Начинало светать. Первые лучи зари проникли в номер дешёвого мотеля, застав спящего Гюнтера в компании прехорошенькой юной девицы, скрасившей его вчерашний вечер. Её стройное обнажённое тело было раскрыто – тонкое покрывало сползло вниз, укутывая лишь голени. На пояснице виднелось причудливое тату в виде дракона, который, извернувшись, напоминал скрипичный ключ. Она, тихо посапывая, спала на животе; одна рука спряталась под подушкой, другая лежала на его груди.
Внезапный телефонный звонок всех разбудил. Гюнтер не сразу понял, кому именно звонят, ведь у него был выходной, а в выходные ему звонили только в крайнем случае.
– Гюнтер слушает, и, если это не срочно, молитесь всем богам, – произнёс он злобно, отвечая на звонок.
– Капитан, – раздался в трубке голос, – вы были правы.
– В чём именно я был прав, лейтенант Вернер? Излагайте конкретнее. – Гюнтер взглядом искал сигареты, а когда нашёл, тут же стал прикуривать.
– С этой пьесой точно что-то не так!
Как только эти слова слетели с губ молодого лейтенанта, Гюнтер окончательно проснулся и сделал глубокую затяжку, прежде чем продолжить разговор.
– Что случилось?
– Вчера состоялся закрытый показ, – начал говорить немного дрожащим голосом лейтенант Вернер. – Часть пьесы показывали известным немецким критикам…
– Ты можешь ближе к делу, лейтенант? – раздражённо спросил он.
– Массовое самоубийство, – отчеканил Вернер. – Никогда с таким не сталкивался. Все тридцать четыре человека, что были на представлении, включая жену режиссёра, покончили с собой.
На мгновение у капитана берлинской полиции пропал дар речи – предчувствие его не подвело.
– Собирай отряд, мы едем к Густаву Фишеру. Только дождитесь меня, – приказал и тут же отключился Гюнтер.
– Проблемы на работе? – спросила девица, прикрываясь одеялом.
– Типа того. Сколько я тебе должен? – Гюнтер начал одеваться, не выпуская сигарету изо рта.
– Нисколько, ты же полицейский, – игриво заметила она.
– Но я хочу заплатить. Так сколько? – Он уже надел штаны и застёгивал рубашку, на этот день у него были совсем другие планы.
– Тогда сто евро.
– Я капитан, может, сделаешь скидку? – посмотрев на её расслабленное лицо с россыпью веснушек, с улыбкой спросил он.
– Это уже со скидкой, милый, – промурлыкала она и сладко потянулась, словно кошка, демонстрируя гибкость тела. Её рыжие, словно языки пламени, волосы рассыпались, прикрывая грудь, когда она приподнялась и оперлась на спинку кровати.
– Прости, забыл, как тебя зовут? – спросил Гюнтер, кладя на комод купюру.
– Ты не мог забыть того, что не знал, – съязвила девица. – Моё имя Марил.
– Зачем ты этим занимаешься, Марил? Я не осуждаю, мне просто интересно. У меня впереди наверняка очень паршивый день, но, может, твой ответ его скрасит, – уже зашнуровывая ботинки и докуривая сигарету, поинтересовался он.
– Я хотела стать певицей, ведь у меня божественный голос, – не скромничая, призналась Марил. – Но голоса мало, певице нужен музыкальный номер, который она будет исполнять. Я познакомилась с одним композитором, который пообещал мне написать самый настоящий хит. Но он оказался конкретным мудаком, которому нужен был только секс. Поэтому я рассталась со своей мечтой и оказалась там, где сейчас. Здесь мне хотя бы платят за это и, как кажется, меньше используют.
– Может, споёшь мне как-нибудь? – уже у двери спросил Гюнтер.
– Это будет стоить дороже, – ухмыльнулась она, и её зелёные глаза заблестели.
Всё случилось слишком быстро. Его щеки ещё не высохли от слёз. Густав Фишер отвёз сына к своим родителям, ведь он не хотел, чтобы ребёнок находился в квартире, в которой его мать покончила с собой. Да и сам он пока не понимал, как сможет объяснить произошедшее маленькому Куно. Фишер практически не спал ночью. Как ему вообще теперь спать? Утром в его квартиру влетел отряд полиции, и теперь он находился в допросной. Его не заковали в наручники, так как он не оказывал никакого сопротивления, хоть сам и не понимал, в чём его обвиняют.
