Когда Эмилия открыла глаза, то не сразу поняла, где находится. Неудобный, словно набитый соломой матрас впивался в нежную кожу. Она приподнялась и огляделась. Её окружали мрачные кирпичные стены с единственным маленьким окошечком, через которое едва пробивались тусклые отблески луны. Кроме того, на полу стояло несколько зажжённых свечей, тоже освещающих небольшую комнатку. Длинные и причудливые тени от пламени метались, словно призраки, в импровизированном танце и пугали Эмилию. Кожа моментально покрылась мурашками, а лёгкий сквозняк змеиным языком скользнул по её лодыжкам, всколыхнув подол длинного тёмного платья. И только тут она заметила приоткрытую дверь, сквозь щель которой проникал холодный воздух.

Она хотела скорее покинуть эту комнатку, в которой чувствовала себя самой настоящей пленницей, хотя никто её здесь не удерживал. Она до сих пор не могла понять, где оказалась. Помнила только, как её схватили и затащили в автомобиль. А дальше – темнота.

Эмилия поднялась и, даже не успев сделать шаг, услышала неприятный скрип двери, а потом что-то неведомое толкнуло её, и она снова опустилась на матрас. В комнатку проскользнул невысокий тёмный силуэт. Силуэт не взрослого – ребёнка. Он приблизился к ней, и теперь Эмилия смогла его разглядеть. На вид мальчишке было не больше восьми, может, даже меньше. Прежде светлая рубашка посерела и висела на нём, как на пугале, худые руки и шею покрывали синяки, будто ребёнка сильно хватали или, что хуже, избивали, а измождённое лицо, к её удивлению, ещё не потеряло способности улыбаться. Оно светилось какой-то едва уловимой радостью. Как и его глаза.

– Мамочка. – Он протянул к ней руки, отчего Эмилия тут же отползла назад. – Я так сильно жду момента, когда смогу снова вернуться в этот мир.

Она уставилась на мальчишку, чьи глаза не были похожи на человеческие. Точнее, один из них. Настоящий змеиный глаз, он и завораживал, и пугал одновременно.

– Мамочка, куда же ты? – Он снова потянулся к ней.

– Я не твоя мама! – возразила Эмилия и ещё немного отползла, прижимая колени к животу и опираясь на руки, чувствуя, как табун мурашек прошёлся по спине.

– Думаешь, я не узнаю свою маму? – спросил мальчишка, чей голос изменился. Он больше не принадлежал ребёнку, в нём зазвучали стальные нотки, предвещавшие беду.

Он забрался к ней на матрас и стал приближаться. А она, как загнанная лань, вжалась в холодную стену. Сердце бешено колотилось, нервная дрожь пробирала с головы до ног. В первую секунду, казалось, Эмилия даже испытала к мальчишке какое-то сострадание, теперь же ничего, кроме ужаса, он в ней не вызывал.

– Мне так холодно, согрей меня. – Голос был просящий и тонкий, как и поначалу. Только больше она ему не верила.

– Пожалуйста, – прошептала Эмилия одними губами.

– Я так голоден, – продолжал он, вцепившись руками в её колени. – Накорми меня!

Она отпихнула мальчишку от своих ног и, соскочив с матраса, бросилась к двери, но та с грохотом захлопнулась прямо перед её носом.

Эмилия, потрясённая и напуганная, застыла, глядя на закрытую дверь, а потом дёрнула её на себя, но та не поддалась. Услышав визг и шорох, она резко обернулась и с ужасом уставилась на открывшуюся перед ней картину.

Ребёнок совершенно спокойно стоял в нескольких шагах от неё, на его губах застыла совсем не дружелюбная улыбка. А за ним, таращась горящими красными глазами, столпились крысы, некоторые из которых продолжали выбираться из разных углов.

– Мамочка, они тоже голодные, – раздалось от стен, и крысы бросились прямо к ней.

Эмилии казалось, что сердце сейчас остановится, и она умрёт на месте. Ужас охватил её душу, так сжал в своих оковах, что ей захотелось бежать и бежать немедленно. От этого мальчишки, от верещащих крыс. Но она не могла сдвинуться с места и только сильнее вжалась в запертую дверь. Лишь отчаянные крики о помощи успели вырваться из груди, а потом она внезапно проснулась. Резко открыла глаза и, тяжело дыша, уставилась на потолок. Волосы прилипли к разгорячённому лицу, сердце колотилось, а в мыслях витали обрывки кошмара. Поэтому Эмилия не сразу поняла, где находится. Ей понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя, успокоиться, выровнять дыхание и осознать, что она лежит на кровати в больничной палате. Но как она тут оказалась?

Последнее, что она помнила… А что она помнила? Эмилия вдруг задумалась: что в её жизни реально, а что – сон? Кажется, они вышли с Брауном из дома Скарлетт. От этого воспоминания её сердце затрепетало. Пальцы коснулись щеки. Кожа гладкая, словно шёлк. Идеальная. Эмилия растянула губы в счастливой улыбке. Её опять накрыло какое-то непередаваемое чувство превосходства.

