За последние дни Густав прошёл все круги ада: смерть жены, разговор с её родителями, которые обвинили его в произошедшем, не пытаясь войти в положение и забывая, что не одни они потеряли родного человека. Потом ворвавшиеся в его дом полицейские, допрос и ужасающие новости, о которых вскоре так или иначе заговорил весь Берлин. И если раньше он с предвкушением читал заметки о пьесе, то теперь ему хотелось навсегда вычеркнуть своё имя и не иметь с кровавой постановкой ничего общего. Но было слишком поздно. Ещё и Ангел, требовавший немедленно вернуться к репетициям, не оставил ему выбора. Страх за сына вытеснил другие чувства, и он продолжил заниматься постановкой, хоть уже и без прежнего энтузиазма. Ну что ему ещё оставалось?
Первая репетиция после предпремьерного показа прошла даже неплохо. Он сказал несколько важных слов, чтобы ни у кого из труппы не возникло сомнений, а вера в то, что они занимаются важным делом, только укрепилась. Хотя у него самого опускались руки. Какое знакомое чувство. Кто бы мог подумать, что раньше они опускались из-за невозможности поставить пьесу, а теперь – от невозможности отказаться от неё. Кто-то определённо перетасовал колоду его жизни, а у него совсем не осталось козырей.
Теперь, когда до премьеры оставался месяц, Густав знал по опыту, в театре предстояло находиться с утра до позднего вечера. Наверное, это к лучшему. Потому что, вернувшись в квартиру, пустую и потерявшую всякие звуки и запахи, Фишер испытал чувство дежавю. Для него будто всё повторялось. Лили снова покинула его – на сей раз уже навсегда. Он взглянул на люстру, точнее, на крюк, свисавший с потолка, потом перевёл взгляд на разбросанные по полу осколки плафонов; он так и не удосужился их прибрать и теперь, смотря на эту картину, обречённо вздохнул. Наверно, Густав бы давно сдался, последовал за ней. Вот только теперь не мог, зная, что только в его силах спасти собственного сына.
Он вошёл в спальню, шагнул к платяному шкафу и распахнул дверцы. Его обдало запахом её духов – ароматом жасмина, ванили и сандалового дерева. Ему даже на мгновение почудилось, что Лили совсем недавно покинула эту комнату. Густав стянул с вешалки платье, поднёс струящуюся ткань к лицу и, вдыхая родной запах, прикрыл глаза.
Он почти физически ощутил её присутствие. Будто сжимал в объятиях Лили, а не какую-то тряпку. Тонул в тонком аромате, представлял, как зарывается носом в мягкие светлые волосы. Кажется, ощущал едва уловимый шорох юбки, стук каблуков и её смех. А в памяти то и дело всплывали тёплая улыбка и милое лицо. Только вместо облегчения это причиняло ему невыносимую боль. Он тихонько заплакал. Глаза защипало, а слёзы потекли по лицу. Наедине с собой он не видел смысла сдерживаться. Распахнув покрасневшие глаза, Густав с отчаяньем отшвырнул платье в сторону и, схватившись за покрывало, резко сдёрнул его с кровати.
– Нет, нет, нет! Теперь… она умерла! Умерла! – повторил Густав глухо и, закрывая лицо руками, упал на постель, горестно причитая: – О, бог мой, как я страдаю! Как я страдаю…
– А как я страдаю, – вторил ему знакомый голос, и Густав вздрогнул, а потом отнял мокрые руки от лица и оглянулся.
Рядом с окном стояла Лили, сложив руки на груди. Она укоризненно смотрела на него. Живая и невредимая.
В первую минуту он, сбитый с толку, просто глядел на неё.
– Не разочаровывай меня, любимый, – досадливо прищёлкнула она языком и демонстративно развернулась к окну.
– Лили… ты же… – Он не мог подобрать слов. Да и нужны ли были теперь слова? Вот же она, стоит в нескольких шагах от него.
Густав поднялся с кровати и шагнул к ней. Его руки, готовые обнять со спины, даже не успели коснуться покатых плеч. Лили, будто почувствовав, резко повернулась и толкнула его в грудь с такой силой, что он, не удержавшись на ногах, очутился на полу.
– Возьми уже себя в руки, – зашипела она, склонившись над ним. Лицо её исказилось, стало каким-то озлобленным. В глазах презрение. Он не помнил, чтобы когда-то видел её такой, но почувствовал, как внутри всё сжалось. На сей раз от её взгляда. – Жалко смотреть на тебя!
Лили переступила через его руку, цокая каблуками, направилась к дверям и лишь в проёме обернулась.
– Доведи эту пьесу до конца! – сказала она и скрылась из виду.
Густав продолжал сидеть на полу, пытаясь собрать себя воедино, как разбившуюся вазу. Получалось не очень. Успокаивал себя тем, что это была точно не Лили. Ведь она мертва, как бы больно ни было – это факт. А ещё взгляд, пустой и холодный, не мог принадлежать его жене. Это больше смахивало на очередное видение, пусть очень реалистичное. Толчок, сбивший его с ног, определённо походил на настоящий. Хотя Густав уже ничему не удивлялся. Только почему ему всё равно так больно?
Он наконец-то заставил себя подняться и выйти из комнаты. В зале стояла тишина. Ни души. В общем, он и не надеялся увидеть там Лили. Зато его внимание привлекла стоявшая в углу картина с изображением Франциска Мореца. Ему казалось, её забрали полицейские. Тогда откуда она снова взялась в его квартире? Густав подошёл, поднял её и внимательно осмотрел. Сам не знал, что ищет, но вдруг он пропустил что-то важное?
«Всё, что с ним связано, имеет весьма печальные последствия; уверен, пьеса, которую я не читал, прекрасна, но, когда поставите её, вы откроете двери, которые уже не сможете закрыть», – вспомнились ему слова Франциска.
«…последствия будут катастрофические».
Этот разговор, произошедший чуть больше недели назад, всплыл в его памяти, пока он рассматривал портрет Франциска. Тогда он не придал значения тем словам. Сейчас искал хоть какую-то зацепку. Ему нужны были ответы, и неважно, кто их даст на сей раз.
«Не знаю, насколько это важно, но на днях вами интересовался один странный старик».
«Если бы вы дали мне прочитать сценарий…»
Наверно, ему тогда стоило нарушить обязательства и дать Морецу копию пьесы. Сейчас бы он так и поступил. Густав понимал, как сглупил. Понял давно, но осознал лишь в тот момент, когда увёл Куно в спальню и снял холодное, безжизненное тело Лили. Сейчас бы ему потребовалась любая помощь. Сам он по-прежнему был связан по рукам и ногам. Но где эту помощь взять? Он даже не мог нормально поговорить с Адольфом, поделиться переживаниями. Да и что бы он ему сказал? «Привет, дружище, в общем, если я не поставлю эту пьесу – а я её ставить не хочу, – умрешь ты и все, кого я знаю». Нет. Вряд ли Адольф после этого вообще захочет с ним общаться.
