20 апреля 2018 год

Дни тянулись за днями, и так почти незаметно пролетела неделя с того дня, как Богдану приснился последний кошмар. С тех пор как он стал принимать «волшебные» синие пилюли – он называл их волшебными, потому что они умиротворяли его разум, подобно волнам, что укачивают лодку на воде, – сон его стал чрезвычайно спокойным. Одна таблетка, растворяющаяся под языком, не только забирала с собой кошмары, но и приносила спокойствие, которого Богдан уже давно не испытывал.

За это время он свыкся с правилами и с местом, в которое по воле случая закинула его жизнь. Ему даже нравился такой неторопливый, но чёткий распорядок. В доме было два этажа. На первом располагалась небольшая кухня, где Людмила – женщина тридцати с лишним лет – отвечала за меню и вместе с Яном составляла режим дежурств. Богдан даже думал, что, возможно, Людмила приходилась Яну дочерью, но наверняка не знал, а спрашивать считал невежливым.

Справа от кухни находился основной зал с массивным обшарпанным диваном без одного подлокотника и несколькими креслами, разделёнными в самом конце перегородкой с квадратным проходом, ведущим в столовую, где стояли до безобразия топорные столы на четверых человек каждый. Здесь обычно завтракали, обедали и ужинали обитатели дома. Если вдруг кому-то недоставало места, можно было поесть на кухне, где стоял обычный обеденный стол, который в первые дни облюбовал Богдан, чувствуя себя не в своей тарелке в компании незнакомых людей.

На втором этаже располагалась ванная комната и три спальни: хозяйская, где отдыхал Ян, и две для постояльцев, похожие друг на друга, как братья-близнецы. У стен, выкрашенных в тошнотворный зелёный цвет, стояли двухъярусные кровати, а на окнах висел длинный тюль в тон. Первую ночь Богдан провёл в зале на первом этаже, но на следующий день Ян привёз ещё одну двухъярусную кровать, и ему пришлось перебраться к другим жильцам. Первое время он сторонился разговоров, да и, по правде говоря, в этом месте люди неохотно общались друг с другом. У каждого за спиной скрывалось кошмарное прошлое, но никому, кроме Яна, не было известно всей правды. И Богдан считал, что так лучше для всех, ведь и без этого каждый понимал, почему оказался здесь. Своих соседей по комнате он знал лишь по именам, и этого было достаточно. Остальное пусть останется при них.

Такой позиции он придерживался все эти дни и даже во время дежурств старался по возможности меньше говорить, больше делать. Но всё изменилось сегодняшним утром после завтрака, когда все собрались в зале на очередном тренинге. Богдан и ещё несколько человек, которым не досталось места, уселись на ворсистый, давно потерявший яркость рыжий ковёр напротив большого телевизора. Он уже привык смотреть что-то скучное, вызывающее желание встать и покинуть зал, но каждый раз заставлял себя пялиться в экран до конца. Потому что верил, а может быть, просто хотел верить, что, придерживаясь простых правил, сумеет вернуться к обычной жизни. И этот раз не стал исключением. Первые полчаса серии – вот уже третий день они смотрели какой-то российский сериал – Богдан не изменял себе. Но потом что-то – он и сам не понял что – заставило его повернуть голову в сторону двери, и сердце замерло. Всего на секунду, будто застигнутое врасплох, и тут же заколотилось с новой силой. От тревоги или от радости – не разобрать.

На ковре, подобрав одну ногу под себя, а другую – согнув в колене, сидела Аня. Её светлые волосы, собранные в высокий хвост, открывали бледное, но с лёгким румянцем лицо. В ушах серьги-кольца, на шее золотой кулончик. Поверх простой хлопковой майки тёплый и мягкий на вид кардиган крупной вязки. На ногах бежевые домашние брюки. Она выглядела такой расслабленной и родной, что на минуту, поддаваясь наваждению, Богдан подумал, что ничего с ней не случилось. Что он просто уснул и увидел длинный кошмар, а теперь наконец-то проснулся. Только осознание, что он загоняет себя в ловушку, пришло быстрее, чем того желал Богдан. Аня повернула голову в его сторону, словно почувствовав на себе взгляд, и её губы расплылись в улыбке. Тёплой и приветливой. Ещё немного, и она бы подняла и помахала рукой, но до этого не дошло, потому что Богдан быстро отвернулся и уставился в экран. Он надеялся, что наваждение пройдёт к концу серии. Что Аня просто ему привиделась, что это не проделки Роберта. Потому что, если это так, значит, Богдан где-то оступился. Иначе почему она ему улыбнулась? Был ли в этом какой-то смысл? А главное, должен ли он сказать об этом Яну?