А потом она вспомнила старика, и настроение её переменилось. Там был ещё кто-то, но почему-то это она помнила плохо. Всё как в тумане. Одно ей не давало покоя – слова старика. Какой-то бред, но ведь в первый раз он оказался прав насчёт её беременности. А может, что-то случилось с её ребёнком, точнее, с зарождающейся в ней новой жизнью, ведь прошло не больше месяца? Это бы объяснило, почему она здесь. Рука на автомате потянулась к животу, и с губ сорвался удивлённый возглас. Эмилия откинула покрывало и увидела, как топорщится ткань больничной пижамы. Её живот значительно округлился. Кажется, даже чересчур для её положения. Эмилию так резко бросило в жар, что на лбу выступили капельки пота, а потом точно так же до самых пяток прошиб озноб. Она уставилась на собственное тело ошалевшими глазами, всё ещё не понимая, как такое возможно. Смотрела несколько секунд, почти не моргая, чувствовала, как паника стремительно, будто снежная лавина, нарастает где-то в глубине груди, заставляя задыхаться. Не выдержав навалившихся эмоций, Эмилия разрыдалась так безудержно и безутешно, что её затрясло. Она продолжала какое-то время заливаться горькими слезами и, размазывая их по лицу, чувствовала себя самым несчастным человеком. Возможно, кто-то был бы счастлив в её ситуации, но только не она. Эмилия ведь думала об аборте, а теперь просто не верила в происходящее. Может, это очередной кошмар? Тогда ей нужно проснуться. И немедленно. Только вот подсознание шептало, что это не сон. Всё реально.

Наконец она утёрла лицо от слёз и оглядела светлую просторную палату. На окнах – полуоткрытые жалюзи, на стене над бежевым небольшим столом панно с белыми цветами. По бокам от него – два больничных кресла. На полу Эмилия заметила два букета, стоящих в высоких прямоугольных вазах. Один с нежными розами, другой с белоснежными лилиями. От них исходил сильный запах, от которого её тут же начало подташнивать. Справа висел маленький телевизор. На тумбочке слева от неё находились две бутылки воды и свежий выпуск газеты Süddeutsche Zeitung[24].

Она села и не спеша свесила ноги с кровати, а потом поднялась. Непривычное ощущение тяжести давило на поясницу, мешало ей стоять на ногах с прежней уверенностью, но она пересилила себя и шаг за шагом пошла. Ей срочно требовался свежий воздух. Подняв полностью жалюзи и открыв окно нараспашку, Эмилия впустила такую желанную прохладу и ласковые лучи солнца. Её палата находилась на первом этаже, на улице была чудесная летняя погода. Постояв какое-то время и подышав, она вернулась на кровать, прихватив газету.

На первой же полосе большими буквами было выведено:

Искусство доводит до самоубийства,

а маленькими подписано:

Закрытый показ нашумевшей пьесы унёс жизни тридцати четырёх человек.

– Не может быть! – вскрикнула Эмилия. Её снова бросило в жар, и она торопливо пролистала газету в поисках нужной страницы. На ней оказалась фотография Густава на фоне театра, а ниже – целая статья:

«Вчера состоялся показ нашумевшей пьесы без названия, на которую были приглашены самые известные критики Германии. Никто не знает, что же разворачивалось на сцене в самом деле, но тем же вечером стало известно о самоубийствах присутствующих на показе.

Также стало известно, что Лили Фишер – жена режиссёра – покинула этот мир, предпочтя мужу и сыну верёвку и вечный покой. Густав Фишер отказался комментировать произошедшее.

Хелен Фукс, ставшая свидетельницей самоубийства мужа, также отказалась давать интервью.

„Он вернулся после премьеры таким воодушевлённым и сказал, что ему нужно побыть одному. Ушёл в комнату. Я даже не сразу поняла, что произошло нечто ужасное. Когда вечером я заглянула к нему, он сидел за своим рабочим столом, голова склонена вниз, а руки… Его бедные свисающие руки были изрезаны, кровь капала прямо на пол! Чудовищная картина!“ – высказалась мать Бенедикта Шеффера».

Там оказалось ещё несколько комментариев от родственников умерших, но она уже была не в силах всё это читать. Её трясло от новостей, которые навалились с разных сторон. Лили, бедная Лили! Ведь ещё позавчера она видела эту милую молодую женщину живой и невредимой. Если даже с ней, женой режиссёра, которая вообще никак не задействована в постановке, что-то произошло, то где гарантия, что Эмилия переживёт всё это?

Стресс, ощущение какой-то безысходности, страх за себя и свою жизнь овладели ей до такой степени, что она уже не была уверена в собственном здравомыслии. Ей хотелось просто забыться. Сделать аборт, собрать вещи и уехать куда-нибудь подальше от Берлина, где можно было бы спокойно жить вдали от всего этого ужаса.

В момент, когда она полностью утонула в своих переживаниях, не замечая ничего вокруг, что-то резко приземлилось ей прямо в ноги, и Эмилия вскрикнула, больше от неожиданности, чем от страха. На неё смотрели два золотисто-жёлтых кошачьих глаза. Крупный рыжий красавец с пушистым хвостом и длинными усами перебрался на край постели и, приблизившись к ней, уселся, обернув хвостом задние лапы.

– Ах, ты ж рыжий чёрт! – закричала она, махнув рукой, но кот только отступил на шажок и с невозмутимым видом снова уселся, продолжая на неё таращиться. – Ты напугал меня. Откуда ты вообще здесь взялся?

Два глаза моргнули, а потом послышалось протяжное «мяу».