Он отставил картину в сторону и открыл ноутбук, стоящий на журнальном столике. Пальцы быстро защёлкали по клавишам, набирая и снова стирая. Всё, что он находил, не имело ничего общего с тем, что он искал. Густав и сам до конца не понимал, что ему нужно, пока не наткнулся на странный сайт. Пробежав глазами по нескольким записям на форуме, он вдруг понял, что не одинок. Он не первый и, возможно, не последний. Кем бы ни был человек, создавший этот сайт, он знал куда больше Густава. Найдя электронную почту, Фишер, недолго думая, написал и отправил простое письмо. Скорее, даже просьбу о встрече. И стал ждать ответа.
Не успел он обновить браузер, как раздался стук в дверь. Он взглянул на часы и поёжился. Время – за полночь. Нехорошее предчувствие, что затаилось в глубине души, снова полезло наружу. В дверь снова постучали, но Густав не спешил открывать. Он словно прирос к месту, не желая никуда двигаться. Может, этот кто-то вскоре уйдёт? Нужно только немного подождать. Но незнакомец, видимо, так не думал, потому что стук повторился ещё несколько раз. В конце концов Густав очень тихо двинулся в сторону двери и заглянул в глазок.
На площадке стояли двое, облачённые в красные то ли плащи, то ли мантии с натянутыми на лица капюшонами; узнать, кто под ними скрывался, было почти невозможно.
Он прижался к двери спиной, чувствуя, как дрожь прошлась по телу. Кто они? Что им нужно? Теперь он точно не собирался открывать. Однажды уже открыл – и к чему это привело?
Стук повторялся и повторялся, но Густав молчал. С той стороны не следовало никаких «открывайте, герр Фишер, мы знаем, что вы дома», и потому он решил, что имеет полное право притвориться, будто дома его нет. Вдруг с той стороны заиграла мелодия звонка. Потом он услышал женский голос, но разобрать, о чём идёт речь, так и не смог. Девушка говорила на другом языке. Вскоре послышались звуки удаляющихся шагов, и наступила тишина. Он ещё какое-то время постоял рядом с дверью, а потом вернулся в зал.
Обновил почту и увидел новое электронное письмо. Письмо, которого так ждал, но не ожидал, что ему ответят так оперативно. И ещё меньше – что встреча, о которой он попросил, состоится прямо сейчас, а не подождёт до завтра. Ведь адресат считал, что тянуть смысла нет. И попросил открыть дверь, когда в течение нескольких минут к нему постучат его люди, которые и отвезут Густава к месту их встречи.
Что ж, отступать не имело смысла. Он и так погряз по самые уши в этом болоте. В конце концов, он сам им написал и указал адрес. А значит, уже поздно сдавать назад. Какой бы странной ни казалась ночная вылазка – а странностей ему хватало сполна, – вариантов почти не осталось. Пока он собирался, менял одни брюки на другие, а дневную рубашку – на свежую, в его голове возникали яркие картинки. Он представлял, как потерянный от горя режиссёр едет в автомобиле с незнакомцами туда, где получит последний оплот надежды. А может, и нет. Да, такую историю вполне можно поставить на сцене. Неплохая завязка уже есть. Удивительно, что даже теперь его всё ещё не покинуло вдохновение. Может быть, ещё не всё потеряно?
Поэтому, когда вновь раздался стук в дверь, он пошёл открывать. Уже без страха или тревоги.
– Wir sind hier, um dir zu helfen. Sie müssen mit uns kommen[29], – сказала приятным голосом девушка с заметным акцентом.
Он сразу узнал этот голос. Именно она ещё несколько минут назад разговаривала по телефону. Густав на секунду поддался беспокойству и неуверенности, но в итоге кивнул и пропустил гостей в квартиру. Совпадение или случайность – он не знал, но сейчас был готов кинуться в очередную авантюру.
Прошло три дня после их неудачного похищения. Павел не был расстроен, нет, он был просто в отчаянии. Он понимал, что они поступили правильно, но легче ему от этого не становилось. К тому же, проснувшись на следующее утро и не сразу сообразив, где находится, Павел испугался. А потом постепенно начал припоминать события прошлого дня, и всё встало на свои места. Однако это в очередной раз дало ему понять, что времени почти не осталось. Недалёк тот день, когда он перестанет узнавать Катю или Богдана и вообще забудет, зачем сюда приехал. Передвигаться ему и так было сложно; в течение дня то и дело одолевали приступы головокружения, поэтому трость стала незаменимой помощницей. И, хотя Катя старалась приободрить его, говоря, что это всего лишь модный аксессуар для джентльмена и для полноты образа ему не хватает только цилиндра, Павел понимал, что это не блажь, а просто реальная необходимость.
Как и каждодневные поиски новой информации. Они не смотрели телевизор, хоть тот и находился в съёмной квартире, но на интернет-порталах стали появляться новости о пьесе. Точнее, о последствиях предпремьерного показа. Не сказать, что они ужаснули Павла, ведь он был готов к подобному. Франциск Морец сказал, что всё, что связано с Робертом, всегда заканчивается плохо, и это «плохо» только началось. Пусть случай и привлёк внимание общественности, но уже спустя два дня порталы вовсю писали о том, что репетиции продолжаются. А это означало лишь одно: с Эмилией всё в порядке, а они не приблизились к своей цели ни на шаг.
Также стала известна дата премьеры, и, если верить статьям, билеты раскупили в течение часа. Видимо, такой пиар-ход распалил интерес публики лучше, чем это могли бы сделать даже самые опытные маркетологи. Если вообще можно назвать массовые самоубийства пиар-ходом. Однако одно не складывалось – жена режиссёра тоже покончила с собой. Это и стало их очередной темой для обсуждения. К тому же после прокола с Эмилией стало очевидно, что им нужны союзники.
– Что, если он такая же жертва, как и все мы? – предположила Катя.
– Мы не можем знать этого наверняка, – тихим старческим голосом произнёс Павел. Он сидел в кресле и очень громко дышал, периодически покашливая.
– Думаешь, он мог пожертвовать своей женой?
– Если он последователь Роберта, то вполне мог. Они способны на многое, даже если это касается их близких. – Павел всё никак не мог простить самому себе, что не распознал лживую натуру Аниной тётки.
– Тогда мы должны выяснить это.
– Что ты предлагаешь?
– Не знаю, нужно подумать.
– Мне кажется, я знаю, – наконец-то подал голос Богдан, который всё это время молчал. – Подождите минутку, и я всё объясню.
Он взял с комода камеру. С тех пор как он отдал её Павлу, к ней никто не прикасался, включая него самого.
– В общем, дело такое, – подойдя и усевшись на подлокотник кресла, начал Богдан; Катя поднялась с дивана и уселась с другой стороны. – Если предположить, что Густав – один из последователей, можно с уверенностью сказать, что он легко пойдёт на контакт со своими соратниками. Ведь это логично.
– Логично. Продолжай, – одобрительно кивнул Павел.
– Мы могли бы использовать это, чтобы втереться в доверие.
Богдан включил камеру. На маленьком экране появились люди в красных мантиях, сидящие вокруг стола.