Он хотел снова посмотреть в её сторону и в то же время боялся увидеть, что Аня всё ещё там, по-прежнему ему улыбается. Поэтому ничего не делал. А когда серия закончилась, Богдан не поднялся, как делал прежде, а подождал, пока зал опустеет. В случае, если Аня заговорит с ним, он не будет выглядеть психом, если спросит, зачем она пришла. Потому что никто не услышит.

Как только разговоры и шорохи стихли, Богдан повернулся, но там никого не было. И у него вырвался выдох облегчения. Ему просто привиделось. Хотя у него никогда раньше не было таких отчётливых видений. И всё же он расслабился, поднялся с пола и, стряхнув с плеч невидимые путы напряжения, направился в общую комнату. Хотел взять чёрную короткую куртку и прогуляться до обеда, подышать, подумать. В общем, проветрить голову. Но не смог. Потому что стоило ему открыть двери, как он снова увидел её, сидящую на его постели. Будто Аня целенаправленно поджидала, хотела напомнить о себе и о том, что ничего ещё не закончилось. Его рука дрогнула, но Богдан закрыл дверь, чувствуя, как сердце в груди заколотилось, а ладони вспотели, и, развернувшись, бросился по ступеням вниз, не оглядываясь.

Что бы она ни хотела ему сказать – а иначе зачем бы Ане его преследовать? – он не должен к ней подходить. Ведь это снова втянет его в игру. Игру, которая ломает и калечит, а он только научился жить без оглядки на прошлое. Оставил воспоминания, как костыли, на которые раньше опирался, и задышал полной грудью.

«Где же ты раньше была?» – крутился в голове вопрос, когда он вернулся в зал и упал в кресло, тяжело дыша.

«Когда ночами, закрывая глаза, я видел твоё лицо. Почему ты не приходила тогда? И зачем пришла сейчас? Я тебя не звал…»

– Так что уходи, – прошептал Богдан очень тихо, надеясь, что она его услышит и оставит в покое. Больше не в его силах было ей помочь. Теперь он сам по себе, а у неё остался ещё Павел. Если только остался. Может, поэтому она и вернулась?

– Ты Богдан?

Он едва не вскрикнул, когда увидел, что Аня вошла в зал, но сдержался и просто вжался в спинку кресла, не сводя с неё настороженного взгляда. По телу прокатилась волна мелкой дрожи.

– Я тебя напугала? – Она смотрела на него с любопытством.

Он отрицательно замотал головой, встревоженный и не понимающий, что делать в подобной ситуации: встать и обнять её, ведь она с ним заговорила, или продолжать сидеть.

– Ян сказал, что ты здесь, я хотела…

– Аня. – Он прервал её и поднялся с кресла.

– Я не Аня. Меня зовут Софья, но можешь называть меня Софой. А ты Богдан, верно?

Он кивнул, и только потом до него дошли её слова.

– Повтори ещё раз: как тебя зовут?

– Какой ты забавный. – Она усмехнулась по-доброму и подошла ближе. – Софья, но можно просто Софа.

– Знаешь, ты так похожа на мою подругу. Просто копия. Я когда смотрю на тебя, у меня мурашки по телу.

Богдан не лукавил. Смотрел на эти пронзительно серые глаза, на алые, как лепестки мака, губы, на вздёрнутый тонкий нос и хотел дотронуться, ощутить тепло её кожи.

– Вот почему ты выглядишь таким ошарашенным? А я уж думала, что со мной что-то не так.

– Слишком заметно?

– Ага. Расскажешь мне о ней?