– Ты чей-то? – уже спокойно спросила Эмилия.

Снова протяжное «мяу».

– Рыжий ты чёрт, понимала бы я, что ты там мявкаешь!

Кот вдруг зашипел, глаза его загорелись. Лоснящаяся и переливающаяся оттенками янтаря шерсть на загривке встала дыбом, а хвост – трубой. Он угрожающе поднял переднюю лапу.

– Кыш! – послышался мужской голос, и Эмилия только успела заметить, как рыжие лапы переместились на подоконник и кот исчез. Повернув голову, она увидела высокого мужчину, направляющегося к ней. Одетый в белый халат, со стетоскопом на шее, он остановился около её кровати.

– Здравствуйте, Эмилия. Я Штеффен Флейшер, ваш доктор. – Обаятельный врач на вид чуть за тридцать напомнил бы ей Тома Круза, если бы тот был блондином с голубыми глазами. – Вижу, вы уже пришли в себя. Это хорошо.

– Почему я тут?

– В вашем положении давно пора было заглянуть ко мне, – пожурил доктор Флейшер, обнажив в широкой улыбке белые зубы. Он прошёл и закрыл окно, а потом обернулся и добавил: – Ну, лучше поздно, чем никогда.

Этот его ответ показался Эмилии странным. И она растерянно сказала:

– Я ничего не понимаю.

– Чего именно вы не понимаете, фрау Ланге? – Штеффен подошёл, присел на край кровати и положил ладонь поверх её живота. Этот жест её несколько смутил, но она почувствовала какое-то необычайное тепло от его прикосновения. На пальце врача красовался крупный перстень с зелёным камнем. – Вы беременны, а беременным нужно посещать врача.

– Мой живот. Почему он такой большой, ведь прошло чуть больше месяца? А главное, вчера его ещё не было, – торопливо проговорила она, особо даже не задумываясь, как её слова звучат со стороны. – Разве это нормально?

– Послушайте, милая, в вашем положении кажется, будто время бежит слишком быстро. Оглянуться не успеете, как родите. У вас всё в порядке, всё идёт просто отлично. Пропишем вам витаминки, и будете порхать.

– Я планировала сделать аборт.

Стоило ей это сказать, как Эмилия почувствовала лёгкий толчок в животе и охнула.

– На вашем месте я бы этого не делал, – прозвучало неожиданно угрожающе, улыбка исчезла, а потом голос доктора Флейшера вновь смягчился и даже сделался несколько обеспокоенным: – Если сделаете аборт, вы можете умереть. К тому же на подобных сроках мы уже ничего не решаем. Конечно, если у ребёнка нет каких-либо отклонений. А у вашего, поверьте мне, всё очень хорошо.

– Какой у меня срок? Месяц, два?

– Фрау Ланге, дело не в сроках. Сейчас вам могут сниться очень яркие реалистичные сны. Не переживайте, это всего лишь гормональная перестройка.

– Я не готова рожать, как же вы не понимаете?! – не сдержавшись, заявила она, чувствуя, что ещё чуть-чуть – и расплачется. Какой же уязвимой Ланге чувствовала себя в эту минуту.

– Глупости, – совершенно спокойно сказал доктор. – Вы женщина, а значит, самой природой запрограммированы вынашивать и рожать детей. Просто сейчас вами управляют гормоны. Вы должны понять только одно, Эмилия: вы избраны. Вашего малыша ждёт великая судьба.

Он убрал руку с её живота и, чуть склонившись над ним, прошептал:

– Слава Роберту!

Эмилия снова почувствовала толчок, на этот раз более ощутимый.

– Отдыхайте, смотрите телевизор. Медсестра принесёт вам в палату обед, а завтра утром я вас выпишу, – сказал Штеффен Флейшер, поднявшись с кровати.

– Ещё целая ночь?! – ужаснулась Эмилия. Кошмар оставил неприятный осадок.

Доктор с какой-то иронией посмотрел на неё, а потом усмехнулся, словно она сказала несусветную глупость. Ей захотелось высказать ему пару ласковых, но Ланге сдержалась, прикусив губу.

– Пока есть возможность, просто отдыхайте. В следующем месяце у вас просто не будет на это времени.

Она хотела спросить почему, но в эту минуту в палату вошла медсестра и, что-то шепнув на ухо врачу, оставила их снова наедине.

– В общем, отдыхайте, Эмилия, – повторил доктор Флейшер и ушёл.

Она сжала кулаки и, сопровождая жест ругательствами, несколько раз ударила по кровати. И плевать, если её услышат. Внутри скопилось так много разных страхов и сомнений, что они превратились в колючий клубок, причиняющий боль. Казалось, всё на огромной скорости несётся куда-то в пропасть: её карьера, молодость, жизнь. Её даже затошнило, но, скорее, от невыносимого запаха лилий.

«Какого дьявола их вообще сюда притащили?!»

Теперь её настроение менялось с молниеносной скоростью. То она от беспомощности хотела выть, то чувствовала такую злость, что, попадись ей под руку что-нибудь, разлетелось бы уже о стену. Нужно было себя срочно успокоить и отвлечь.