– Всё, что нам нужно, – прикид и «Слава Роберту!». – Из крохотного динамика камеры раздался дружный хор голосов, и Богдан поставил запись на паузу. – Удачное время. Думаю, поздний вечер идеально подойдёт. Только представьте такую ситуацию, – Богдан стал расхаживать по квартире, как режиссёр, который презентует новый фильм влиятельным инвесторам, – мы с Катей, облачённые в красные мантии, стучимся в двери к Густаву Фишеру. У нас каменные лица, будто бы нам известны все тайны мира, а ещё будто бы мы знаем тайные единоборства. Он открывает, а ты, Катя, воодушевлённо произносишь: «Слава Роберту!» – я же притворюсь немым последователем, так как мой немецкий оставляет желать лучшего. Думаю, он произнесёт в ответ то же самое, эти почитатели Роберта как фашисты, ей-богу, как они руку вперёд ещё не выкидывают. Но это неважно. Ты скажешь, что время пришло и нужно ехать. В этот самый момент Павел будет ждать нас в надёжном месте, также облачённый в красную рясу, будто бы он наш лидер. Мы накроем стол, поставим свечи, найдём где-нибудь абсент, алкоголь – как главный пьяница в нашей команде, я возьму на себя. Всё для того, чтобы создать атмосферу, в которой мы сможем его напоить и разговорить.
– А это действительно стоящая идея, – оживилась Катя. – Мы могли бы отвезти его в то же место, куда изначально планировали и Эмилию.
– Тогда у нас мало времени. – Павел схватился за стоящую рядом с ним трость и приподнялся с кресла. – Я займусь арендой того же домика. Место тихое, спокойное, нам никто не помешает. А вам двоим нужно отыскать одежду и другие мелочи.
– Кажется, я видела в центре магазинчик с товарами для Хэллоуина. Там вполне могут быть балахоны, свечи – в общем, всё, что нужно. Как насчёт прокатиться со мной? – обратилась она к Богдану.
– Только если машину поведу я.
– Как скажешь, – усмехнулась Катя и скрылась в своей комнате.
– Молодец, Богдан, хороший план, – похвалил его Павел, кажется, впервые за всё время.
С того дня, как Софья ему приснилась, Богдан, не раздумывая, принялся рисовать. Совершенно случайно в верхнем кухонном ящике нашлась папка с акварельными листами. Он почти не удивился этому, ведь если в квартире хранились мольберт и краски, то от прежних жильцов могло сохраниться и остальное. Теперь, когда у него было всё нужное – простой карандаш отыскался в тумбочке под телевизором, – Богдан рисовал каждый день. Делал он это по ночам, когда все уже спали. Уходил на кухню и тихонько наносил первые штрихи. Рука помнила привычные движения, несмотря на долгое отсутствие практики, и у него даже неплохо получалось. Казалось, закончить портрет вполне в его силах. Пусть это и занимало много времени, он не терял надежды. Как там говорится? Тише едешь – дальше будешь. Вот по такому принципу Богдан и жил последние две недели.
Конечно же, он никому не стал говорить, что снова рисует Роберта. Скажи ему кто-нибудь, что через год он снова будет пытаться нарисовать злосчастный портрет, который принёс ему одни только беды, Богдан бы обозвал этого человека психом. И, наверное, Павел бы сейчас тоже обозвал его, узнай, чем он занимается по ночам. Только Богдан не считал себя психом, хотя после смерти Софьи в нём что-то надломилось, вытесняя наружу то, чего в нём никогда не было. Ему не мешало бы сходить к психологу, но ни времени, ни желания не было. В конце концов, он имел полное право поступать так, как считал нужным.
Поэтому временами он останавливался и прислушивался, не идёт ли кто, но каждый раз его успокаивала привычная тишина. Меньше всего ему хотелось портить отношения с ребятами. А они точно испортятся, если его застукают. Ещё пара-тройка ночей, может, чуть больше – и портрет будет готов. Так зачем же всё усложнять?
Он уже заканчивал прорисовывать волосы на портрете, когда услышал скрип открывшейся двери. Быстро сложив рисунок в покоящуюся на краю стола папку, он закрыл её и, поднявшись, убрал на подоконник, задёрнув штору.
– Снова кошмары? – раздалось за его спиной.
Он замер перед окном, а развернувшись, увидел Катю. Растрёпанные волосы и заспанные глаза говорили о том, что она только что встала.
– Нет, просто хотел выпить воды, – ответил Богдан и, демонстративно взяв кружку, плеснул воды из графина, сделав несколько глотков. – А ты чего проснулась? Плохой сон?
– Нет, просто меня разбудил какой-то шум. Вот я и решила проверить, что происходит, – пояснила она, поправляя упавшие на лоб волосы.
– Как видишь, ничего. Я просто встал попить воды. Возвращайся в постель, Катя, – посоветовал Богдан и, вернув кружку на место, погасил свет в кухне.
Потом он ещё долгое время лежал на диване, не смыкая глаз, прислушивался к тишине. И когда убедился, что Катя больше не выйдет из своей комнаты, тихо, как тень, скользнул в кухню, забрал папку с подоконника и спрятал в надёжном месте.
Домик находился в уединённом месте – тенистый сад с большой открытой террасой укрывал его от любопытных взглядов и радовал глаз. В таком было приятно встречать восход, вниз по склону журчал ручей с водяным колесом. За такую красоту пришлось выложить приличные деньги, но Павел не жалел. Здесь, в относительной тишине, вдыхая чистейший пьянящий воздух, хотелось задержаться подольше. Хозяин – пожилой бюргер – предупредил, что домик забронировали уже на послезавтра, а значит, у них есть два дня. Хотя для того, чтобы поговорить с Фишером, ему бы хватило и одного.
Павел стоял перед зеркалом, опёршись на трость и облачившись в алую мантию, которая скрывала его усохшее и дряблое тело. Жидкие волосёнки, жёлтое морщинистое лицо, седые поредевшие брови, поджатые губы – он не узнавал себя, словно глядел на незнакомца. Неужели это он? Самым страшным было не то, что он старел, а то, как время уничтожало его. Высасывало жизненные соки, превращая в безликую тень.
Он тяжело вздохнул и, опираясь на трость, отошёл от зеркала. Ребята уехали час назад, к их приезду всё было готово. На столе стояли свечи, пока не зажжённые. Бокалы, кое-какая еда и бутылка абсента, которую где-то раздобыл Богдан. Они хотели хотя бы по минимуму воссоздать собрание почитателей Роберта. По крайней мере, в такой атмосфере Густав расслабится, а пара бокалов абсента развяжут ему язык, и тогда будет ясно, что делать дальше. Какой-никакой план, и если что-то пойдёт не так, то ещё на начальном этапе. Как только Густав Фишер переступит порог этого дома, Павел уж найдёт нужные слова.
Он неспешно подошёл к письменному столу, сел на стул и, поставив трость рядом, открыл ноутбук. Зашёл на сайт – он делал так каждый вечер, просматривая форум, а сейчас просто решил скоротать время. Катя обещала позвонить, когда они будут подъезжать. Взглянув на панель задач, где располагались часы, он прикинул, что у него есть ещё час, но это если всё пойдёт хорошо. А он очень на это надеялся. Ведь в его положении иного не оставалось.
Звук уведомления заставил его перевести взгляд в верхний правый угол, где висело новое сообщение. Он открыл его и быстро пробежался глазами по тексту, а потом прочёл заново, только на сей раз внимательно. Его руки задрожали, но не от тремора, который одолевал его в течение дня, а от понимания, что ему написал сам Густав Фишер. Если высшие силы существуют, то сейчас они встали на их сторону.