Софья тоже не сводила с него взгляда. Рассматривала внимательно его лицо безо всякого стеснения, словно изучала.

– Она умерла. Из-за Роберта.

Он впервые за долгое время произнёс вслух это имя, и в груди царапнуло. Слишком много болезненных воспоминаний было связано с ним.

– Уф-ф-ф. Значит, у тебя мурашки по телу не от того, что я похожа на неё, а от того, что, смотря на меня, ты видишь мёртвую девушку. Знаешь, это звучит до чёртиков крипово.

– Могу представить. Но ты – это ты, верно?

Он не столько спрашивал её, сколько пытался убедить самого себя, что девушка перед ним из плоти и крови, настоящая, как он, это место и все люди вокруг. И то, что она так похожа на Аню внешне, – всего лишь совпадение.

– Да, с этим не поспоришь, – сказала она и закусила губу. – Я, вообще-то, тебя искала для другого. В комнате осталась последняя двухъярусная кровать, и она твоя. А я чувствую себя некомфортно наверху, поэтому не мог бы ты мне уступить свою кровать, а сам перебраться на второй ярус?

– Мог бы, – сразу, даже не думая, ответил Богдан.

– Прям камень с души. Я боялась, ты заартачишься.

– Почему?

– Видишь ли, люди не любят, когда вмешиваются в их привычную жизнь. А ты, наверное, уже привык спать внизу.

– Это не нарушит мою привычную жизнь. – Богдан улыбнулся краешком губ, понимая с каждой минутой отчётливее, что она, сама того не зная, пошатнула его мир, как шквалистый ветер.

* * *

Софья оказалась не такой, как Аня; он понял это не сразу, но стоило им немного поговорить – и это стало очевидно. Голос её был чуть звонче, глаза лучились озорством, как будто она единственная, кого не коснулась рука Роберта. И пахло от неё иначе. Летней пыльной, нагретой на солнце полынью, сигаретным дымом и чем-то сладковатым, едва уловимым. И ему нравился этот запах, было в нём что-то знакомое и незнакомое одновременно.

Софья не была открытой книгой, но и девушкой-загадкой он бы её не назвал. После того как Богдан перетащил своё постельное на верхний ярус, она немного рассказала о себе, но так ненавязчиво и между делом, что её нельзя было обвинить в излишней болтливости. Росла Софья с бабушкой в Пскове. Матери почти не видела, та не участвовала ни в её воспитании, ни в её жизни. Софа же не считала, что это плохо на ней отразилось, – наоборот, дало больше свободы. И творческой в том числе. Она фотографировала всё, что видела, но в своей особой манере. Это было заметно по фотографиям, которые она выставляла на фотостоках и теперь с радостью показывала Богдану. Для себя он отметил, что Софья умела запечатлеть не просто момент, а состояние в целом. Смотрела через объектив глубже и видела не просто картинку, а саму жизнь. Она призналась, что особенно любит снимать людей и с удовольствием сделала бы его портрет, если бы не выбросила фотоаппарат в Неву. На этом моменте она усмехнулась, а Богдан улыбнулся, но спрашивать о причине такого поступка не спешил. Если захочет – расскажет позже.

Так она стала первым человеком, с которым он начал общаться в пансионе.

В понедельник днём, спустя несколько дней после знакомства, их поставили вместе дежурить по кухне. Богдан стоял у раковины и, ловко орудуя ножом, снимал кожуру с картошки, а очищенную клал в большую миску. Время от времени он поглядывал на Софью, которая закончила тереть морковь и принялась нарезать лук. От плиты исходил жар, и Людмила открыла окно, впуская в кухню свежий воздух. Помешала бурлящий в кастрюле бульон, схватила полотенце и, добавив: «Я на минуточку», – ушла, оставив их наедине.

– Знаешь, Богдан, иногда мне кажется, что в нашей жизни всё не случайно, – начала Софья, положив нож на разделочную доску. Её глаза немного слезились от лука.

– М-м-м… – Он перевёл взгляд на неё, продолжая чистить картофель. – Что ты имеешь в виду?