В комнату вошёл среднего роста мужчина. На нём были светло-серые брюки, а вместо белой рубашки и галстука – чёрная водолазка с высоким горлом. Военная стрижка, глубоко посаженные карие глаза смотрели пытливо, с подозрением. Его широкоскулое лицо со щетиной напоминало Густаву кого-то, но кого именно – режиссёр пока не мог понять. В руках он держал небольшую папку, которую сразу же положил на стол.
– Курите, герр Фишер?
– Нет, не курю, – спокойно ответил он.
– А я вот злоупотребляю, – признался полицейский, после чего сел напротив Густава и, пододвинув себе пепельницу, тут же достал пачку. – Знаете, почему вас задержали?
– Понятия не имею.
– Прям совсем не имеете? – улыбнулся мужчина с сигаретой в руках. – А если хорошенько подумать? Вам лучше сразу признаться во всём, и тогда обещаю замолвить перед судьёй словечко.
– Я действительно не знаю, в чём меня подозревают. Моя жена покончила с собой вчера вечером, возможно, у меня шок.
– Не только ваша жена вчера покончила с собой. – Полицейский встал. Он открыл папку и стал зачитывать имена: – Бенедикт Шеффер перерезал себе вены. Манфред Фукс застрелился на своей кухне прямо на глазах у жены. Бедная женщина, медики говорят, что часть его мозга попала ей на лицо. Ребекка Хубер спрыгнула с десятого этажа сразу после вашего чудного представления. Рейн Винклер…
– Пожалуйста, прекратите! – закричал Густав. – Я вам не верю, этого просто не может быть!
– Герр Фишер, вас обвиняют в организации массового самоубийства, и, поверьте мне, это не шутка, – серьёзно произнёс мужчина, докуривая сигарету. – Все тридцать четыре человека тем или иным способом убили себя. Все эти тридцать четыре человека были на вашем закрытом показе. Часть из них оставили предсмертные записки, в которых были всего два слова. Знаете, какие это были слова?
– Нет, – ответил Густав испуганно.
– «Слава Роберту!» – вот что там было написано. И я хочу спросить вас: как вам это удалось? Это какой-то гипноз или ещё что? – не унимался полицейский.
– Я правда не знаю, – честно говорил Густав, но было видно, что ему совсем не верили.
– С вашей пьесой с самого начала было что-то не так, – расхаживая по комнате, рассуждал служитель закона. – Я это сразу почувствовал, но мне никто не верил. Мой брат должен был играть в этой постановке, вы сами позвонили ему и предложили роль, а после прислали отрывок сценария. Как же она ему понравилась! Он написал мне, что это будет его самая главная роль, что он ждал её всю свою жизнь. А потом мой брат просто исчез, и вы отдали роль своему другу. Я, кажется, забыл представиться – капитан Гюнтер Кляйн. Хартман Кляйн был моим братом, и я говорю «был», потому что уже сильно сомневаюсь, что он жив, иначе ему удалось бы найти способ связаться со мной.
Теперь Густав понял, кого именно ему напоминает полицейский: он был похож на Хартмана – сходство настолько бросалось в глаза, что он не понимал, как сразу этого не заметил.
– Вы очень похожи на своего брата, но я действительно не знаю, куда он пропал, ведь для меня это тоже было неким шоком. Роль Смерти вправду должна была достаться ему, – признался Фишер.
– Где вы научились так врать? Ах да, вы же учились в театральном. Иногда вылетает из головы, что вы человек искусства, а ради искусства можно пойти на многое, не так ли? – Гюнтер сел на стол рядом с ним. – Но и это ещё не всё. Вы идёте на лекцию профессора Франциска Мореца, после чего профессор так же внезапно исчезает, как и мой брат. Очень странные совпадения, герр Фишер, вам не кажется?
– Я понимаю, как это всё выглядит, но я здесь ни при чём. – Густав старался говорить уверенно, но сам не слышал уверенности в своих словах. Сейчас он думал о сыне и о том, чтобы тот был в максимальной безопасности.
– В вашем доме мы нашли портрет Франциска Мореца, а внизу подпись: «Роберт». Кто, мать его, такой этот Роберт? – спросил капитан полиции.
Совсем близко послышался стук, который Фишер не спутал бы ни с каким другим. Дверь широко открылась, и на пороге появился Ангел с золотой тростью в руках.
– Допрос окончен, – заявил он. – Я адвокат герра Фишера и теперь останусь с ним наедине, а вы отключите все записывающие устройства, чтобы я потом не мог это использовать против вас в суде. Вам всё понятно, Гюнтер Кляйн?
Капитану полиции это не понравилось: адвокат приехал слишком быстро, что не входило в его планы, но он молча покинул комнату, закрыв за собой дверь.
– Вы ещё и адвокат? – в замешательстве спросил Густав.
– У меня много разных специальностей. Когда живёшь так долго, образование становится отдушиной, – заметил Ангел. – Вас скоро отпустят, и вы снова начнёте репетировать как ни в чём не бывало.
– Нет, – покачал он головой, – с меня хватит, моя жена покончила с собой, и все, кто был на показе, тоже. Я расскажу всё, что знаю, полицейским. Во всём виноваты вы и эта чёртова пьеса!
– Кажется, вы стали забываться, герр великий режиссёр. – Ангел наклонился к нему. – Вы сами решили поставить эту пьесу, никто вас не заставлял, я всего лишь дал вам такую возможность. Если бы не ваше желание, я бы никогда к вам не пришёл. И вы забываете самое важное условие, которое было озвучено при нашей первой встрече: если пьеса не будет поставлена в срок, умрут все, кого вы знаете, даже этот капитан полиции – он тоже умрёт. Я уже молчу про вашего сына…
– Заткнись! – злобно крикнул Густав, и слюна брызнула из его рта. – Ты ничего не сделаешь моему мальчику!
– Мне ничего и не нужно делать: всё сделает он. – Ангел отодвинулся от Фишера. – Ты знаешь, о ком я говорю. Роберту всё равно, кого убивать, – таковы условия, их придумал не я. Мне правда жаль твою жену, на званом ужине я сказал ей, чтобы она не приходила на показ, но женщины никогда не слушают мужчин. Роберту было достаточно тридцати трёх жертв, твоя жена умерла зря. Погибнуть должны были только никчёмные критики, которые не понимают настоящего искусства, и это не моя прихоть – это воля Роберта. Всё должно идти по плану, иначе ничего не получится. Тридцать три самоубийцы не такая уж и высокая цена. Если пьеса не состоится, умрёт гораздо больше людей, и твой сын в их числе, Густав. Поэтому хватит страдать по любимой жёнушке; искусство пусть и любит мучеников, но нам надо спешить – начинается финальный акт.
Практически сразу, как Гюнтер Кляйн покинул допросную комнату, его вызвал к себе в кабинет шеф, а это, как знал капитан, не сулило ничего хорошего.
– Ты отпустишь театрала сразу, как только с ним поговорит адвокат, – приказал невысокий, довольно полный подполковник средних лет с округлым лицом и залысинами на висках.
– Послушай, Филипп, он точно в чём-то замешан. Нам нужно его немного подержать здесь, и я смогу докопаться до истины, – начал уговаривать начальника Гюнтер.
– Капитан, – строго произнёс подполковник, – это не обсуждается, театрал должен выйти на свободу сегодня же. Или ты хочешь снова стать лейтенантом? Так я это легко могу устроить, и мне плевать, что мы ходили в одну академию.
– Я вас понял, – недовольно ответил Гюнтер и, хлопнув дверью, покинул кабинет начальника.
У Ангела было ещё много дел, и он хотел поскорее покинуть полицейский участок, но его попросил зайти к себе шеф полиции.
– Ну что, твой театрал продолжит ставить пьесу? – спросил подполковник.
– У него нет выбора, – ответил Ангел.
– Я помогаю тебе, только пока наши интересы совпадают, ты же понимаешь это? – спросил он. – Как только пьеса будет поставлена, наши дорожки разойдутся.
– Конечно, Филипп. А ты ещё пишешь свои стишки? – с усмешкой поинтересовался Ангел.
– Пишу во имя Роберта, – ответил тот с гордостью.