Какой-то пьянчуга, что нёс в руках сразу четыре бокала пива, его толкнул. Музыка в баре «Очень мёртвая лошадь» играла слишком громко, поэтому Адольф не понял, как ему вообще удалось вырубиться. Наверное, во всём виноват шнапс. Чёртов шнапс! Осознание, что могло случиться худшее, слегка протрезвило. Он вскочил со стула и кинулся в женский туалет. До этого момента – он мог поклясться чем угодно – ему не приходилось там бывать. Но выискивать отличия женских уборных от мужских времени не было. Девчонки завизжали так громко, стоило ему начать ломиться в кабинки, нарушая их личное пространство, словно за ними охотился маньяк из хоррора «Техасская резня бензопилой». Но среди всех визжащих баб не было той, кого он так хотел найти. Ему следовало покинуть туалет, пока на женский крик не пришла охрана и не выкинула его, как какого-то извращенца. Ноги стали ватными, но не от выпитого, а от осознания: он потерял самое ценное, что у него когда-либо было.

«Эта однорукая сука ограбила меня!» – кричал Браун, не произнося ни звука.

– Так тебе и надо! – злорадствовал мертвец, которого видел только он.

Сейчас Адольф не мог сказать точно, кто перед ним стоял, так как всё его тело сгнило, стало уродливым и неузнаваемым. Но это, скорее всего, был Хартман – его самая первая жертва.

– Исчезни, я всё ещё могу убить твою жёнушку! – смахивая слёзы отчаянья, злобно произнёс он, и мертвец тут же испарился.

Браун научился справляться с призраками: кого-то нужно было припугнуть убийством близких, кого-то – просто не замечать. Всего он убил кинжалом троих человек. Хартман Кляйн стал у него первым. Он забрал у коллеги по театру талант. Вторым он убил одного спортсмена, потому что нуждался в крепком здоровье, чтобы покончить с героиновой зависимостью. Третьим стал один ублюдок, который хотел изнасиловать девушку. Его он убил заслуженно, забрав при этом его способности к езде на мотоцикле. А ещё мама – её он не включил в список, но на том свете этот «подвиг» ему точно засчитают. Получается, четыре жертвы, а ещё Вилли Кох и две девушки, которых убила Эмилия, но не без его помощи. Интересно, он уже считается серийным убийцей или ещё нет?

Браун прислонился к стене бара и поймал себя на мысли, что раньше особо не думал о смерти, но вот сейчас, когда кинжал потерян, конечность жизни стала по-настоящему пугать его. Когда он сидел на героине и мог откинуться в любой из приходов, умереть было не страшно – наркоманы вряд ли попадают в ад. А вот убийцы… Для них там точно есть тёплое местечко.

– Не расстраивайтесь так сильно, – послышался знакомый голос.

Адольф повернул голову и увидел молодого человека, что изменил его жизнь. Он выглядел так же, как тогда, когда принёс ему кинжал: те же аккуратно зализанные назад волосы, чёрная жилетка поверх рубашки и папка у груди. Парень выглядел лет на двадцать, но почему-то Браун не сомневался, что он гораздо старше всех в этом баре.

– Ты можешь мне его вернуть? – взмолился Адольф. Он понятия не имел, добрый этот человек или чистое зло во плоти, сейчас всё это стало неважно. Как таковые понятия добра и зла для него перестали существовать, когда он убил впервые.

– Не могу, – спокойно ответил Официант. – Мегиддонский кинжал потерян для вас навсегда. Но вы всё ещё можете получить заслуженное величие и бессмертие. Я всегда считал, что он вам не нужен, ведь вы и раньше были достаточно талантливы для своей роли, но вы сделали выбор, как и все в этой истории.

– Как?! Как я теперь получу бессмертие?! – В крови Адольфа всё ещё бушевал алкоголь, и мысли путались, причиняя страдания.

– У этого заведения интересное название, – задумчиво проговорил Официант – Знаете, чем отличается мёртвая лошадь от очень мёртвой?

– Нет.