Она подошла к нему со спины, прижалась так, что Богдан почувствовал её дыхание, и быстро просунула руки, едва касаясь его футболки. Он успел подумать, что она вот-вот его обнимет, но Софья всего лишь сполоснула руки под тонкой струйкой воды и отёрла лицо. А потом очень тихо сказала:

– То, что я похожа на твою подругу. Это ведь не случайно? Я уверена, что нет. И это мне не даёт покоя с тех пор, как ты об этом сказал.

Софья отстранилась от него и вернулась к своему рабочему месту, схватив картошку и нож в тот момент, когда в кухню вернулась Людмила. А Богдан как ни в чём не бывало продолжал чистить, хотя внутри у него всё трепетало. После её щекочущего шею дыхания его до сих пор не отпускали приятные мурашки. Играла она или дразнила – кто её знает, но сделала Софья это так, словно для неё это обычное дело.

– Софочка, – обратилась к ней Людмила, – мне нужно принять продукты, которые привёз Ян с базы, поэтому у меня к тебе ответственное задание. Когда дорежешь картошку, сделай поджарку. Думаю, ты с этим справишься. А ты, Богдан, уже не в первый раз дежуришь по кухне, поэтому поможешь Софочке. Договорились?

– Конечно, – только и сказал Богдан.

– Можете не беспокоиться, – обернулась Софья и растянула губы в улыбке.

– Вот и славно.

– Я ещё ни одной кухни не спалила. Надеюсь, ваша не будет первой, – добавила она, когда Людмила уже ушла.

– А если бы она услышала?

– Но не услышала же.

Софья выглядела довольной.

– Кажется, ты так и не ответил на мой вопрос.

– Какой?

Богдан уже и забыл, о чём они говорили.

– Насчёт твоей подруги. Я же вижу, как ты на меня смотришь.

– И как же я смотрю на тебя? – спросил с интересом Богдан и, закончив с картошкой, принялся помогать Софе.

– Так, словно я – это она.

– Это совсем не так, – возмутился он, но несерьёзно. – Ты совсем на неё не похожа.

– Ты же сам сказал, что я копия. А сейчас говоришь, что совсем не похожа. Ты что, меня развёл? Если так, то ты просто псих!

– Да нет же. Вы похожи внешне, но во всём остальном ты другая. А мне бы хотелось узнать тебя настоящую. Узнать о тебе больше. Поэтому я так смотрю на тебя.

Богдан действительно хотел понять Софью, было в ней что-то притягательное. И всё же она была права, когда сказала, что он смотрит на неё как на Аню. Разве могло быть иначе? Прошло слишком мало времени, чтобы он мог привыкнуть.

– Ладно, так и быть, ты меня убедил, – согласилась она, но по глазам было видно, что если Софа и поверила ему, то не до конца.

Морковь и лук отправились на сковородку, картошка – в кастрюлю.

И на какое-то время в кухне воцарилось молчание. Софья перемешивала овощи, скребла лопаткой по дну, но на её губах блуждала таинственная улыбка.

«Эта девушка себе на уме», – подумал Богдан, наблюдая за ней со стороны. Сегодня её волосы были собраны в слабый небрежный пучок, который, если она тряхнёт головой, рассыплется светлыми прядями по плечам и спине.

– Я тебе нравлюсь? – неожиданно развернувшись с лопаткой в руках, спросила Софа и, поймав на себе его пристальный взгляд, довольно заулыбалась. – Стоит мне отвернуться, и ты снова смотришь на меня этим взглядом «нет, что ты, я не смотрю на тебя, как на мою мёртвую подругу, я смотрю на тебя потому, что хочу узнать тебя настоящую». – Она изобразила пальцами кавычки. – Боже, Богдан, у тебя на лице всё написано.

– Ну, раз ты читаешь по моему лицу, наверное, мне можно не отвечать на твой вопрос. – Она с ним заигрывала, или ему показалось, но Богдан решил подыграть.

Конечно же, Софья ему нравилась, только сам он не мог разобраться, в чём причина. В том, что она похожа на Аню, или в том, что с ней легко и просто. А может быть, и то и другое.

– Ладно, ладно, ноль – один в твою пользу. – Она усмехнулась и развернулась, чтобы закинуть готовые овощи в кастрюлю.