Какова была вероятность, что Густав сам отыщет его сайт – не зря всё-таки Павел потратил время и продублировал всё на немецком языке – и напишет? Один из ста. А то и меньше. А он нашёл и написал. Это было большой удачей и, возможно, чудом. В такие моменты Павел верил, что они на правильном пути. Хотя через минуту червячок подозрения, что это происки самого Роберта, вылез на секунду, но он отмёл этот вариант. Потому что уже зацепился за то, что теперь их разговор пойдёт в совершенно другом русле. А может, ему и вовсе удастся отговорить Фишера ставить пьесу. Хотя всё это были лишь мечты, мечты. Не нужно спешить вперёд паровоза.
Он, наконец вспомнив, что изначально они придерживались другого плана, поспешил предупредить ребят. Телефон нашёлся под рукой, и он набрал Кате.
– Планы меняются, – сообщил Павел. Лицо от волнения вспотело, а редкие седые волосы прилипли ко лбу и вискам. – Вы где?
– Под его дверью. Только, кажется, его дома нет. Мы уже несколько минут стучим, боюсь, всех соседей перебудим. Я сама хотела тебя набрать.
– Пожалуйста, внимательно выслушай меня. Я только что получил письмо на имейл от Густава.
– Ты серьёзно? Что он написал?
– Не перебивай меня, дай сказать. Он хочет встретиться, и ему нужна наша, – он выделил это голосом, – помощь.
На той стороне послышался взволнованный вздох.
– Поэтому возвращайтесь в машину, снимайте эти балахоны и через пять минут снова постучитесь. А я пока ему отвечу.
– Думаешь, он дома?
– Думаю, да. Просто этот маскарад теперь лишний. Скажешь ему, что вы пришли помочь и что ему нужно поехать с вами. А я буду вас ждать.
Павел отключился и стал не спеша набирать сообщение. Пальцы почти не слушались, но через несколько минут он отправил письмо.
В голове гудело, а ему оставалось только ждать возвращения ребят. В том, что теперь Густав Фишер поедет с ними, он не сомневался.
Обратная дорога заняла меньше времени, чем до города. А может, Кате это только показалось. После звонка Павла они сделали всё, как он и сказал. Густав открыл им дверь после первого стука, словно давно уже их ждал. Хоть и выглядел слегка обеспокоенным. В жизни Густав Фишер выглядел не так, как на фотографиях. Щуплый мужчина чуть выше среднего роста не производил должного впечатления. Кате его лицо показалось осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени. Морщины на лбу значительно старили, хотя ему было только слегка за тридцать.
На сказанные слова он лишь кивнул и отступил, позволяя им войти. Они ждали недолго. Густав быстро накинул кардиган, взял плотную папку в руки и, молча затворив дверь квартиры, последовал за ними. Пока они спускались, он не задавал никаких вопросов и только перед тем, как сесть в автомобиль, взволнованно спросил, куда они едут. Ответом ему было: «В безопасное место». И, кажется, он успокоился, хоть и ненадолго. Когда они покинули город, Катя, поглядывая в зеркало заднего вида, заметила, что Густав прикрыл глаза и глубоко задышал. Когда Богдан свернул на тёмный участок дороги, ещё больше отдаляясь от Берлина, Фишер провёл рукой по волосам и закусил губу. А иногда начинал чесать или растирать кожу. Видно было, что волнение то отступало, то накрывало его с новой силой. В конце концов он сплёл пальцы и уставился в окно.
Когда их автомобиль подъехал к дому, Богдан вышел первым, потом – Катя, но Густав так и остался сидеть внутри. Поэтому ей пришлось открыть заднюю дверцу и встретиться с вопрошающим взглядом поднятых на неё глаз: «Уже приехали?» Катя кивнула в ответ на безмолвный вопрос: «Уже».
Он вышел и не спеша последовал за ней, оглядываясь по сторонам. Видимо, пытался оценить обстановку. Ей бы сказать что-то, успокоить его, но она не торопилась. Пусть он лучше побудет какое-то время в неведении. Пока они не убедятся в искренности его намерений.
Они вошли в просторную гостиную, где их уже ждал Павел. Он стоял, опёршись о трость. Алую мантию, которую он надел перед их отъездом, сменили светлые летние брюки и рубашка с коротким рукавом. Богдан быстро сел на диван, скрестив руки перед собой; Катя тут же устроилась рядом.
– Кто вы? – спросил Густав, смотря на них недоверчивым, даже каким-то робким взглядом.
– Здравствуйте, Густав Фишер, – заговорил тихим старческим голосом Павел. – Меня зовут Павел. А это, – он указал рукой в их сторону, – мои друзья, Катерина и Богдан. Мы русские, но это не имеет никакого значения. Я получил ваше письмо, поэтому вы здесь. Хотя, признаться, мы были заинтересованы в этой встрече не меньше вашего. И раз уж вы сами с нами связались, то, думаю, можно перейти сразу к сути.
– Это из-за пьесы? – уточнил он, переступая с ноги на ногу и прижимая к себе папку.
– Не только. Но из-за неё тоже. Вы написали, что напуганы происходящим и хотели бы личной встречи. Давайте присядем, и вы всё нам расскажете. Откуда у вас эта пьеса?
Он опустился в кресло, а Густав неуверенно прошёл к дивану, устроился с краю и, положив папку на колени, повернулся лицом к Павлу.
– Пьеса, пьеса… – Густав судорожно стиснул руки, опустил глаза, стараясь ни на кого не смотреть. – Её мне принёс официант.
– Какой официант? – спросила Катя.
Он открыл рот, собираясь ответить, но сделал паузу, видимо, собираясь с мыслями, а затем заговорил. Сначала очень спокойно, но чем дальше он рассказывал, тем эмоциональнее становилась его речь. Его будто прорвало. Он говорил и говорил. И с его слов складывалась порой хаотичная, но вполне ясная картина. Он описал встречу с официантом в тот злополучный день. Пересказал разговор и даже назвал адрес ресторана. Потом поведал о приходе Ангела поздней ночью и обо всём, что случилось после. Он не забыл упомянуть, в каком состоянии пребывал до того, как получил рукопись пьесы, и как его жизнь изменилась после. Про жуткие видения, сны, которые с каждым днём беспокоили всё больше и больше, но он считал, что это малая плата за возможность поставить что-то поистине великое. Божился, что сглупил и хотел бы всё вернуть. Особенно жену. Что он не виновен в смерти критиков. Что во всём виноваты Ангел и эта пьеса. А он всего лишь творческий человек, не сумевший устоять перед настоящим искусством. Разве в этом есть его вина?
Густав прижал руки к лицу и, склонив голову, прошептал с дрожью в голосе:
– Когда я захотел отказаться, он сказал, что я забываю про самое главное условие: все, кого я знаю, включая моего сына, умрут, если я не поставлю пьесу в срок. Что Роберту нет разницы, кого убивать, и добавил, что моя жена была лишней жертвой, она умерла зря. А смерть критиков – лишь его воля… – Подняв голову, он убрал руки. Одинокая слезинка скатилась по его бледному лицу, и Густав протянул лежавшую на коленях папку Павлу. – Это оригинал. Вы можете взглянуть на него, если это хоть как-то поможет.
Катя переглянулась с Павлом и по его глазам поняла: он думает о том же, о чём и она. Густав Фишер – ещё одна жертва, загнанная в ловушку. Их сомнения оправдались. К тому же её догадки по поводу Ангела подтвердились. Из рассказа Густава стало ясно, что Ангел не просто важный элемент мозаики, скорее, он некто вроде кукловода. Если кто и стоит за этой постановкой, то это он.
Павел забрал протянутую папку и вытащил содержимое. Аккуратно перебирая листы, он какое-то время внимательно на них смотрел.
И эти минуты они просто сидели в тишине.
– Думаю, мне нет смысла объяснять, почему очень важно закончить всё это, – оторвавшись от пьесы и нарушив молчание, сказал Павел тихо, но уверенно. – Вы, как режиссёр, могли бы саботировать постановку. Труппа вас слушается, и это бы дало нам время.
– Это риск, а я не хочу рисковать сыном, – в отчаянии замотал головой Густав. – Поэтому я вернулся к работе над пьесой. Ведь я вам только что сказал, что, если пьеса не будет поставлена в срок, все, кого я знаю, умрут. Поэтому, как бы мне ни хотелось отказаться от неё или помешать постановке, я не могу этого сделать.
– Густав, – обратилась к нему мягким тоном Катя и, дождавшись, когда он повернёт голову, продолжила, тщательно подбирая слова: – Прошу, послушайте меня. Даже не так, услышьте меня. Если вы поставите эту пьесу, погибнет гораздо больше людей. И критики – это только начало. Смерти будут происходить и дальше. Все мы в этой комнате так или иначе потеряли близких. Павел – свою девушку. Богдан – родителей и подругу, а я – своего хорошего друга. Вы – супругу. Поймите, это чудо, что мы всё ещё живы.
– Катя всё правильно говорит, – продолжил спокойным голосом Павел. – Поставите пьесу о рождении Роберта, и тогда мир навсегда изменится. Роберт – настоящее зло, которое не остановится ни перед чем. Вы уже убедились в этом. А теперь представьте, что будет, когда он родится по-настоящему. Вы пока не понимаете, чем это нам всем, – он выделил голосом последнее слово, – грозит. Под всеми я подразумеваю человечество. Просто поверьте, возможно, мои слова прозвучат слишком жестоко, но если умрут все, кого вы знаете, то это не такая уж великая цена за спасение мира.
– В таком случае умрёте и вы, – растерянно протянул Густав, не зная, какой ещё аргумент привести.
– Я в любом случае умру совсем скоро. Меня прокляли. Знаю, сложно поверить, но мне всего лишь двадцать семь. Ваша коллега мне не поверила, и я её не виню, но мне нет смысла лгать. Вот что бывает, когда пытаешься остановить зло… Не думайте, что, раз я умираю, мне всё равно. Я прекрасно понимаю вас, даже очень. У вас цель – спасти своего ребёнка. А моя цель – покончить с Робертом, то есть спасти мир. Если не станет привычного для нас мира, много людей погибнет, включая вашего сына, так что цель у нас, Густав, одна. Если мы объединимся, у нас будет больше шансов противостоять этому, – закончил Павел.
– Что он говорит? – шёпотом по-русски спросил Богдан у Кати.
Она наклонилась к нему и так же тихо ответила:
– Пытается убедить его объединиться с нами.
Катя не стала посвящать его во все нюансы. По крайней мере, сейчас.
– Объединиться? – с задумчивым видом переспросил он, смотря на Павла. Потом оглянулся на Катю и спустя несколько секунд произнёс: – Я готов пойти на это, но отказаться от пьесы не могу. До тех пор, пока не буду уверен в том, что это безопасно для моего сына.
– И как? – спросил Богдан.
– Вроде успешно, – слегка улыбнулась она.
– Думаю, всё-таки можно избежать смертей, и Ангел, я уверен, знает, как это сделать или обойти. Однажды я сам нашёл такую лазейку, и я бы не говорил с такой уверенностью, если бы наверняка не знал, что всему можно противостоять – лишь бы знать как. От любого яда есть противоядие, так и здесь. Ваш яд – невозможность отказаться от постановки без жертв, значит, противоядие тоже есть, нужно только найти.
– Не думаю, что у вас получится разговорить Ангела, – засомневался Густав. – Он даже мне ничего не говорит, кроме «всё идёт как надо».
– У нас свои методы. Если нужно, мы его разговорим. Для этого нам необходимо проследить за ним. И узнать, где он живёт.
– Я знаю его адрес.
– Это сильно облегчает нашу задачу, – качнул головой Павел и обратился к Кате: – Нам стоит наведаться к нему в гости, что думаешь?
– Определённо стоит. Но что мы о нём знаем?
– Я знаю, что он живёт совсем один. Но не думаю, что можно просто взять и заявиться к нему на порог, – заметил Густав. – Видите ли, у нас не принято без приглашения приходить в гости. Мы уважаем своё и чужое время, и всё расписано по часам.
– Не беспокойтесь, Густав, – обратился к нему Павел. От лёгкой улыбки вокруг его рта залегли глубокие морщины. – Нанести неожиданный визит – это именно то, что нам нужно.
– Расскажите нам побольше о нём, – попросила Катя.
– Я и сам мало что знаю. Он живёт в поместье в окружении могил. Держит ритуальное агентство. Я не могу определить его возраст, но он не раз упоминал, что прожил довольно долгую жизнь. Он неприятной наружности, я бы даже сказал, уродливый. Невысокий, горбатый. Ходит в дурацком цилиндре, а при себе всегда держит золотую трость. Пожалуй, это всё, что я о нём знаю. Ах да, ещё он как-то упомянул, что не просто гробовщик, а представитель Смерти.
Катя поймала изумлённый взгляд Павла.
Возможно, Густав сам не осознал, какую важную вещь им сообщил. Павел рассказывал ей, что в замке он узнал второе имя Роберта. И имя его было – Смерть. Значило ли это, что Ангел напрямую представлял интересы Роберта? Вполне.
– Значит, представитель Смерти… – вслух произнёс Павел и сцепил руки в замок, чтобы унять вернувшийся тремор. – Пожалуй, мы навестим его завтра вечером.
– Я бы тоже хотел пойти с вами, но с утра должен быть в театре. И освобожусь только после девяти.
– Тогда мы заедем за вами, Густав. А пока, раз мы вас привезли сюда, оставайтесь ночевать. Время уже позднее. Утром Богдан отвезёт вас туда, куда вы попросите. Катя, покажи нашему гостю его комнату.
– Хорошо, – кивнул Фишер.
Они поднялись с дивана одновременно. Пока шли до комнаты, поднимаясь на второй этаж и минуя санузел, Густав дважды успел бросить осторожный взгляд в сторону. Он не задавал никаких вопросов, но Катя чувствовала, что очень хотел.
Они остановились напротив одной из четырёх дверей.
– Вы хотели что-то спросить, вижу по глазам. – Заметив, как Густав оживился, Катя продолжила: – Спрашивайте.
– Не знаю, могу ли я о таком спрашивать.
– Вы можете спрашивать о чём угодно. Мы ведь теперь союзники, так?
– Получается, что так. – Он кивнул, но было видно, что ему неудобно. Густав ведь не знал, что она уже давно привыкла к разного рода вопросам и к тому, что на неё поглядывают с интересом. Раньше из-за высокого роста, а теперь и потому, что однорукая. – Что случилось с вашей рукой?
– Это долгая история, но, если вкратце, мне пришлось избавиться от неё. Иначе бы меня здесь сейчас не было. Когда-то я, как и вы, находилась в совершенно отвратительном положении и нуждалась в помощи. Я тоже написала ребятам, доверилась им, и они меня не подвели. Вам тоже стоит нам довериться. Бороться со злом – дело непростое. У нас у всех есть выбор, мы можем отступить или идти вперёд. Мы предпочли не останавливаться. Даже ценой наших жизней. Ну или, как у вас говорят, кто не отваживается, тот не выигрывает[30]. Подумайте об этом, Густав.
Обратно она возвращалась в приподнятом настроении, удивляясь самой себе. Вот это она сейчас толкнула речь! Как высокопарно из её уст прозвучало: «Даже ценой наших жизней». А цена была поистине высокой. Как бы Катя ни храбрилась, глубоко внутри она жила в вечном напряжении. Она верила в успех их дела – как же иначе продолжать? – но некоторые вещи давались ей с трудом. Например, смотреть на Павла, но не подавать виду, что его дни сочтены.
«…когда один из вас умрёт, ты сразу поймёшь, кто это».
«…тогда тебе нужно бежать».
Она хотела оттянуть этот момент, но знала, что некоторые события просто происходят и этому никак не помешать.
Она вошла в зал. Богдан сидел рядом с Павлом, который пересказывал ему разговор с Фишером. Тот кивал, иногда уточнял и снова кивал. Богдан спросил насчёт официанта, Павел покачал головой, считая, что главный – Ангел, а Официант – лишь посыльный. И Катя была с ним согласна, но не стала их прерывать, просто тихонечко присела рядом.
– Вы видели, который час? – спросил Богдан, когда Павел закончил. – Спать пора.
– Да, время позднее. Но прежде, чем мы разойдёмся по комнатам, нам нужен план. Мы не можем просто туда приехать.
– Почему нет? – озадачился Богдан.
– Потому что мы не имеем полного представления о том, с кем собираемся говорить. И, если сделать выводы из того, что сообщил Густав, Ангел, скорее всего, выполняет поручения Роберта. Он связан с постановкой пьесы. Так что не факт, что он захочет делиться с нами информацией добровольно, вот почему так важно продумать план.
– Почему бы тебе просто не пригрозить пистолетом? Для тебя ведь не проблема его достать? – В голосе послышались язвительные нотки.
– Не можешь мне простить, – поджимая губы, пробурчал Павел.
– А ты разве умеешь по-другому вести разговор? – продолжил Богдан в том же тоне.
– Богдан! – возмутилась Катя. – Прекрати!
– А чего, разве я сказал неправду?
– На сей раз я хочу решить это мирно. – Павел тяжело вздохнул.
– О, ну, это что-то новенькое.
– Сколько из тебя ещё будет сочиться яд? – не выдержал Павел и метнул в него недобрый взгляд.
– Ладно, ладно, – поднимая руки в примирительном жесте, сказал Богдан. – Прости, не хотел вспоминать былое. Ну так что, есть какие-то мысли? Потому что у меня пока только одна: пойти лечь спать, а завтра днём всё обдумать.
Приятное чувство облегчения, будто он скинул тяжкий груз с плеч, охватило его. А всё, что нужно было, – просто поделиться накопившимся без страха, что тебя не поймут или сочтут психом. Эти люди поняли его, потому что сами столкнулись с тем же злом. Протянули ему руку помощи. Не сказали: «Спи спокойно, Густав, всё будет хорошо», – но предложили: «Давай с нами, и вместе, возможно, мы справимся».
Он сидел на кровати, думая над последними словами Кати. Готов ли он довериться им полностью? Страх ещё не отступил, но эти ребята не казались плохими. Принять их помощь – хорошая идея, особенно когда других толковых нет.
Только вот вопрос: сможет ли он усидеть на двух стульях, спасти сына и отказаться от постановки пьесы, – так и остался для него пока открытым. Но кто не отваживается, тот не выигрывает, не так ли?
После завтрака они решили ехать в Берлин вчетвером. Выдвинулись пораньше, и в половине десятого автомобиль подкатил к зданию театра. Около входа стоял невысокий горбатый мужчина, облачённый в чёрный сюртук; несмотря на летнюю погоду, на голове его был чудаковатый цилиндр, который визуально увеличивал рост. В руках – трость с золотым набалдашником.
– Мне пора, – сказал Густав и, держа в руках папку, поспешно вышел из автомобиля, явно встревоженный чем-то, и Богдан это заметил.
Он, конечно, до сих пор не понимал языка. Пару раз открывал самоучители по немецкому, но это быстро ему надоедало. К тому же в приоритете было закончить портрет, а не тратить время на изучение совершенно, как он считал, ненужного языка. Катя хорошо знала немецкий, и этого более чем достаточно, ведь они всегда ездили вместе.
Богдан смотрел в окно, наблюдая за тем, как Фишер подошёл к странному мужчине, тот ему что-то сказал, и они вместе направились внутрь.
– Куда теперь?
– Езжай по этому адресу, – сказал Павел с заднего сиденья и трясущейся рукой передал ему серую карточку, которую они получили с утра от Густава, с названием улицы и номером дома.
Богдан забрал её, забил адрес в навигаторе, и Nissan тронулся.
– Зачем нам туда? – уточнил Богдан, выруливая на главную дорогу и прибавляя газу.
– Затем, что, когда вы разошлись по комнатам, я ещё какое-то время не мог уснуть. Всё думал и решил, что нам нужно съездить к дому Ангела, пока его там нет. Фишер сказал, что он присутствует на каждой репетиции. И вы сами видели, что он действительно сейчас вместе с Густавом вошёл в театр.
– Так, значит, тот незнакомец и есть Ангел? – уточнил Богдан.
– По описанию подходит, – подтвердила Катя.
– Ну, как скажете.
Какое-то время они ехали в молчании, пока не попали в совершенно незнакомый район. Зданий там было мало, и чем дальше они ехали по дороге, тем больше становилось расстояние между домами. Видимо, люди, жившие здесь, хотели уединения, тишины и отсутствия соседей. Ещё через три километра Богдан повернул направо и через пять минут припарковал автомобиль неподалёку от виднеющегося за каменным забором трёхэтажного дома.
– Ничего себе домик! Живут же люди, – присвистнул Богдан.
– Да… – протянул тихо Павел и вздохнул. – Пройдитесь по территории вокруг, посмотрите, что там есть. Может, найдёте что-то полезное. Мы хотя бы получим представление, куда на сей раз лезем.
Богдан нехотя вышел вслед за Катей, которая уже направлялась прямиком к забору.
– Эй, подожди меня!
Она то ли не слышала его, то ли намеренно проигнорировала, но остановилась только у каменной стены и посмотрела вверх.
– Тут не сильно высоко, подсади меня немного, – попросила она.
– Может, всё-таки я сначала попробую?
– Даже я со своим ростом не могу дотянуться, а ты ниже меня.
– Как скажешь, – не стал спорить Богдан. Всё-таки здесь она была права.
Он приподнял её за талию, и Катя схватилась одной рукой за каменную кладку забора, попыталась подтянуться, но сил, видимо, не хватило, и она лишь тяжело запыхтела.
– Подтолкни меня немного.
Богдан схватил её за ноги и приподнял ещё выше – если бы не это, у неё бы ничего не вышло, а так она повисла на заборе, как девица на плече здоровяка, который закинул её против воли. Одной рукой Катя держалась за гладкую стену, ногу ловко перекинула на другую сторону, потом – вторую и в один миг скрылась из виду. С той стороны послышался грохот, а потом раздался стон.
– Ты в порядке? – спросил Богдан.
– Всё нормально, иди к калитке, я тебе сейчас открою.
Он бросился ко входу, и через минуту Катя отворила дверь. Богдан сразу заметил, что её коленки кровоточат, ведь она надела короткие джинсовые шорты; топ, открывающий плоский живот, немного запачкался. На щеке остался блестящий след от слезы. Видимо, она сильно приложилась, когда упала, но виду старалась не подавать. Настоящий боец.
– Ну что, идём? – Не дожидаясь ответа, она зашагала к дому по подъездной дорожке.
Богдан какое-то время смотрел на её удаляющуюся спину, а потом не спеша направился за ней. Если бы не огромный дом со светло-серой каменной облицовкой, с полуокнами сверху, круглыми окнами и балконом на втором этаже, он подумал бы, что они ходят по кладбищу: старые массивные деревья, ухоженные дорожки, стройный ряд мраморных надгробий. Он лишь скользил по ним взглядом, стараясь не задерживаться на чём-то конкретном. Чуть дальше обнаружился мемориал: три высокие колонны, увитые зеленоватым плющом. Где-то вдалеке слышалось пение птиц – звучные, яркие ноты. Это место удивительным образом не угнетало. Хоть Богдан и понимал, что сегодня ночью, когда они явятся сюда, оно уже не будет казаться таким уж безобидным. Тут он вспомнил Аню и Софу. Он не знал, где обе похоронены, но теперь это уже не имело значения – ведь совсем скоро портрет будет готов. А значит, одну из них он сможет вернуть. Это придало ему сил, и Богдан, прибавив шагу, нагнал Катю.
У входа они разделились, чтобы быстро обойти дом. Со стороны он выглядел практически нежилым. Да и уму непостижимо, чтобы в таком особняке жил всего один человек, но так вчера ему сказали и Катя, и Павел.
Он прошёл рядом с несколькими зашторенными окнами, в которых ничего не удалось разглядеть. Дом будто спал, и Богдан быстро зашагал вперёд. Через несколько минут он увидел Катю, она стояла и на что-то смотрела, а заметив его, позвала подойти ближе.
– Похоже, это чёрный ход, ведущий в подвал. А значит, через него можно проникнуть в дом. – Она схватилась за ручку и легко открыла дверь.
– Это нарушение закона о частной собственности, – предостерёг её Богдан.
– Мы его уже нарушили, когда полезли через ограду. Так что, если глянем одним глазком, хуже не станет.
– Может, не надо? – Он попытался вразумить Катю.
– Если боишься, можешь постоять на шухере. – Подарив ему лукавую улыбку, Катя скрылась за дверью раньше, чем он успел возмутиться и сказать, что ничего не боится, просто забираться в чужой дом не входило в его планы.
«Павел попросил осмотреть тут всё, а не лезть внутрь», – хотелось прокричать ему, но вместо этого он прошёл в приоткрытую дверь вслед за ней.
В подвале было прохладно и тихо. Через маленькие окошечки под низким потолком просачивался рассеянный свет, но Катя всё равно вытащила телефон и включила фонарик. Под ногами скрипела кирпичная крошка. Помещение тянулось далеко вперёд. У стены находились две большие конструкции. Рядом с одной из них на какой-то возвышенности стоял гроб. Подойдя ближе, Богдан понял, что это печь для кремации.
При таком освещении он не видел лица Кати, но заметил, как её угловатые плечи напряглись.
– Идём, – шепнула она, посветив фонариком перед собой, потому что дальше их ждала почти кромешная темнота.
Пройдя чуть вперёд, они увидели деревянные стеллажи, разделённые на секции, отделанные кирпичом; на них лежало в общей сложности около тысячи бутылок. Преимущественно сухие вина, но имелись также шампанское, коньяк и абсент.
На несколько минут Богдан так завис, рассматривая самую настоящую сокровищницу, что совсем забыл, где находится. Но вовремя опомнился, когда руки едва не схватили одну из бутылок. Мысленно отругал себя за беспечность и двинулся за Катей.
Вскоре показалась старая деревянная лестница, ведущая наверх.
Они поднимались по ступеням, те скрипели в такт шагам – протяжно, напоминая мышиный писк.
– Может, повернём назад? – Богдан схватил Катю за плечо, когда наверху показалась дверь, а девушка, отдав ему телефон, взялась за ручку.
– Мы только посмотрим, ничего не будем брать. Может, здесь закрыто.
Но дверь оказалась не заперта и легко отворилась.
Катя скинула балетки, подхватила их и переступила через порог босыми ступнями. Богдан последовал её примеру, и через минуту они вышли из коридора в просторный холл на первом этаже.
Пол застилала мраморная плитка почти такого же цвета, как и могильные надгробия во дворе. Вокруг стоял полумрак, шторы были плотно задёрнуты, но свет всё равно пробирался внутрь; светильники на стенах, как и огромная люстра, бронзовая, с хрустальными подвесками, не горели.
Наверх вела широкая двойная лестница, которая расходилась в разные стороны.
– Может, уже пойдём отсюда?
– Мы же только пришли. Лучше включи камеру на телефоне и поснимай, вдруг наткнёмся на что-нибудь интересное.
Богдан так и сделал. Они обошли большую гостиную с самым настоящим камином, заглянули в кухню, а вот в столовой задержались.
Рядом с большим круглым столом стоял мольберт-тренога, накрытый плотной чёрной тканью.
– Как думаешь, что там?
Ответ был очевиден, но он всё равно задал этот вопрос. Конечно же, там была картина, а вот что на ней изображено? Желание узнать стало столь непреодолимым, что Богдан сдёрнул ткань – и оба вздрогнули, когда она упала на пол. На мольберте стоял портрет незнакомого мужчины. Обнажённое тело было перемазано кровью, на лице остались красные разводы. Тёмные длинные волосы свисали грязными сосульками на плечи. В руках он сжимал серебряный клинок. Проработанная до мелочей работа, несмотря на всю свою мерзость, вызывала противоречивые эмоции. Она была написана так искусно, что провоцировала зрителя ужасаться и восхищаться одновременно. Но то, от чего Богдана действительно пробрало, – это глаза. Если начинаешь всматриваться в них – а противостоять этому желанию невозможно, – создаётся ощущение, будто глядишь в пучину безумия. Это даже хуже, чем фотография Роберта.
Прежде чем отвести взгляд от картины, он заметил размашистую подпись внизу. Богдан смотрел на портрет, написанный самим Робертом. В нём было невыразимо много тёмного, ужасного и отвратительного, но в то же время именно это делало его таким привлекательным.
Он перевёл взгляд на Катю.
Её глаза округлились, а потом губы брезгливо сжались.
– Так мерзко, и в то же время… – Она замолчала. Не находила нужных слов.
– Невозможно оторваться, да? – закончил Богдан.
– Так и есть.
– Это работа Роберта, – он указал на подпись, – видишь?
– Не знала, что он был художником. Интересно, что это за человек?
– Без понятия, но мне кажется, что это важно. Не зря эта картина находится в столовой. Сделаю пару фотографий, может, удастся тогда узнать, кто это. – Он остановил запись, навёл камеру на портрет и щёлкнул несколько раз.
– Может, в его доме есть и другие работы? Нужно посмотреть.
Катя покинула столовую сразу же, видимо, ей не терпелось обследовать дом полностью. Богдан задержался, чтобы накрыть мольберт, а когда вернулся в холл, она уже поднималась по лестнице на второй этаж.
– Думаешь, стоит туда идти?
Не то чтобы он так сильно беспокоился о Кате, просто мысль о том, как легко они проникли в дом, не отпускала его. Словно кто-то намеренно оставил дверь незапертой, зная, что они придут. И теперь, когда они ходили по дому, рискуя оставить следы своего пребывания, он начал нервничать. Богдан почувствовал себя Аркином[31], который забрался в чужой дом. Они, конечно, не собирались ничего красть, но легче от этого не становилось. Кто знает, какие ловушки могли их поджидать на втором этаже. Богдан понимал, что, возможно, это его воображение разыгралось и ему нужно просто поменьше смотреть фильмы ужасов.
Катя остановилась и, обернувшись, посмотрела на него.
– Дома никого нет. Он живёт один, помнишь? Чего ты боишься?
– Мы слишком долго здесь, Павел может начать беспокоиться, а в его состоянии это ни к чему. Давай вернёмся, – привёл он последний весомый аргумент.
– Мы же быстренько, у нас слишком мало информации, чтобы возвращаться, – упрашивала Катя. – В конце концов, можешь дать мне телефон, я сама там похожу поснимаю. А ты подождёшь здесь.
Богдан, тяжело вздохнув, последовал за ней на второй этаж. Всё-таки он чувствовал себя некомфортно и все время оглядывался по сторонам, пытаясь убедить себя, что открытая дверь – всего лишь случайность. Жаль, что сам он в это так и не поверил. Он бы с радостью остался в квартире в одиночестве, дорисовывал себе потихонечку портрет, а не шатался по чужому дому.
Там, на втором этаже, они не увидели ничего необычного. Даже на стенах висели всего лишь бронзовые бра вместо ожидаемых картин. Вот только двери во все комнаты были заперты. Но зачем запирать спальни, если оставляешь открытым чёрный ход? Если только тебе есть что скрывать. Другого объяснения Богдан не находил. Зато следующая дверь по правой стороне поддалась – там оказалась ванная комната. Наконец они нашли ещё одну незапертую дверь. За ней обнаружилась самая обычная спальня, декорированная в тёмных тонах. Собранные шторы открывали полукруглое окно, большая кровать была застелена лёгким золотисто-коричневым покрывалом. А рядом с ней стоял гроб, сделанный из чистого золота. Крышка в верхней части была откинута, являя взору тёмно-красную обшивку из бархата.
«Одно дело быть гробовщиком, но держать в собственной спальне гроб, по-моему, перебор. Только если ты не вампир, – подумал Богдан и поёжился. – Нужно прекращать делать выводы, опираясь на сюжеты фильмов ужасов».
Он точно больше не собирался задерживаться здесь. Они уже достаточно увидели, так что пора и честь знать.
Перехватив встревоженный взгляд Кати, Богдан озвучил крутившиеся на языке слова:
– Вот теперь точно сваливаем.
Дом они покидали в полной тишине. Увиденное всё ещё не отпускало Катю. Сначала её бросило в дрожь от вида огромных печей в подвале. Рената, конечно, сожгли не в таком месте, но разве это имело значение? Наверняка в этом доме таилось ещё что-то. Обычно за запертыми дверьми спрятано самое интересное. Но, кажется, они увидели достаточно, чтобы оценить ситуацию. Когда они оказались на улице, Катя смогла заговорить. Она не стала обсуждать увиденное с Богданом, лишь поделилась своими мыслями по поводу вечерней вылазки. Ей казалось, что лучше зайти к Ангелу через подвал, ведь тот, очевидно, всегда открыт. И она понимала причину. Если на несколько километров вокруг нет соседей, то и смысла запираться тоже нет. Кому взбредёт в голову ехать в такую даль? Если только этот человек уверен, что там есть чем поживиться. А поживиться было чем – чего только стоил винный погреб в подвале! Но вопрос, почему остальные двери на втором этаже были заперты, так и остался для неё открытым.
– Почему так долго? – спросил Павел, когда они наконец-то забрались в автомобиль.
– Потому что Катя решила обследовать дом, – без обиняков ответил Богдан.
– В каком смысле обследовать? Вы пробрались внутрь?
– Нет, с обратной стороны есть вход в подвал, через него можно зайти. Думаю, нам стоит так поступить сегодня вечером. Подвал оборудован под крематорий, там же есть винный погреб. А вот в доме уже поинтересней. Мы нашли странную картину, Богдан считает, что её написал Роберт.
– Там внизу была подпись, – подтвердил Богдан, – покажи ему.
Катя нашла нужные фотографии и передала телефон Павлу. Он мельком взглянул на экран, а потом его руки так сильно затряслись, что телефон выпал на сиденье.
– Я уже видел этого человека.
– Когда? – спросил Богдан.
– Ты знаешь, кто это? – поинтересовалась Катя.
– Я видел его каждый раз, когда убивал, – сказал он с дрожью в голосе. – Сначала в замке Роберта, а потом на собрании почитателей. И нет, я не знаю, кто это, – отозвался хрипловато Павел и снова сильно закашлялся.
– Почему ты никогда не рассказывал об этом? – задала очередной вопрос Катя, когда Павел немного отдышался после приступа.
– Я не думал, что это важно. Я даже не хотел знать, кто это, – настолько мне этот образ был мерзок. Но теперь, когда я его увидел снова, ещё и на картине, написанной самим Робертом… Это всё поменяло.
– Это ещё не всё, – добавил Богдан, – на втором этаже есть спальня. Спальня как спальня, а вот у кровати стоит гроб, причём не простой, а из настоящего золота. Видимо, этот Ангел ни в чём себе не отказывает. Только странно, что в таком большом доме нет ни слуг, ни даже охраны. Разве так бывает? В любом случае я всё заснял.
– А вот это уже интересно, – задумчиво произнёс Павел. – Нет охраны и слуг – это хорошо. Думаю, мы поступим так: приедем сюда вечером, причём отправим Густава первым, пусть отвлекает Ангела разговорами, а мы в это время зайдём к нему через заднюю дверь. А пока, – он обратился к Богдану, – едем в квартиру. Посмотрим, что ты там наснимал.