– Мёртвую лошадь помнят, а про очень мёртвую все забыли. Ключ к бессмертию – сделать так, чтобы про вас не забывали. – Официант растянул губы в блаженной улыбке. – Роберт никогда не был очень мёртв. Не наделайте глупостей, сыграйте свою роль в пьесе, и он отблагодарит вас, как когда-то отблагодарил меня. Скоро всё изменится, будьте осторожны и внимательны, думайте над поступками и, прошу вас, постарайтесь не умереть в этой главе.

Официант направился к выходу и исчез в толпе посетителей бара. Адольф хотел что-то крикнуть ему вслед, но в голову ничего толком не пришло. Он был пьян и опустошён, и ему следовало решить одну дилемму: говорить Эмилии, что он потерял кинжал, или нет?

Он решил ничего ей не говорить – во всяком случае, пока не состоится премьера, до которой оставались считаные дни. Но эти дни тянулись невыносимо долго. Когда шли репетиции – время ещё как-то двигалось, но когда они заканчивались, весь мир будто останавливался, делался каким-то серым, и это медленное время безумно хотелось убить. С таким чувством Адольф сталкивался и раньше, тогда ему на помощь приходили наркотики. Героин, пожалуй, лучший убийца времени. В телефоне ещё остался контакт проверенного дилера, и пальцы так и тянулись нажать на вызов. «Возможно, именно об этом говорил Официант, – промелькнуло в голове Адольфа. – Мне нужно думать над своими поступками».

Браун всё-таки нажал на вызов, но вместо героина заказал у дилера травы. Эдакий компромисс. За последнее время с ним случилось слишком много дерьма, так что он имел полное право немного расслабиться.

Трава оказалась лучшего качества и сразу била в голову. Адольф удобно расположился в большом кресле, пока Эмилия отдыхала в спальне – после репетиции она всегда почему-то хотела спать. «Возможно, у беременных так всегда и спать нужно за двоих?» – подумалось ему. И когда он уже максимально расслабился, так сказать, поймал зверя по имени «кайф», его мобильник зазвонил. Высветился неизвестный номер, и на мгновение ему захотелось сбросить звонок, но он почему-то ответил.

– Адольф Браун, у меня для вас очень важная информация, – произнёс незнакомый мужской голос.

– Кто это?

– Меня зовут Колин, но мы не знакомы. Нас объединяет всеобъемлющая тяга к искусству, и ради искусства я вам и звоню. Капитан Гюнтер Кляйн сделает всё, чтобы арестовать вас за убийство матери. Если у него получится, вы не сможете сыграть важную роль в предстоящей пьесе. Моё дело – предупредить, но я бы принял меры. Этот Гюнтер мешает многим влиятельным людям, которые, между прочим, ваши большие поклонники, – произнёс мужчина и завершил вызов.

Зверь по имени «кайф» сменился другим, менее приятным животным под названием «измена». О, мать его, Гюнтере Кляйне он почти забыл. Этот полицейский вылетел у него из головы на фоне новых проблем. Но с ним точно нужно было что-то делать, и Адольф, кажется, знал что. Косяк остался лежать в пепельнице, нужно было действовать немедленно, пока в крови бьёт адреналин.

Перед уходом он заглянул в спальню к Эмилии. Она крепко спала, на её груди лежал рыжий кот и, кажется, тоже дремал.

«С этим кошаком точно что-то не так», – промелькнуло в голове, а следом пришла другая мысль – даже не мысль, а некий порыв. Ему захотелось поцеловать спящую красавицу, сказать на ушко, что он её любит и что у них всё будет хорошо. Но Адольф этого не сделал, может, потому что на самом деле не любил Эмилию, а может, потому что любил, но боялся в этом себе признаться.

* * *

До премьеры оставалось всего три дня. А Гюнтер Кляйн понятия не имел, какие именно шаги ему следовало предпринять. Вся эта история с пьесой казалась ему сплошным безумием. А ещё более безумным было то, что он становился участником всего этого.