После окончания дежурства они пообедали в общей столовой с другими постояльцами, хотя Богдан с радостью остался бы на кухне, но Софа настояла, а он слишком легко поддался её уговорам. Эта девушка – ураган, понимала ли она, какой шорох наводила в его жизни? Что-то ему подсказывало, что да, в полной мере. Про таких людей говорят: они любят играть с огнём. Это относилось и к Софе. И если бы однажды она между делом не упомянула про мраморную статую Роберта, которая стояла в подвале её отца, Богдан бы подумал, что Софья – просто плод его воображения. Такое вполне могло быть, учитывая всё происходящее в его жизни, а ещё эти синие таблетки. Успокоительное это, наркотики или антидепрессанты – неизвестно, работают – и ладно.

В тот же вечер они засиделись допоздна на кухне, болтая за второй или третьей кружкой чая. Богдан уже не следил за временем, потому что Софья оказалась интересной рассказчицей. Говорила про случившееся так легко и расслабленно, словно пересказывала не свою, а чужую жизнь.

– Если бабушка меня и любила, то точно не больше, чем мать. Иначе почему оставила ей квартиру? Я, конечно, не жалуюсь, тем более что мать спустя год так и не появилась. А я, признаться, была уверена, что она, как только узнает про наследство, сразу примчится – не за мной, конечно, а за деньгами. Мать та ещё шкура была, чёрт знает, где её таскало, но видела я её за всё время, может, пять-шесть раз или меньше. Приезжала, жаловалась на свою тяжёлую жизнь, а бабушка её накормит, напоит, деньги последние отдаст, а потом ходит по соседям – занимает. В детстве я этого не понимала, но стала постарше, лет четырнадцать мне было, когда она последний раз приехала к нам, всё сразу стало ясно. От неё разило какими-то духами, куревом. Тряпьё брендовое, это я по ярлычкам поняла. Поругалась с очередным хахалем, вот и вернулась к матери, опять запела старую песню. Я стояла за стеной, всё слышала. Как вспомню – аж тошно. Потому что меня она никогда не замечала. Вот я и стащила в тот вечер из её сумки пачку сигарет. Думала, может, хоть тогда заметит. Да что там, наутро она умчалась в свою тяжёлую жизнь, и больше мы её не видели. А я, как это ни грустно, пристрастилась. Я, по сути, и фотографировать-то стала, чтобы наскрести деньги на пачку Vogue. Вот так вот, даже не подозревая, мать повлияла на моё будущее. А там ниточка за ниточкой, и клубок событий привёл меня сюда. Вот поэтому говорю, что всё в нашей жизни не случайно.

– Интересная история, конечно, – отставляя в сторону остывший чай, сказал Богдан, – Странно такое говорить, но я даже рад, что ты сейчас здесь, несмотря на всё, что тебе пришлось пережить.

– Не больше, чем тебе, верно?

Он кивнул. И задумался, как бы сложилась его жизнь, если бы череда обстоятельств не привела его в это же место. Он бы никогда не встретил Софью и Аню, наверное, тоже. Жил бы с отцом, который постоянно его избивал, но мама была бы жива. И это главное.

Богдан не заметил, как поддался грусти, что сдавила ему грудь.

– Расскажешь, что случилось? – Видимо, заметив, как изменилось его настроение, она накрыла ладонь Богдана своей. Это было простое прикосновение, но отчего-то ему вдруг стало легче, будто из-за тучки выглянуло солнце.

– Ну, из меня не такой хороший рассказчик. Не уверен, что готов говорить об этом сейчас, – он выдавил кривую улыбку, – тем более я всё ещё не знаю, что привело тебя сюда. Ты не похожа на всех живущих здесь.

– Когда ты так говоришь, я не знаю, что мне и думать.

– Не думай. – Он накрыл её ладонь своей. Глаза Софьи оживились и заблестели. Она тоже положила свою вторую ладонь сверху, как будто в этом жесте был сакральный смысл.

Так они сидели и смотрели друг на друга, наслаждаясь мгновением, которое словно принадлежало им, они не хотели делиться им с другими. