице. Сам вызвал такси, а когда оно пришло, помог Павлу дойти до автомобиля и забраться внутрь.
– Ты должен закончить всё, – опустившись на заднее сиденье, очень слабым голосом напомнил Павел, прежде чем Богдан захлопнул дверцу. – Ты последняя наша надежда. Найди Катю и уничтожь Роберта!
Смерть Брауна стала для него полной неожиданностью, хотя Густав знал, что рано или поздно друг покинет бренный мир. Его тяга к запрещённым веществам не могла привести к иному финалу. Но Адольф клялся, что завязал с наркотиками, когда получил роль в пьесе, и Густав ему охотно верил, поэтому был так потрясён внезапной утратой друга. Он до сих пор не отошёл после смерти жены, ведь прошёл только месяц. Хоронить двух близких для него людей было слишком жестоко, но времени на скорбь не оставалось. Он всё ещё желал спасти сына, поэтому собственные чувства пришлось задвинуть подальше.
Когда человек умирает, про него всплывают самые гадкие подробности, и никто не хочет разбираться, насколько правдиво сказанное или услышанное. Оттого Густаву делалось ещё больнее и обиднее за друга. Люди безжалостны к чужому горю, в особенности журналисты, которые тут же слетелись, как стая стервятников на мёртвую лошадь. В считаные часы Берлин заговорил о смерти Брауна, но, когда стало известно, что роль Смерти сыграет Густав, весь город переключил внимание на него. За последние дни СМИ раздули ажиотаж такого масштаба, что только ленивый не писал о Фишере и о грядущей пьесе и только глупый не пытался окольными путями отыскать билеты на спектакль. Поговаривали даже, что театральные кассы начали продавать билеты на следующее представление. Густав не знал, так ли это было в действительности, но для него теперь это ничего не значило. Слишком высокой оказалась цена величия, к которому он уже не стремился. На этот раз ему предстояло выступить не просто как режиссёру, но и как актёру. Впервые в жизни он покажет своё лицо публике, но ощущал ли Фишер трепет, переживал ли за то, как его примет публика? Нет. Единственное, о чём он по-настоящему переживал, так это о том, чтобы всё получилось. Чтобы он наконец-то смог вернуться к сыну.
Последняя репетиция и финальный прогон, несмотря на все опасения Густава, прошли гладко. Ангел остался им доволен, а работать в паре с Эмилией оказалось легко и приятно. Роскошные декорации и эффектное световое оформление облегчали ему погружение в роль, так что, сменив новый образ на привычную одежду, он позвонил матери. И когда узнал, что родители вместе с Куно гуляют в парке Фридрихсхайн[42], отправился туда.
В детстве его часто водили в этот парк, и он любил проводить время на детской площадке под названием «деревня индейцев», где находились разные лазалки, качающиеся мосты, горки, деревянные лошади и ещё много всего интересного для маленького мальчика, которым он тогда был. Поэтому Густав нисколько не удивился, увидев сына в своём излюбленном месте.
Густав надеялся, что смерть Лили не оставила на его душе тёмный отпечаток. Ему не хотелось, чтобы сын замкнулся в себе после увиденного, поэтому на его лице появилась улыбка при виде Куно, который со стороны казался всё тем же беззаботным пятилетним ребёнком, эдаким маленьким индейцем, взобравшимся на деревянную лошадь.
Густав какое-то время наблюдал за сыном со стороны, стоя рядом с матерью – довольно миловидной женщиной преклонного возраста, чьё лицо выглядело спокойным и расслабленным. Бледно-рыжие, выгоревшие на солнце кудряшки, заколотые наверх, забавно торчали в разные стороны.
– Как он? – не отрывая взгляда от детской площадки, спросил Густав.
– Знаешь, хорошо, – ответила ему мать. Он знал, что Куно вместе с бабушкой посещал детского психолога. – Он много рисует.
– Рисует? – удивлённо спросил Густав.
– Да, психолог посоветовал. У него очень даже хорошо получается. Так что в нашей семье подрастает ещё одно дарование. К счастью, бог никогда не обделял Фишеров талантами. Твой отец и ты тому доказательство. Кстати, я слышала, что тебе пришлось занять место главного актёра. Вы, кажется, дружили, если меня память подводит.
– Да, мама, мы с Адольфом были лучшими друзьями со школы.
– Сочувствую, милый. На тебя столько всего навалилось. – Она погладила его по плечу.
«Ты даже не представляешь сколько», – подумалось Густаву.
– Но знай: мы с отцом верим в тебя и очень гордимся.
В этот момент к ним подошёл тучный пожилой мужчина, в котором угадывались черты Густава, разве что Фишер-старший носил маленькие очки в металлической оправе. В каждой руке он держал по два рожка мороженого с шоколадной крошкой.
– Эй, индеец! – крикнул дед внуку. – Иди с папкой хоть поздоровайся, а то совсем заигрался.
Куно отвлёкся и, увидев отца, подбежал к нему. Густав тут же подхватил его на руки и закружил. Раздался заливистый смех, от которого потеплело на душе. Он остановился, крепко прижал к себе сына и, отпустив на землю, потрепал по светлым волосам.
– Ну что, малыш, как ты?
Куно от радости принялся ему рассказывать обо всём, в особенности о своих рисунках. Густав много улыбался, на время даже отвлёкся от всего. Они гуляли, как в прежние времена, не хватало только Лили, но рядом с родителями он уже не ощущал такой пустоты. Погода в этот день выдалась жаркой, так что мороженое пришлось кстати. Потом они вместе с Куно и несколькими детьми бегали около фонтана, носившего название «Водный колокол». Это место притягивало детей, как магнит, да и сам Густав на мгновение почувствовал себя беззаботным ребёнком, ощущая, как на руки и лицо попадают прохладные брызги.
Как скоротечно время. Оно не щадит – бежит вперёд, особенно за увлекательным занятием, часы незаметно превращаются в минуты. Вот и прогулка с сыном подошла к концу. Как бы Густаву ни было печально от осознания, что пора уходить, он верил, что уже завтра вечером после спектакля приедет за сыном.
– Я скоро вернусь за тобой, малыш, – крепко прижимая к себе сына, пообещал Густав и нехотя выпустил Куно из объятий.
Хелен уже час наблюдала за Густавом Фишером, гуляющим с сыном и родителями. Она не подходила слишком близко, но всегда оставалась где-то неподалёку, чтобы в нужный момент очутиться рядом с Куно. Хелен действительно нравилось приходить в этот парк и наблюдать за играющими детишками. У неё никогда не было ребёнка, хотя Хелен всем сердцем желала этого, поэтому мысль о том, что этот мальчик может умереть, беспокоила её. Она знала, как ему помочь, поэтому взяла с собой фигурку Роберта. Небольшая, худая и мрачная, больше походившая на обугленную деревяшку тряпичная кукла выглядела жутко, но зато обладала огромной силой.
Хелен стояла напротив четырёхступенчатого каскадного фонтана, по бокам которого находились персонажи самых известных сказок братьев Гримм, когда Густав, обняв сына, подошёл к родителям, сидевшим неподалёку.
Она поправила подол своего летнего белого платья и направилась к мальчику.
Куно стоял рядом с фигурой Гензеля, восседающего на утке, и смотрел на Густава, прощающегося с родителями, поэтому заметил её не сразу. И, наверное, не заметил бы и вовсе, но она протянула ему куклу.
– Возьми, она защитит тебя.
– Меня учили никогда не брать ничего у незнакомых людей, – подняв на неё глаза, сказал Куно.
– Это правильно. – Она улыбнулась и присела на край фонтана, брызги тут же попали на её распущенные волосы, русые с рыжим отливом. – Тогда давай знакомиться. Меня зовут Хелен, а ты Куно, верно?
– Откуда вы знаете моё имя? – Его глаза широко распахнулись.
– Я знаю твоего отца. А ещё я знаю, что дети не должны страдать из-за своих родителей, поэтому возьми эту фигурку Роберта. – Она практически всунула ему в руки куклу. – Даже если твой отец облажается и премьера не состоится, она защитит тебя.
Хелен поднялась, пока Куно рассматривал вручённую ему игрушку. И, прежде чем уйти, очень тихо сказала: «Слава Роберту!»
Когда странная незнакомка исчезла, Куно ещё немного повертел в руках эту жуткую вещицу, которая не вызывала у него ничего, кроме неприязни. Она совсем ему не нравилась. Выглядела очень старой и как-то странно пахла.
– Что это у тебя? – спросила бабушка, подойдя к нему.
– Ничего, – ответил Куно и выбросил в кусты ужасную тряпичную куклу.
Вернувшись к бабушке, он вложил свою ладонь в её большую руку, и они вместе пошли к выходу из парка.