Этой ночью капитану полиции приснился жуткий сон, будто мир охватила ужасная эпидемия. Миллионы людей стали умирать в страшных муках. Многие, чтобы избавить себя от страданий, как только замечали признаки болезни, совершали суицид. Люди вешались, вскрывали вены, прыгали с высоких зданий – всё что угодно, лишь бы не мучиться, лишь бы избавить себя от боли, с которой нельзя совладать. Болезнь действовала быстро, стоило её подцепить, и жить оставалось недолго. У этого вируса не имелось названия, во всяком случае, его не успели ему дать, так как смерть стала стучать в каждую дверь.

Но были и те, кто не заражался. В основном художники, актёры, музыканты – одним словом, люди творческих профессий заболевали реже остальных, и это невозможно было объяснить. Их организм будто вырабатывал какой-то необходимый для выживания иммунитет. Эти люди в мгновение ока стали элитой, теми, кто мог спокойно ходить по земле и свободно дышать воздухом, тогда как всем остальным приходилось выживать в нечестной схватке. В этом странном антиутопическом сне они: Гюнтер Кляйн и Марил – искали лекарство от страшного недуга. Противостояли новой элите, и у них, кажется, были компаньоны, но полицейский их не знал. Единственное, что он помнил, – среди компаньонов была девушка без руки. Её силуэт отчётливо выделялся на фоне всего этого ужаса, точно лучик надежды.

Сон казался настолько реальным, что воспринимался предостережением. Гюнтер понятия не имел почему, но слова брата не выходили у него из головы: «В день премьеры ты должен подняться на сцену и произнести название пьесы».

Будто бы, если он этого не сделает, весь мир погрузится в хаос. Гюнтер готов был ловить преступников, наказывать негодяев, но спасать мир – на это он согласия не давал. К тому же слова Франциска Мореца о том, что тот, кто произнесёт название пьесы, умрёт и убьёт всех, кто его услышит, также засели в его голове. Он стоял перед непростым выбором. А ещё следовало разобраться с этими «Последователями Р.», в число которых входил и его начальник – слишком много работы для одного человека. Поэтому Гюнтер решил взять выходной, возможно, последний в своей жизни; если всё-таки необходимо спасать мир, то можно и отдохнуть перед этим.

Он пригласил к себе Марил, отдыхать всегда лучше вдвоём. Ожидая её, Гюнтер расположился на диване, включил телевизор и закурил. Если мир катится в бездну, о здоровье можно не заботиться.

Сейчас все новостные каналы только и говорили, что о пьесе без названия, будто белый свет сошёлся на ней клином и ничего другого уже не происходило. Как раз на одном из таких каналов симпатичная журналистка азиатской внешности вела репортаж возле главного театра Германии.

– До главной премьеры всего театрального сезона осталось три дня, – вещала в микрофон девушка со стрижкой каре. – Билеты давно распроданы, а те, кто ещё надеется попасть на громкое событие, вынуждены обращаться к перекупщикам, которые, несмотря на угрозы полиции, продают билеты в десятки раз дороже их первоначальной стоимости. Но откуда же такая популярность и почему все вдруг снова рвутся в театр? На этот вопрос сложно найти однозначный ответ. Кто-то говорит, что эта пьеса имеет мистическую силу и что на сцене театра случится нечто поистине ужасное. В это, пожалуй, даже можно поверить, ведь после предпремьерного показа первых двух актов тридцать четыре человека покончили с собой – это уникальный случай в театральной среде. Но, несмотря на всё это, мы все так хотим попасть туда и собственными глазами увидеть загадочную постановку. Рядом со мной находится человек, который хочет всех предупредить. Его зовут Дональд, и он бездомный. Дональд, вот ваш шанс обратиться к миру.

Камера показала очень худого мужчину, одетого в лохмотья.

– Пожалуйста, прислушайтесь, – взмолился он. – На эту постановку нельзя идти. Ибо злу нужны зрители, именно зрители дают ему силу. Если на пьесу никто не придёт, он не сможет возродиться, не сможет победить. На героев-спасителей надеяться нельзя: они все сгнили в этой истории, где нет ни одного положительного персонажа. Но мы сами можем стать героями, сами можем всё остановить. Нужно только проигнорировать эту пьесу. Но если вы всё-таки туда придёте, сядете на свои места и будете аплодировать, случится нечто ужасное, мир станет другим. Ибо, когда злу аплодируют, зло становится новым Богом. Поэтому умоляю вас, останьтесь дома, забудьте об этой пьесе – и ничего не произойдёт. Мы не должны позволить злу победить!

Журналистка забрала у бездомного микрофон.

– Спасибо, Дональд, что вы нас всех предупредили. Не знаю, как вы, а я точно пойду в театр, такое просто нельзя пропускать. С вами была Йоко Кимура, до встречи – и слава Роберту!

Громкий стук в дверь полицейского раздался так внезапно, что он пропустил последнюю фразу журналистки. Гюнтер выключил телевизор и подошёл к дверному глазку. У его порога стоял Адольф Браун, и он выглядел взвинченным, словно находился под чем-то. Из того, что Гюнтеру удалось накопать на актёра, он знал, что в своё время этот Браун плотно сидел на наркотиках, а с наркоманами нужно соблюдать крайнюю осторожность. Потому что никто не знает, что происходит у них в голове, даже они сами. Особенно когда те заявляются вечером.

– Кто там?

– Откройте дверь, капитан, нам нужно поговорить, – потребовал Адольф.

– Думаю, лучше будет поговорить в полицейском участке, – предложил Гюнтер, некое предчувствие подсказывало, что впускать визитёра не стоит. А предчувствиям он обычно доверял.

– Если не откроете дверь сейчас, то никогда не узнаете, что стало с вашим братом Хартманом.

Гюнтеру совсем это не понравилось, он на несколько секунд заколебался, прежде чем принять решение. И всё-таки ему было важно узнать про брата.

– Чёрт! – выругался он. – Минутку.

Он пошёл в зал, где взял пистолет, и снова вернулся к двери.

– Я открываю, и давай без глупостей, – предупредил Гюнтер, после чего отомкнул замок.

– Никаких глупостей, – ответил Адольф, после чего тут же выстрелил капитану в живот из револьвера, которым до этого убил свою мать.

Пуля прошла навылет, так как выстрел был сделан с очень близкого расстояния.

В Гюнтера стреляли несколько раз, но всегда мимо, эта пуля была первой, что попала прямо в цель. Он упал на спину, а пистолет модели «Глок-17» отлетел в сторону. Он руками зажал рану, из которой тут же потекла кровь.

Адольф спокойно зашёл в квартиру и прикрыл за собой дверь. Увидев на полу пистолет, он ногой оттолкнул его в сторону, после чего направил револьвер из белого золота на раненого полицейского.

– Значит, ты убил собственную мать, – не спрашивал, а утверждал Гюнтер. Во рту появился привкус крови, видимо, дела плохи, пуля задела что-то очень важное, ему срочно нужно было в больницу. – А ещё ты убил моего брата, верно?

– А вы и вправду хороший детектив, раскрыли сразу два дела.

– Но почему?

– Потому что он был талантливее меня, – признался Адольф. – Театр – очень жестокое место.

– Тогда тебе нужно убить пол-Берлина, здесь каждый второй талантливее тебя, – пытаясь выдавить улыбку, произнёс Гюнтер.

– Заткнись! – рявкнул Браун. – Мне нужна роль в этой пьесе, и я не позволю какому-то жалкому полицейскому всё испортить.

– Да ты даже не знаешь, как эта пьеса называется. А я знаю, и кто теперь более жалкий? – Гюнтер слышал от коллег, что ранение в живот самое болезненное, теперь он это познал на собственной шкуре. Организм хотел уже отключиться, но он не позволял ему это сделать. Нужно ещё немного времени.

– И как же она называется? – поинтересовался Адольф, не убирая палец со спускового крючка револьвера.

Гюнтер Кляйн соединил буквы, появившиеся тогда в нарисованном мире, в слова, значения которых не знал. Он понятия не имел, получится ли у него, и абсолютно не верил в то, что слова могут нанести какой-то вред. Всё это казалось ему нереальным, но если не на пороге смерти начинать верить в сверхъестественное, то когда ещё? Гюнтер убрал руки с живота – кровь с новой силой стала вытекать из его глубокой раны – и закрыл ими уши настолько крепко, насколько мог.

– …! – громко произнёс он название пьесы.

Голова начала раскалываться с такой силой, что он мгновенно позабыл о боли в животе. Его затошнило. Казалось, вместо крови по его венам начала растекаться бурлящая лава, обжигающая горло. Кровь пошла из носа и ушей, заполнила рот, и он едва не захлебнулся. Глаза щипало. Зря он думал, что если не услышать произнесённые им слова, то они его не убьют. Франциск Морец предупреждал, что тот, кто произнесёт название пьесы, обречён.

Эта агония продолжалась какое-то время, а потом внезапно наступило умиротворение. Голова перестала болеть. Чувствительность снизилась, но кровь по-прежнему покидала его тело, растекаясь огромной лужей.

Он повернул голову набок, сплюнул, прочищая рот, и посмотрел на Адольфа Брауна.

Актёр лежал на полу, его глаза, чудовищно красные от полопавшихся кровеносных сосудов, смотрели прямо на него. Рот слегка приоткрыт, а руки и ноги выгнулись настолько неестественно, что Гюнтер предположил: Адольфу пришлось гораздо хуже, чем ему, но он хотя бы быстрее умер. Рядом с его телом лежал револьвер из белого золота, который, как помнил Гюнтер Кляйн, носил название «Фобос».

* * *

Загробный мир Адольф Браун представлял немного иначе. Готовясь к роли Смерти, он читал много литературы на эту тему. Но нигде не говорилось о чёрной глади с огромной ямой впереди. Все представляли загробный мир куда более изощренным, чем он был на самом деле. Возле ямы стоял другой актёр, которого Адольф хорошо знал. Здесь Хартман Кляйн выглядел точно так же, как в день убийства.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Адольф.

– Убийцу всегда встречает его первая жертва, – спокойно ответил Хартман. – Помнишь, как ты это сделал?

– Нет, – соврал Адольф.

– Это произошло на моей кухне. Я отвернулся, чтобы приготовить тебе кофе, а ты воткнул кинжал мне в спину. Кажется, тогда ты был под кайфом. Может, я сам виноват, что впустил тебя в свой дом?

– Может быть, – ответил Адольф.

Из ямы послышались мучительные стоны, жуткие крики и голоса. Тысячи голосов, которые сливались в чудовищный хор.

– Здесь находятся все жертвы Мегиддонского кинжала. Не только те, кого убил ты, – указывая на пропасть, пояснил Хартман. – А ещё здесь твоя мать, она сама захотела в яму, чтобы дождаться тебя.

Из всего этого хора душераздирающих стонов Адольф вычленил слова матери, лежавшей там вместе с другими мертвецами:

– Жалкая посредственность, неудачник, конченый наркоман, – выкрикивала она сыну.

По лицу Адольфа потекли слёзы. А он-то думал, в этом месте плакать невозможно.

– И что теперь? Это конец?

– Конечно нет. – На этот раз Хартман улыбнулся. – Для тебя всё только начинается. Ты будешь очень долго падать в эту яму, лететь, осознавая свою жизнь, а когда приземлишься, тебя разорвут на части тысячи голодных ртов. Чтобы ты снова оказался здесь и снова упал к ним. И так до бесконечности. А бесконечность не заканчивается никогда…

* * *

Когда Гюнтер не поднял трубку, Марил решила подняться к нему сама – этот полицейский был не из тех, кто отменяет встречи в последний момент. Как только она начала стучать, дверь открылась сама по себе. Пройдя в квартиру, она, едва не вскрикнув, вовремя прикрыла рот ладонью. В нос ударил металлический запах крови, которая растеклась по паркету от тел двух мужчин, лежавших в стороне. Одним из них был Гюнтер. Не теряя времени, Марил вызвала скорую, понятия, правда, не имея, есть ли здесь хоть кто-то живой, но ей это казалось правильным в данной ситуации. Когда её вызов приняли, она тут же подошла к Гюнтеру. На мгновение ей показалось, что он уже мёртв, – таким бледным выглядело его лицо.

– Дай закурить, – внезапно попросил еле живой капитан полиции.

– Как же ты меня напугал! – вздохнула она, и её губ коснулась слабая улыбка. – Скорая сейчас будет здесь.

– Меня уже не спасти… – прохрипел он. Кровь всё ещё сочилась сквозь пальцы Гюнтера. В его глазах Марил прочла печаль и понимание, что он не жилец. – Так что дай мне закурить и потом спокойно сдохнуть.

– Почему ты так любишь курить? – спросила Марил, когда достала дрожащими руками из сумочки пачку и вытащила оттуда сигарету. Она опустилась на колени рядом с ним и, прикурив, передала сигарету Гюнтеру.

– У каждого мужчины в жизни должна быть одна слабость. Хорошо, когда эта любимая женщина, но я никогда никого не любил, только брата, поэтому моя слабость – это курение. – Гюнтер еле говорил, но ему было приятно, что сейчас рядом с ним находилась Марил. Будь у него больше времени, он бы, возможно, поменял свою слабость.

– Пожалуйста, говори, тебе нельзя терять сознание, – попросила она, прижав ладонью его руку, лежавшую на животе, в надежде сохранить оставшуюся кровь.

– Мне сегодня приснился странный сон. Там мы с тобой спасали мир.

Гюнтер стал рассказывать о своём сне, но его голос становился всё тише, и вряд ли из его речи можно было разобрать хоть слово. В глазах постепенно темнело, и последняя сигарета выпала из его рта.

– Не засыпай, скорая приехала… – успела сказать она, прежде чем его веки сомкнулись.

Марил запрыгнула в машину скорой, пусть её и не хотели туда пускать, но она умела быть очень настойчивой, когда требовали обстоятельства. Она видела, как Гюнтера подключили к капельнице и к аппарату, что показывал сердцебиение в ломаных линиях. Она видела, как над ним склонились два врача, пытаясь хоть что-то сделать.

– Всё очень плохо, – сообщил один из врачей. – Мы его теряем.

Они несколько минут что-то делали, но ситуация не менялась. Когда пытаться стало бесполезно, они отошли от тела.

– Почему вы остановились?! – закричала Марил.

– Нам очень жаль, но он скончался, – произнёс грустным голосом врач.

Только сейчас Марил заметила ровную зелёную линию, которую показывал аппарат, подключённый к телу Гюнтера.

– Нет, вы обязаны его спасти! – Из глаз Марил брызнули слёзы. – Вы обязаны!

– Это уже невозможно, – спокойно ответил врач скорой.

Смахнув слёзы, она закрыла глаза и очень тихо запела:

Татуировка на её спине, изображавшая дракона, свернувшегося скрипичным ключом, вспыхнула болью, и, если бы не платье, можно было бы увидеть, как ярко она пылает. Но Марил, не открывая глаз, продолжила петь. Её бархатный голос лился, заполняя пространство машины скорой помощи, в нём слышалась печаль, а ещё – надежда.

Послышался писк медицинского аппарата, на дисплее монитора вздрогнула зелёная линия. Врачи тут же кинулись к пациенту, который ещё несколько секунд назад был мёртв и вот внезапно воскрес.

«Есть искусство, способное залечить раны», – однажды Марил сказала это Гюнтеру, но тот тогда не понял её слов.

Внутри неё зашевелилось нечто мерзкое.

«К сожалению, за любое искусство нужно платить», – пронеслось в голове.

* * *

В подвале ресторана «Новая жизнь» расположил свой небольшой кабинет самый первый слуга Роберта. Ноа сделал из него лабораторию, где сейчас при приглушённом красном свечении на длинной верёвке висели две фотографии, прикреплённые белыми прищепками. На одной был изображён Густав Фишер, он сидел в этом же ресторане и думал о самоубийстве, когда Ноа делал этот снимок. На второй расположился Адольф Браун, правда, когда Ноа делал её, он называл себя Джейком Брауном. Джейк Браун сидел в своей квартире под кайфом, снимок хорошо передавал его состояние.

Сейчас Ноа внимательно смотрел на эти две фотографии. Он взял ту, что была с изображением Брауна, и поднёс к горелке, которая стояла на столе, предав снимок огню.

– Остаётся, значит, Густав Фишер, – произнёс он себе под нос. – Ну что ж, значит, такая у него судьба.