С утра Богдан повёз Павла на лекцию профессора Мореца, о котором ему поведал один из частых посетителей его сайта, узнав, что он приехал в Берлин.
Только вчерашняя ночь не прошла бесследно, к тому же они слегка проспали, поэтому подъехали к обсерватории с опозданием.
– Мне пойти с тобой? – спросил Богдан, когда Павел открыл дверь и собирался уже выйти.
– Оставайся в машине. И постарайся не привлекать внимания, ты всё равно там ничего не поймёшь. Тебе бы уже начинать учить немецкий, – посоветовал он и покинул автомобиль.
К сожалению, передвигаться так же быстро, как раньше, Павел не мог. В силу возраста и в связи с тяжёлым похмельем. Поэтому, когда он попал в огромную аудиторию, заполненную молодыми людьми, лекция была в самом разгаре. Он сел с краю, посматривая на мужчину, который активно передвигался у кафедры. Подтянутый, с короткой стрижкой, профессор носил очки в тонкой оправе, был одет в серые брюки и пиджак в крупную клетку.
– В историях о Роберте много символов и тайных знаков, они как сказки или притчи, которые можно толковать весьма по-разному, как, впрочем, и самого Роберта, – говорил Франциск Морец, ни на минуту не задерживаясь на одном месте. Его голос звучал бодро. – Для своих последователей он словно некий бог, для остальных – монстр, чудовище, которое породил этот свет. Мы не будем сегодня обсуждать, кто такой Роберт, для этого у меня будет отдельная лекция. – Он остановился, провёл рукой по своим светлым волосам и продолжил: – Сегодня мы поговорим о самоубийстве в судьбе художника. Мне кажется, что суицид играет весьма важную роль, ведь многие его жертвы накладывали на себя руки. Самоубийство Роберту нравится куда больше, чем насильственная смерть. Сначала мне было сложно это объяснить, но ответ оказался на поверхности. Ведь самоубийство можно описать как некий плевок в лицо Смерти.
На проекторе позади профессора появилась чёрно-белая картинка. Фигуры мужчины и парня, стоящих друг напротив друга.
– Здесь мы берём теорию, согласно которой отцом Роберта была именно Смерть, которая явилась своему сыну и попросила того покончить с собой, на что Роберт, естественно, ответил отказом. Предположим, что Роберт не любил своего отца. Тогда самоубийства – это способ позлить родителя? – обращаясь к аудитории, высказал свою теорию Морец.
Павел видел, с какими горящими глазами юноши и девушки внимали словам Франциска. И это его нисколько не удивило. Во все времена людей тянуло к недоступному. Особенно к тому, что скрывается, ускользает от их взора и находится по ту сторону завесы. Возможно, если бы он на собственной шкуре не почувствовал, каково это – соприкоснуться с действительностью, Павел бы счёл эту лекцию очередной фантазией, в которой слишком много тайн, окутанных мистикой и в то же время волнующих ум. Однако, когда знаешь то многое, что предпочёл бы никогда не знать, ты уже смотришь на всё иначе.
– Если верить, что у каждого своя судьба, значит, у каждого и свой срок жизни. Не мы решаем, когда нам умереть, как говорится, на всё воля божья. Самоубийство же уничтожает нашу судьбу, сокращает срок жизни, данный нам высшей силой. Недаром во многих религиях самоубийство – самый страшный грех. Что, если Роберт, который вынуждает людей покончить с собой, таким образом смеётся над самой жизнью? Ведь если отец Роберта – всё-таки Смерть, значит, есть и некая сила, которая олицетворяет жизнь. Это всего лишь мои догадки, – не без улыбки сказал Морец, – я бы никогда не узнал про теорию о том, что Роберт – сын Смерти, если бы не побывал в его замке. – На проекторе вновь сменилась картинка. Теперь там появилась фотография места, что так хорошо было знакомо Павлу. Только вот чёрные шпили башен и гладкие блестящие черепицы вызывали в его памяти не самые приятные воспоминания. – Об этом написано очень мало историй, так что моя теория весьма новая, а новые теории не всегда достоверны. В ней слишком много белых пятен, чтобы о чём-то говорить с уверенностью, но я знаю, что самоубийство играет весьма важную роль в легенде о Роберте. На этом, пожалуй, я закончу. Если хотите узнать больше об этом персонаже, буду рад вас видеть на следующей лекции. Там мы поговорим о его артефактах, которые, поверьте мне, весьма занимательны; уверен, многие из вас захотели бы обладать ими. До новых встреч, и берегите себя.
Профессор погасил проектор. Слушатели стали собираться, шумно обсуждая между собой услышанное. Павел поднялся, не спеша подошёл к профессору и очень тихо заговорил на немецком:
– Извините…
Морец повернулся к нему. Вблизи лицо Франциска выглядело чересчур мужественным и серьёзным.
– Ваша лекция весьма познавательна, – начал Павел.
– Весьма рад, что вам понравилось. Приходите обязательно на следующую.
– Я слышал, что пьеса, которую ставит Густав Фишер, напрямую связана с Робертом. – Он решил сразу затронуть личность режиссёра. – Я совсем недавно в вашем городе и мало что знаю о герре Фишере, но читал, что он довольно известен и талантлив, если не считать его последней пьесы. Что вы знаете о нём?
– На самом деле не больше, чем простой обыватель. Что касается пьесы, она действительно связана с рождением Роберта, но, к сожалению, я не читал её. Остаётся только ждать, когда её поставят. Хотя, как по мне, это опрометчивое решение, но кто я такой, чтобы мешать творческому процессу? – разводя руками, сказал Морец.
– Почему?
– Всё, что связано с Робертом, заканчивается плохо. Его иногда называют тёмным художником, так как он никогда не рисовал ничего светлого или радостного; люди на его портретах словно видят перед собой зло, которому не могут противостоять.
– Тогда почему же он всё-таки решился поставить пьесу? Думаете, он понимает, с чем связывается? – не отступал Павел, придав своему голосу крайне заинтересованный тон. Он не надеялся на прямой ответ, просто хотел получить хотя бы маленький намёк.
– Увы, этого я не могу знать. Но поверьте, окажись пьеса у другого режиссёра, ничего бы не изменилось, соблазн поставить нечто невероятное настолько велик, что с ним никому не справиться. Это проклятье всех творческих людей – они безумно хотят оставить свой след в истории. А пьеса о Роберте оставит ещё какой след.
– Ещё я хотел спросить… – начал он, зная, что подобные люди, столь увлечённые своим делом, требуют особого подхода. Их можно расположить к себе, если только правильно подбирать слова. И Павел надеялся, что его вопрос не покажется странным. – На лекции вы упомянули, что бывали в замке. Я тоже там был и не понаслышке знаю, какие там лабиринты. Как же вам удалось оттуда выбраться?
– Знаете, я много лет пытался получить приглашение в эту обитель. Одно из немногих мест, где можно воочию увидеть творчество Роберта. Я удивлён, что вы были там, про этот замок ходят нелестные байки. Местные боятся его до чёртиков, кто-то даже говорит, что там живёт сам дьявол. Но я никогда не верил в дьявола, а в Роберта – всегда. Мне очень нужно было туда попасть, и однажды мне это удалось. Я получил официальное приглашение, кажется, перед этим я отправил им около сотни писем. За мной приехала машина и отвезла прямо к замку. Мне провели экскурсию, к слову, впечатляющую. Всё на высшем уровне. Там я узнал о Роберте много нового, и мне вообще не хотелось покидать это место, казалось, там за каждым углом скрыта какая-то тайна, какой-то секрет. Но время было ограничено, один из сектантов сказал, что если я задержусь, то останусь в замке навсегда. – Профессор громко рассмеялся. – Скоро у меня выйдет книга, в ней будет всё, что я знаю о Роберте, и, если вас интересует эта личность, настоятельно рекомендую её приобрести, – с гордостью в голосе заявил Франциск. – После экскурсии меня точно так же отвезли, высадив у обсерватории. Никто не пытался там меня убить, и никакого дьявола я не видел. В общем-то, это всё.
– Спасибо, профессор. Может быть, вы знаете что-то об одном проклятии… – осторожно произнёс Павел.
– Простите, я уже очень спешу! Приходите на мою следующую лекцию, узнаете о трости, что превращает вещи в золото, – перебил его Морец и, взяв папку, покинул аудиторию.
Павел остался один, голова всё ещё раскалывалась. Он узнал не слишком много, но это было хоть что-то, правда, как это им поможет, он понятия не имел.
Богдан припарковал арендованный Nissan неподалёку от здания театра, чтобы дождаться, когда закончится репетиция.
Всё-таки им улыбнулась удача. Пристальное внимание со стороны неуёмных журналистов и репортёров, что не утихало почти две недели вокруг персоны Адольфа Брауна, стало понемногу спадать. И если совсем недавно к нему было не подобраться, а уж про слежку не могло быть и речи, то теперь им представилась возможность наконец-то понять, какую роль играет актёр. Жертва он или злодей?
Естественно, Катя вызвалась заняться этим делом, и Павел, который в последние дни был слишком осторожен, отправил с ней Богдана. При этом он привёл как минимум два довода: рулить одной рукой крайне неудобно, хотя Катя уже привыкла, но спорить не стала, да и вдвоём им будет всяко веселее, а ему спокойнее.
Катя решила, что нужно начать с театра. Так было проще выследить Брауна, когда он выйдет из здания. Только то, что казалось простым, на деле было до крайности скучным. Они стояли с трёх часов дня, и из главного входа за это время вышло всего несколько человек, среди которых, конечно же, не было Брауна. И если в первые часы захлёстывало какое-то будоражащее чувство, то, когда время приблизилось к восьми вечера, энтузиазм начал стихать не только у Кати, но и у Богдана, который уплетал уже второй хот-дог.
– Что, если мы просто его упустили? – Катя скорее задавала вопрос самой себе, чем Богдану. Вдруг он просто воспользовался другим выходом, а они его даже не заметили.
– Оу… – Кусочек сосиски ловко выскользнул из булочки, когда Богдан надкусил, и шмякнулся прямо на джинсы, но он не обратил на это внимания, его взгляд был прикован к одной точке. – Смотри. Кажется, он.
– Точно он, – кивнула Катя, глядя на мужчину, вышедшего из театра.
Внешне он выглядел слегка усталым. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, поверх водолазки под горло то ли пиджак, то ли куртка, не разобрать, на бёдрах болтаются потёртые джинсы, а на ногах массивные ботинки на высокой шнуровке. Он остановился, оглянулся по сторонам, а буквально через секунду подъехало такси. Адольф нырнул внутрь, и автомобиль, развернувшись, уехал. Следом за ним двинулся Nissan.
Дорога не заняла много времени, но, когда такси остановилось напротив бара с неоновой вывеской «Очень мёртвая лошадь», солнце уже зашло, а на город легли пурпурные и серые тени.
Адольф вышел из автомобиля и тут же скрылся за дверями бара, а Богдан, припарковав Nissan поблизости, заглушил мотор. Остановился в том месте, где не было ни одного фонаря. Лишь темнота, но именно такой укромный угол им и требовался. Оставаться незамеченными, но при этом всё видеть и слышать, если понадобится.
– Мы пойдём? – спросил он с каким-то волнением.
– Нет. Останемся в машине.
Она открыла бардачок. Оттуда на неё смотрели солнцезащитные очки. Катя не знала, зачем купила их на днях, просто рука сама потянулась. И она, поддавшись этому импульсу, оплатила их на кассе. К тому же молодая продавщица-немка перед этим сказала, что очки ей очень идут и придают схожесть с рок-звездой. Наверно, поэтому Катя их и взяла.
– Как же мы тогда проследим за ним? – спросил Богдан. В его голосе звучало какое-то облегчение, будто идея остаться в автомобиле грела его душу сильнее, чем желание покинуть насиженное место.
– Нам для этого необязательно заходить внутрь. Он выйдет снова, и, когда поедет домой, мы выясним, где он живёт. А так мы рискуем столкнуться с ним лоб в лоб. И это…
– Может привести к необратимым последствиям, – закончил он. – Я понимаю, о чём ты. И я согласен.
Не успел Богдан договорить, как зазвонил телефон Кати. Не глядя на экран, она сбросила вызов. Это снова была мать. В последние дни звонки участились, а ей не хотелось отвечать. Она просто отправила смс, что с ней всё в порядке. Только, видимо, материнское сердце чувствовало, что дочь недоговаривает, и она желала убедиться, услышать родной голос.
– Почему ты не отвечаешь? – вдруг спросил Богдан, когда звонок снова раздался, а Катя лишь смахнула вызов и убрала телефон в карман.
– У меня довольно сложные отношения с родителями, – призналась она, хотя дело было не только в этом. – Они не принимают меня такой, какая я есть. Особенно батя, а мама просто делает вид, что это всего лишь гормоны и скоро пройдёт. По крайней мере, себя она убедила в этом. Жаль, что меня – нет.
– Ты же хороший врач, и умная, и…
– Лесбиянка.
– Да нет же, я имел в виду, что ты хороший человек.
– Может, ты и прав, только для моих родителей этого недостаточно. Поэтому я и поступила на медицинский. Хотела доказать отцу, что неважно, с кем я сплю и как провожу время. Он будет гордиться мной и говорить всем знакомым, что его дочь стала врачом. Только ничего не изменилось. Хотя, знаешь, сейчас меня это совсем не волнует.
Она солгала. На самом деле в Гомеле она редко виделась с мамой, отец вообще до сих пор не разговаривал с ней, едва ли не отказался от неё. Будто у него никогда и не было дочери. А с братом вовсе сложились потребительские отношения. Точнее, у него с ней. Главное, чтоб она могла одолжить ему денег или пустить переночевать, остальное его не волновало. Только вот Катя чувствовала, что скучает по родным, оказавшись вдали от дома. Но она не хотела себе в этом признаваться, как и в том, что мечтает, чтобы отец гордился ей. Хотя, наверное, сейчас уже было бессмысленно надеяться на это. Карьера врача ей уже не светит.
– Не скажу, что я понимаю твою ситуацию, но, может, родители тебя до конца и не приняли, зато, по крайней мере, они живы. Подумай об этом. Когда-нибудь кого-то из вас не станет, и ваши разногласия покажутся такой мелочью. Я не хочу сказать, что ты умрёшь, – поспешил добавить Богдан, – просто сама понимаешь, в каком мы положении. Ты будешь жалеть, что так и не поговорила с мамой.
Наверное, он был прав, но обдумать сказанное она так и не успела. Послышался шум, а потом и женский крик, который привлёк их внимание.
Из бара выбежала девушка. Худая, волосы растрёпаны, подол платья разорван, а каблуки настолько высокие, что удивительно, как она не свалилась, когда её за руку схватил выскочивший за ней мужчина.
– Отстань от меня!
Блондин в тёмных джинсах, белой футболке и небрежно расстёгнутой косухе, похожий на байкера, дёрнул её на себя и прижал к стене. Она оттолкнула его, и тут же послышался звук шлепка. Потом её вскрик. Широкоплечий здоровяк снова прижал девушку, только на сей раз она почти перестала сопротивляться. И лишь жалобное хныканье доносилось из того угла, где блондин зажал её, не чувствуя препятствий.
Из их укромного места был хороший обзор. Они всё видели и понимали, что картина, развернувшаяся перед ними, закончится для девушки плохо.
– Мы должны ей помочь. Что-то сделать, – первым не выдержал Богдан.
– Совсем с ума сошёл? – Катя перехватила его руку прежде, чем он успел посигналить. – Думай, что делаешь! Нас это не касается, наше дело – следить за Брауном.
– Отпусти, – грубо сказал Богдан, и она даже в темноте заметила, как изменился его взгляд. Стал холодным и неприветливым. Таким Катя его ещё не видела.
Её пальцы инстинктивно разжались, как зубы собаки, которой сказали «фу».
– Отвали от неё, приятель. Разве не видишь, дама не хочет быть с тобой.
Из бара вышел Браун.
– Иди куда шёл! – прорычал байкер.
– Нет, ты не понял. – Адольф схватил парня за предплечье. – Я сказал, оставь её в покое.
Он дёрнулся и, развернувшись, отпустил девушку. Она тут же бросилась бежать, даже не оглядываясь.
– А ты, смотрю, слишком борзый. Давно по роже не получал? – злобно спросил байкер. – Так я тебе сейчас устрою это, козлина!
Мужчина замахнулся кулаком, но Адольф быстро увернулся. Браун выхватил нож и полоснул его по руке. Байкер взревел, но тут же замер. Его рука засветилась.
– Что за…
Катя не успела охнуть, лишь вжалась в сиденье, как на их глазах развернулась крайне странная картина. Браун вплотную подошёл к блондину и вонзил лезвие тому прямо в живот. Байкер закричал. Когда Адольф вынул лезвие, забрезжил белый свет.
– Я же сказал!
Ещё один удар. Свет стал ярче.
– Отвали от неё!
Вынул и снова вонзил.
– Тупая ты свинья!
Браун прокрутил нож и мельком глянул в сторону припаркованного матово-чёрного мотоцикла.
– Всегда мечтал научиться гонять на, мать его, «Харлее»! – дерзко сказал Адольф, а потом резко потянул на себя нож.
Яркий свет, словно ударной волной, охватил пространство, заставляя на секунду зажмуриться Катю с Богданом. А потом снова стало темно. Лишь мигала неоновая вывеска и горели тускло фонари.
Блондин исчез, как будто его никогда и не было. Адольф Браун спрятал нож и пошёл дальше как ни в чём не бывало. Он остановился рядом с мотоциклом и так легко оседлал его, будто проделывал это всю жизнь. Завёл мотор и, убрав подножку, сорвался с места, оставляя за собой клубы дыма.
Когда рёв мотоцикла затих, Катя посмотрела на Богдана. Он выглядел не менее ошарашенным и напуганным, чем она.
– Что это было? – спросила она, ощущая, как внутри её трясёт.
– Не знаю и знать не хочу. Нужно валить отсюда.
Они сидели на кухне. Ещё один день, ещё одно утро. Тарелки с дымящейся яичницей и поджаренным хлебом стояли на столе. На дне двух кружек растворимый кофе, в одной пакетик зелёного чая.
Как только чайник закипел, Богдан поднялся и разлил кипяток по кружкам.
С тех пор как они приехали в Берлин, он взял на себя обязанность готовить завтраки. Обедали же они в столовой недалеко от дома, где каждый день посетителям предлагали одно вегетарианское блюдо, что было удобно для Кати.
– Завтра я снова собираюсь поговорить с Эмилией, но что-то мне подсказывает, что придётся воспользоваться планом «Б», – начал Павел. Сегодня он выглядел так же неважно, как и все предыдущие дни. Аппетит оставлял желать лучшего. Время не щадило его, и это стало слишком бросаться в глаза. Его рука затряслась, когда он взял вилку, поэтому он тут же положил её на место.
– И что у нас за план? Напомни, – жадно уплетая завтрак, спросил Богдан.
– Ничего сложного. В случае, если она откажется, нам, точнее тебе, нужно схватить её и запихнуть в машину.
Богдан поперхнулся и закашлялся.
– Прости, что мне нужно сделать?
– Павел хотел сказать: занести в машину, – ловко вклинилась Катя. – Мы как раз обсуждали это, пока ты делал завтрак. Ты вырубишь её и…
– Не-не, подождите! – запротестовал он. – Я не собираюсь никого вырубать. Я что, варвар какой-то? Должен же быть гуманный способ.
– Всё-то тебе не то, – угрюмо проворчал Павел так, как умеют только самые настоящие старики. Теперь даже его голос стал негромким, слегка скрипучим и подходил внешности.
– Не волнуйся, это и будет гуманный способ, насколько это вообще возможно. Я тебе расскажу как, – улыбаясь, поспешила развеять все его сомнения Катя.
– Я весь во внимании.
– Сначала еда, потом дела, – заметила она, макая хлеб в желток.
– Хорошо, а кто поведёт машину?
– Туда ты, обратно Катя. Придётся всё сделать максимально быстро. Нам не нужно лишнее внимание, – очень медленно проговорил Павел. Чашка дрожала в его исхудавших, пожелтевших руках, и, пока он подносил её ко рту, кофе так и норовил выпрыгнуть, как лягушонок из пруда.
– Да ты шутишь? Как она поведёт с одной рукой, это же самоубийство! – не унимался Богдан.
– Эй, вообще-то, я вожу с шестнадцати лет. Это во-первых. Во-вторых, это проще, чем сделать бутерброд.
– Ну не скажи.
– Сомневаешься? – Она изогнула одну бровь. – Ты сам попробуй.
– И попробую.
– Как дети малые, – со вздохом пробормотал Павел.
Богдан подошёл к холодильнику и вытащил всё необходимое. Положил на стол пачку кетчупа, колбасу и сыр, на разделочную доску – батон. Он завёл одну руку за спину, в другую взял нож. Это не казалось сложным, только вот Богдан забыл о главном. Когда ты каждый день на автомате что-то делаешь, то не обращаешь внимания на мелочи. Не задумываешься, что где-то две руки не просто облегчают процесс, а работают как слаженная команда. Стоило ножу соприкоснуться с корочкой батона, как доска заскользила по столу, словно фигуристка на льду. Он инстинктивно схватился второй рукой, чтобы придержать её, и тут же отдёрнул. Предпринял ещё одну попытку. С тем же результатом – батон никак не хотел резаться. Экспериментировать с другими продуктами Богдан даже не стал пробовать.
– Да ну его нафиг, теперь только нарезанные продукты буду покупать, – сокрушался он.
– Быстро же ты сдался, – усмехнулась Катя. Богдан развернулся и увидел её довольное лицо.
Если бы у неё было две руки, она бы обязательно сейчас их сложила на груди. А так только в глазах читалось: «Я же тебе говорила».
Она поднялась и, поставив тарелку в раковину, сказала:
– Ну что, идём, Богдан?
– Конечно, только сейчас посуду помою.
Когда Богдан вернулся в зал, Павел развалился в кресле, ему даже показалось, что тот задремал. Вздохи Павла были редкими и тяжёлыми.
– Пойдём ко мне в комнату. Пусть отдыхает, – очень тихо позвала Катя.
Они зашли в одну из спален, светлую, с небольшой кроватью, застеленной бежевым пледом. У подголовника кучей лежали маленькие декоративные подушечки. Здесь было по-своему уютно, даже как-то спокойно. Наверное, поэтому Катя и выбрала эту комнату. А Богдан, как и всегда, довольствовался диваном в зале. Уже привык и не жаловался.
– Всё очень просто. – Она подошла к нему настолько близко, что он ощутил тонкий аромат фиалковых духов. Катя была выше него, но вблизи её глаза казались огромными, серо-голубыми, словно дымка. – В области шеи находится сонная артерия. Нужно лишь надавить на неё. Дай мне свою руку, я покажу, где она находится.
Он протянул ей руку, и Катя положила её на свою шею.
– Чувствуешь? – очень тихо спросила она.
– Да.
Богдан ощутил под своими пальцами лёгкую пульсацию.
– Теперь тебе нужно сдавить эти самые места. Буквально тридцать секунд, а потом отпустить. Не больше. Не хочу пока умирать. Да ты сам почувствуешь, когда нужно остановиться. Только, пожалуйста, поймай меня, когда я начну терять сознание. И ещё учитывай, что, возможно, она будет вырываться, поэтому это будет сложнее, чем сейчас. Но сейчас лишь тренировка.
– Не боишься, что я передавлю? – спросил Богдан полушёпотом и почувствовал, как она сглотнула. Странное чувство. Его рука на её горле. Он может сделать с ней что угодно. Такие странные мысли приходят в голову. Почему-то вспомнилась Аня, наверное, потому что точно так же пульсировала её артерия на шее. Он так сильно сжимал её горло, пытаясь остановить кровь. Вспомнился Ян, из-за которого погибла Софья; Богдан бы с радостью придушил его сейчас.
– Я доверяю тебе, – было её ответом. Она смотрела прямо в его глаза, почти не моргая.
Он сдавил её горло без предупреждения. Неотрывно смотрел на неё. Отсчитывал каждую секунду. Каждую пульсацию, что билась о его пальцы. Потребовалось буквально пятнадцать секунд, чтобы глаза закатились, а ноги подкосились, и Катя стала падать. Богдан едва успел подхватить её, укладывая на паркет. Надеялся, что она не ушиблась. Потом поднял её на руки – она оказалась достаточно тяжёлой – и уложил на кровать.
Он какое-то время посидел рядом. Через пару минут отправился на кухню выпить воды, по пути успел бросить взгляд на Павла – тот всё ещё дремал. Вернувшись, Богдан увидел, что Катя уже очнулась. Только вид у неё был растерянный.
– Ну и как оно? – поинтересовался Богдан, присаживаясь на край постели.
– Повторять не хочется. Ты всё понял?
– Да.