Как раз в этот момент, когда Ланге приняла решение пощёлкать каналы и найти для себя приемлемый контент – какой-нибудь лёгкий фильм или передачу, – в палату вошла медсестра с белым подносом. Аккуратно его поставив, девушка пожелала ей приятного аппетита и развернулась, собираясь уйти.

– Унесите эти проклятые цветы! – злобно выкрикнула Эмилия, заставив её вздрогнуть и застыть на месте. – Умоляю!

Мольбы, видимо, были всё-таки услышаны, потому что вместе с медсестрой её палату покинули злосчастные лилии и попавшие под раздачу розы, которые могли бы стоять и продолжать радовать глаз. Однако теперь это было уже не важно.

Всё, что показывали по телевизору, никак не соответствовало её ожиданиям – на всех каналах репортёры твердили об ужаснейших самоубийствах, связанных с предварительным показом их пьесы. А ведь ещё вчера она слышала оглушающие аплодисменты. Щелчок за щелчком, куда бы Эмилия ни переключала, отовсюду раздавались жуткие подробности. Журналисты, которые гонялись за ними, пытаясь узнать мельчайшие детали, теперь строили разные теории. Кто-то говорил, что пьеса – это страшный сеанс смертельного гипноза. Кто-то утверждал, что это колдовство. Теории были разные, одна безумнее другой. Но то, что оказалось действительно близко к истине, так это разговоры о том, что теперь пьеса под угрозой отмены. Ведь кто рискнёт пойти на постановку, после которой в петлю хочется влезть или схватить нож и располосовать себе руки?

Казалось, статья в газете была очень мягкой по сравнению с тем, что показывали по местным новостным каналам. Да и по остальным тоже. Репортажи с места событий ужасали. В них освещались такие подробности, от которых Эмилию начало мутить. Так ей стало известно, что семеро критиков предпочли так называемый «железнодорожный» суицид. Журналистка Йоко Кимура, проходя рядом с рельсами, рассказывала, что Карл Хазе, Дитер Леман, Маркус Фрид, Астрид Вайс, Кристина Фогель, Фабиан Вольф и Юрген Отто именно на этой станции распрощались с жизнью. Пришли они сюда все случайно или договорились – неизвестно. Но машинист поезда, отвечая на вопрос журналистки, заявил: «Всякое случалось, бывает, по неосторожности или экстремалы, но чтобы такое – никогда!»

И действительно – пути были залиты кровью, от следов волочения где-то виднелись куски ткани вперемешку с ошмётками то ли кишок, то ли просто человеческой плоти. Картина была омерзительная и страшная.

Эмилию затошнило так, что она едва сдержала рвотный позыв и переключила канал.

Здесь уже другой журналист, стоящий напротив высокого здания, рассказывал про некую Ребекку Хубер, спрыгнувшую с десятого этажа.

Очевидцами её падения стали двое, которые, перебивая друг друга, кричали прямо в камеру:

– Она упала прямо передо мной. Шмяк, и всё. Я едва успела отскочить!

– Я, как увидел это, тут же кинулся. Но она была совершенно мёртвая. Бледное-бледное лицо, и целая лужа крови растекалась прямо под ней!

Ещё через пять минут листания каналов Эмилия сдалась и выключила телевизор. Она и так повидала достаточно ужасов. И уже, кажется, знала больше, чем хотела. Неважно, как критики закончили свою жизнь: вскрыли вены, бросились под поезд или, не имея крыльев, сиганули вниз с большой высоты, наглотались таблеток, а может, просто вышибли себе мозги, которые полетели на родных… Имена и фамилии мало что говорили Эмилии, но за ними скрывались живые люди со своими жизнями, интересами и близкими. А теперь их не стало, как когда-то и её родителей. Пусть это было давно, последние события напомнили ей те ужасные времена.

Её затрясло, ужасно хотелось закурить прямо здесь, в палате, однако сигарет поблизости не нашлось, и она снова чуть не разрыдалась, но в дверь постучали, и Эмилия, приподнявшись на подушке, вздохнула и, нацепив маску абсолютного спокойствия, укрылась одеялом, прежде чем к ней вошли.

– Здравствуйте, фрау Ланге. Я капитан полиции Гюнтер Кляйн, – представился среднего роста мужчина в тёмно-синей униформе. – И я хотел бы задать вам несколько вопросов, связанных с похищением, о котором нам сообщили вчера.

Когда капитан Кляйн остановился рядом с ней, она почувствовала стойкий травянисто-горький аромат туалетной воды, смешанный с запахом сигарет. И, забыв обо всём, откинула одеяло и села, свесив ноги с кровати.

– Сначала угостите меня сигареткой, – попросила она спокойным и уверенным тоном. На людях, если того требовали обстоятельства, она умела себя держать, даже если внутри бушевала гроза.

Оценив её живот, который было видно невооружённым глазом, он приподнял одну бровь, но всё-таки вытащил из кармана пачку и протянул.

– Спасибо. – Сигарета оказалась в её руке. – Ещё бы огонька.

– А разве в вашем положении…

– Пожалуйста, только не сейчас! У меня и так стресс, – фыркнула Эмилия.

Он усмехнулся, но всё-таки поднёс зажигалку к сигарете.

Прикурив, Эмилия растянула губы в довольной улыбке, а потом сделала первую затяжку. По телу волной прошлось какое-то умиротворение, хотя сигарета была крепкой. Она не любила такие, но это лучше, чем ничего.

– Так о чём вы хотели меня спросить? – поинтересовалась она, выдыхая дым тонкой струйкой.

– Расскажите о том, что произошло непосредственно перед вашим похищением. Где это случилось? В какое время? Я могу посмотреть по камерам, если они есть в этом районе. В общем, мне нужны подробности, только так я смогу вам помочь.

Она уже не слушала Гюнтера. Самый первый вопрос заставил её сильно призадуматься. Эмилия поняла, что в этот раз не сможет так откровенно и правдиво отвечать на вопросы, как это делала в двенадцать лет после нападения на её родителей и их последующего убийства. Тогда она переживала, что грабитель вернётся за ней, ведь всё произошло на её глазах, поэтому Ланге выложила полиции всё. Страх, что те люди попытаются снова её похитить, ещё никуда не делся, но она уже не могла всего сказать. Понимала, что, проболтайся она про поход к Скарлетт, ими могут заинтересоваться, особенно когда выяснится, что та пропала. А они с Адольфом были последними, кто её видел живой. К тому же этот старик, который следил за ней… Кто знает, что ему известно? Если полиция поймает его, наверняка он найдёт, чем крыть. И тогда к ней снова придут. И на сей раз не потому, что она жертва. В конце концов, Эмилия понимала, что сейчас следует собрать всю волю в кулак и пересилить страх, потому что промолчать будет безопаснее.

– Знаете, капитан Кляйн, я так устала, что не готова сейчас отвечать на ваши вопросы. Давайте в следующий раз, когда я буду чувствовать себя лучше. – Она снова сделала затяжку.

В его тёмно-карих глазах проскользнуло недовольство.

– Тогда, как почувствуете себя лучше, наберите мне.

– Конечно. – Она выдохнула дым прямо ему в лицо и забрала визитку, которую он протянул, уже точно зная, что никогда не позвонит.

Как только Гюнтер Кляйн, который не пытался сожрать её глазами – видимо, беременные девушки не казались ему привлекательными, – покинул её палату, Эмилия встала, бросила ненужную карточку на столик и снова открыла окно.

Не успела она в очередной раз поднести сигарету к губам, как на подоконник запрыгнул кот, и от неожиданности она выкинула её прямо на улицу.

– Ты когда-нибудь перестанешь меня пугать, рыжий чёрт? – спросила Эмилия и с досадой добавила: – Лишил меня единственной сигареты.

Котяра уселся перед ней на подоконник и, мигнув большими глазами, мяукнул несколько раз.

– Ты мне что, тоже нотации будешь читать? – возмутилась она и, отойдя от окна, направилась к столу.

Кот спрыгнул с подоконника и, мягко ступая, последовал за ней. Эмилия остановилась, оглянулась, рыжий тоже замер.

– Будешь за мной везде ходить? – спросила она и подошла к столу. Снова обернулась, но кота уже и след простыл.

«Что за странный кошак? То появляется, то пропадает», – подумала Эмилия и посмотрела на поднос, оставленный медсестрой. Тыквенный суп давно остыл, шпецле[25] с гуляшом выглядел аппетитно, но после всех переживаний и новостей ей уже не хотелось есть. Ещё был овощной салат и кекс с изюмом, который она в итоге съела. Остальное так и осталось на подносе.

Эмилия вернулась в постель, чувствуя некоторую усталость. Эмоционально она была выжата и не готова к завтрашнему дню, а физически иногда ощущала мягкие толчки в животе. Странное чувство, незнакомое. Его нельзя было назвать неприятным, но и бури эмоций оно не вызывало. Просто теперь, хотя Эмилия до конца и не приняла этот факт, внутри неё развивалась новая жизнь, которая подавала сигнал: смотри, я здесь, я живой.

Снова раздалось протяжное и знакомое «мяу». Снизу, задрав голову, на неё внимательно смотрели. Будто спрашивали разрешения.

– Давай уже запрыгивай. – Она похлопала ладонью по постели, и кот, не заставив себя ждать, в ту же минуту оказался рядом с её рукой. Начал ластиться, замурчал и выгнулся от удовольствия, когда она стала гладить его по шёрстке. Тёплой, словно нагретой в лучах солнца. Он сам был как солнце. Ласковый и нежный.

У Эмилии никогда не было животных, но в детстве ей хотелось иметь хоть кого-нибудь. Только у её отца была аллергия на шерсть, а в интернате не позволяли заводить питомцев. Потом была работа и совсем другие заботы. И Эмилия запрятала своё желание далеко, задвинула, как коробку с хламом под кровать. Зато теперь ей вдруг захотелось, и не кого-нибудь, а именно этого рыжего красавца, который, получив порцию ласки, улёгся рядом с ней и умиротворённо затарахтел.

* * *

Нужно ли говорить, что Адольф не находил себе места с тех пор, как Эмилию увезли? Практически утащили у него из-под носа. Средь бела дня. Если бы он пошёл с ней, такого бы не случилось. Поэтому он сразу же позвонил в полицию, описал, что видел. Номер машины, к несчастью, не запомнил, только цвет и марку, и надеялся, что этого будет достаточно. Он взял такси, но, даже не успев доехать до дома, получил звонок. В полиции сообщили, что Эмилию доставили в больницу, и Браун сразу же велел таксисту ехать по другому адресу.

Переступив порог и оказавшись в приёмной, он узнал, что её привезли недавно и пока к ней нельзя. Никому, включая родственников. Поэтому Брауну ничего не оставалось, кроме как убивать время в ожидании.

Стрелка часов медленно ползла по чёрно-белому циферблату. В приёмной была какая-то суета, но он, погружённый в себя, почти ничего не замечал. Он не знал, сколько времени так просидел – кажется, час или два, – прежде чем к нему подошла медсестра. Адольф даже не сразу понял, что обращаются именно к нему. А потом поднял глаза и посмотрел на женщину в белом халате.

– С фрау Ланге сейчас всё в порядке, мы перевезли её в частную палату. Вы её?.. – Медсестра вопросительно на него посмотрела.

– Я её коллега, – скрипя зубами, произнёс он. – Адольф Браун. Что с ней случилось?

– Герр Браун, у неё открылось кровотечение, такое бывает во время беременности, но не переживайте, с ребёнком всё в порядке. – Она переступила с ноги на ногу и уточнила чуть тише: – Я так полагаю, вы отец?

Он кивнул, сам не зная почему. Может, потому что в голове всё спуталось? Игра и реальность. Ведь на сцене он считался отцом ребёнка, которого предстояло родить героине Ланге. Хотя в реальности Адольф понятия не имел, от кого она беременна на самом деле. Он точно был уверен, что у неё нет постоянного мужчины, учитывая, с какой страстью она отдавалась ему тогда. Конечно, Эмилия ему очень нравилась. Она была красива и хороша в постели, хоть это и произошло всего лишь раз.

– Я могу её увидеть?

– Конечно. Только сейчас она спит. И, скорее всего, будет отдыхать до следующего утра. Вы можете побыть с ней какое-то время. Но я вам советую вернуться домой и уже утром навестить её, и да, – добавила она, – лучше будет, если вы захватите чистые вещи.

Адольф хотел видеть Эмилию прямо сейчас, поэтому, разузнав, в какой палате она лежит, поспешил туда. Оказавшись наедине с ней, он долго стоял у постели и разглядывал её. Словно хотел убедиться, что она действительно спит. Её грудь вздымалась в такт дыханию. Ресницы слегка подрагивали. Руки лежали поверх покрывала, и Браун увидел под ним выступающий живот. Ему подумалось, что ещё днём его не было, но всё равно Эмилия выглядела прекрасно – кажется, даже красивее, чем обычно. Лицо бледное, расслабленное, в какой-то степени умиротворённое. Кожа чистая и гладкая, как фарфор, светлые волосы разметались по подушке. Эдакая Аврора во плоти.

Он осторожно погладил её по руке и уже собирался уйти, когда увидел вазу с розами, стоящую на полу. Адольф подошёл и заметил среди бутонов маленький белый, сложенный вдвое квадратик. Вытащил и прочитал: «Беременность Вам к лицу. Ангел».

Он сжал в кулаке хрупкую бумажку и сразу же вышел из палаты.

Прежде чем отправиться домой, Браун зашёл в цветочный магазин, купил букет лилий. Белоснежных, как и её кожа, и передал их через девушку на ресепшене.

На следующий день Адольф проснулся поздно – в половине второго. Он уже давно так не вставал, так как репетиции всегда проходили с утра. Поэтому Браун заказал доставку еды и быстро принял душ. После заварил кофе и в ожидании завтрака, а точнее сказать, обеда, уселся на диван и включил телевизор. Скорее по привычке, как в то время, когда плотно сидел на героине. Он даже не собирался его смотреть, но, отхлебнув кофе, услышал:

– Сегодня мы стали свидетелями первого массового самоубийства со времён тысяча девятьсот сорок пятого года.

Он взглянул на экран и увидел стройного мужчину-репортёра.

– Произошедшее в Деммине в конце Второй мировой войны[26] – это травма. Тяжкий груз прошлого. И если те люди пошли на самоубийство из-за страха перед советскими военными, то что же заставило известных критиков избрать такой путь? Они практически повторили судьбу своих предшественников, – продолжал он. – Рейн Винклер, наиболее влиятельный театральный критик Германии, вчера вечером совершил акт самосожжения на площади Жандарменмаркт[27].

– Жирная свинья, так тебе и надо, – злорадно произнёс Браун, вспоминая, как Винклер прошёлся в прошлом по его персоне. Бездарность – вот как он его назвал.

– Очевидцы сообщили, что критик выкрикнул: «Слава Роберту» – и, облив себя бензином, вспыхнул, как спичка.

Дальше по новостям показывали видеозапись, снятую на чей-то телефон. Не очень чёткую, но Браун увидел, как по площади носится полыхающий факел, услышал испуганные крики и суету очевидцев.

От этого представления Браун ехидно захихикал, не испытывая даже капли стыда за свою реакцию.

В дверь позвонили. Он отставил кружку и вернулся на диван вместе с едой, когда репортёр заговорил о том, что пьеса под угрозой отмены. Адольф на это только хмыкнул. Журналисты вечно раздувают из мухи слона. Вся эта ситуация его не сильно пугала. Мир вообще ничего не потерял с уходом нескольких поганых критиков. Может, даже выиграл. Браун вспомнил, как ему пришлось успокаивать Густава перед предпремьерным показом. И улыбнулся при мысли о том, что теперь эти людишки наконец-то замолчали навсегда, получив по заслугам.

Быстро доев, Адольф переоделся и покинул квартиру.

В больницу он попал уже к пяти. По дороге заехал в магазин для беременных и задержался там на какое-то время. Он знал приблизительные размеры Эмилии. Точнее, размер груди – аккуратная тройка идеально ложилась в его ладони, а округлые бёдра вписывались в пресловутый стандарт. В общем, каким-то чудом девушка-консультант помогла ему, подобрав для неё комплект белья и одежду на выход. Одно дело было сделано.

Теперь же, стоя перед дверьми её палаты, он не спешил входить. Думал постучать или войти без стука. И всё же вошёл так тихо, что она даже не заметила.

– Я смотрю, ты даже не скучала тут без меня, моя малышка Бонни. – Он поставил пакет на стол и повернулся в её сторону.

Эмилия тут же приподнялась на локтях и посмотрела на него.

– Ты издеваешься?

Кажется, она была не в духе, и в то же время он видел, что в её глазах плескались тревога, отчаяние, но никак не злость.

– А похоже?

– У тебя есть сигарета? – с надеждой в голосе спросила она и уселась на кровати.

– Ты же беременна, тебе нельзя.

– Да к чёрту всё это! – Она встала. – Беременность, пьесу, я больше не хочу в этом участвовать! Я просто схожу с ума! А ещё эти новости. Это просто ужасно! Мне, чёрт возьми, страшно! Меня пытались похитить! С тех пор как я попала в эту постановку, моя жизнь перевернулась с ног на голову! Я не могу так, пойми, Ади, не могу!

Адольфа передёрнуло от того, как она его назвала. Так называла его только мать, которую он очень давно не видел, и сейчас ему было неприятно услышать своё детское прозвище, пусть даже из уст привлекательной девушки. Брауну хотелось хорошенько встряхнуть Эмилию, привести в чувство и остановить истерику, но он сдержался и позволил ей выговориться. Он какое-то время молча смотрел на её округлившийся живот, потом на лицо, на котором сменялись эмоции: страх, отчаяние, сомнение. А потом, когда она замолчала, высказав всё, что накопилось, и опустилась обратно на кровать, подошёл к ней, присел с краю, взял за руку и, заглянув в глаза, очень серьёзным тоном произнёс:

– А теперь ты мне расскажешь. Не спеша и по порядку, с самого начала. Что это был за старик? И что он тебе сказал?

– Однажды я увидела его у своего дома. Вроде старик, и в то же время его глаза… не знаю, как это объяснить… словно и не принадлежали ему. Он мне сказал, что я беременна. И это оказалось правдой, хотя, честное слово, я не знаю, как так получилось. Я хотела сделать аборт, а теперь не могу. Ты видишь, что со мной? Я просто не готова к такому! – В её голосе засквозили истерические нотки.

– Эмилия, – он сильнее сжал её руку, – ты уходишь от главного.

– Но это и есть главное!

– Что сказал тебе этот старик?

Он смотрел в её глаза и видел, как её накрывает новой волной, но знал, что не успокоится, пока не услышит всей правды.

– Бред, сущий бред. Говорил, что пытается меня спасти, что мой ребёнок – зло. И что он сам мой ровесник. Хотел, чтобы я пошла с ним. Чтобы убедилась. Но в чём? В том, что он ненормальный? Мне страшно, я боюсь, что это снова повторится.

– Не повторится.

– Откуда ты знаешь? – В её голосе звучал страх и в то же время надежда.

– Потому что я не позволю этому снова случиться. Хочется тебе или нет, но до премьеры ты больше не отойдёшь от меня. И неважно, что подумают СМИ. Мы будем жить вместе всё это время. Только в этом случае я смогу защитить тебя.

– Я не хочу принимать участие в этой пьесе. Ты видел новости?

– Да, видел, – пожал плечами Адольф. – Это всего лишь критики.

– Но они же люди, – возразила она.

– Нет никого хуже критиков, – отрезал Браун. – Ведь это бездарности, которые ничего не смогли добиться в жизни. И теперь возомнили, что имеют право решать судьбы других. Ведь чесать языком много ума или таланта не нужно. Другое дело мы. – В это «мы» он вложил всю свою убедительность. – Ты и я совершенно другие. Разве я тебе не показал, чего мы можем добиться вместе? И это только начало. Поверь мне, эта пьеса навсегда изменит наш мир. Разве ты ещё не поняла, что это главная роль в твоей жизни, такое бывает только раз? Совсем скоро ты проснёшься знаменитой и никогда уже не будешь прежней. Глупо отказываться только из-за страхов. Не позволяй им тебя запугать. Ты долго шла к этому, я – тоже. Поэтому возьми себя в руки, Эмилия, об остальном я позабочусь сам.

– Мне хочется тебе верить. Твои слова звучат убедительно, но… – Она не спешила продолжать.

– Значит, мои слова не так убедительны… Ты вчера убила человека, – очень тихо напомнил Браун, придвинувшись к ней ближе, – и меня поразило, с какой лёгкостью ты это сделала. Куда же делась та бесстрашная девушка?

– Скарлетт это заслужила! – выпалила Эмилия и прикусила губу, испугавшись, что слишком громко это сказала.

– Вот такой боевой настрой мне нравится. Узнаю свою Бонни.

Она слабо улыбнулась. Теперь Эмилия не казалась такой потерянной и напуганной.

– Послушай… Ты мне нужна, – очень серьёзно заявил Адольф. Он всё ещё держал её руку, которая казалась слишком горячей в его ладони. – Нужна этой постановке. Ведь ты просто создана, чтобы играть эту роль. Я очень огорчусь, если ты уйдёшь, но это ничто по сравнению с тем, как ты подведёшь Густава, который поверил в тебя. Сама подумай: до премьеры остался месяц – глупо всё бросать. Я обещаю, что никому больше не позволю тебя обидеть. И, чтобы ты не сомневалась во мне, останусь с тобой до утра в палате.

Наконец-то её взгляд изменился. В голубых глазах загорелось понимание, а ещё – удивление.

– Так и быть, я продолжу играть, – согласилась она. – Но только потому, что ты прав: сейчас глупо всё бросать. Не хочу пожалеть через месяц.

– Вот и отлично. – Адольф отпустил её руку и, поднявшись, подошёл к столику, на котором стоял пакет с купленными для Эмилии вещами. – У меня для тебя… – Он замолчал, наткнувшись взглядом на визитку. На автомате схватил и перевернул её. На обратной стороне над номером прочёл: Гюнтер Кляйн – капитан полиции. Он знал, что Кляйн довольно распространённая фамилия, поэтому не придал этому значения, но всё же поинтересовался:

– Откуда это?

– Совсем забыла. С утра ко мне заходил полицейский.

– Чего он хотел? – насторожился он.

– Узнать, кто меня похитил.

– И что ты ему сказала?

– Ничего. Поэтому он и оставил визитку. Можешь её выбросить, я не собираюсь ему звонить.

* * *

На следующее утро Эмилию выписали. Она чувствовала себя значительно лучше и спокойнее. Брауну всё-таки удалось её убедить, пусть не сразу, но она поверила его словам и обещаниям. Вспомнила, какое отчаяние охватило её на том званом ужине у Ангела, когда она поняла, во что ввязалась. И всё же Адольфу удалось повлиять на неё. Оттолкнуть любые сомнения и страхи, которые лишь пожирали её изнутри. Она не побоялась ему довериться тогда и сделала это снова, потому что он остался и просидел с ней всю ночь. В отличие от Рыжего Чёрта – так Эмилия прозвала кота, который сбежал, стоило ей задремать. Было немного грустно, что Рыжий снова исчез, но она заверила себя: он обязательно вернётся. А потом пришёл Адольф, и стало вроде не так одиноко. Внутри никто больше не пинался – видимо, притаился. А к животу Эмилия в какой-то момент привыкла, будто так всегда и было. К тому же одежда, которую принёс Адольф, пришлась ей впору в нынешнем положении. Она не стала спрашивать, где и когда он её взял, хотя этикетки говорили о том, что всё новое.

Летнее комбинированное платье в стиле кэжуал – белый верх, голубой низ – прекрасно смотрелось на ней. Округлый вырез, короткий рукав, практичная длина идеально подошли к сегодняшней погоде.

Она расчесала волосы и посмотрела в зеркало. Ей бы не помешало нанести макияж, но лишь для того, чтобы подчеркнуть глаза и губы. Хотя в целом она выглядела хорошо. Даже синяки, казалось, пропали, а может, здесь было такое освещение.

Выйдя из ванной комнаты, она направилась к Адольфу, который сидел в кресле и читал газету, но, услышав шаги, сразу убрал её в сторону.

– А я не прогадал с размером, – довольно улыбнулся он, окинув её взглядом.

– Пойдём уже отсюда.

Браун поднялся навстречу, и в этот момент мимо них проскочил кот и начал тереться о ноги Эмилии. Она схватила его на руки и прижала, словно маленького ребёнка, к груди. К её удивлению, Рыжий не вырывался, а лишь уткнулся мокрым носом в подбородок и тихонько замурчал.

– Откуда он здесь? – удивился Адольф.

– Это мой кот. – Эмилия ласково гладила золотистый мех.

– Я не знал, что у тебя есть кот. Ты не похожа на кошатницу.

– Теперь есть, – задумчиво произнесла она, а потом сказала: – Ты вчера говорил, что сможешь защитить меня, если мы будем жить вместе. Давай лучше у меня, мне дома спокойнее.

«Особенно если мертвецы не будут появляться там», – добавила Эмилия мысленно.

– Хорошо, значит, едем к тебе.

Как только они покинули стены больницы, к ним отовсюду заспешили репортёры и фотографы, окружая их. Со всех сторон посыпались вопросы:

– Как вы прокомментируете произошедшее?

– Это правда, что пьесу отменяют?

– Состоится ли пьеса после всех этих ужасных событий?

Эмилия только сильнее прижала к себе кота, боясь, что он, испугавшись такого шума и вспышек фотокамер, попытается сбежать. Отвечать на вопросы она не могла и не хотела, но, почувствовав руку Брауна, приобнявшую её за талию, успокоилась. Этим жестом он словно сказал ей, что сам разберётся со всем этим. И действительно:

– Отвечу вам словами солиста известной британской рок-группы. The show must go on[28], – произнёс он твёрдым голосом. – А теперь извините, нам пора возвращаться к репетициям.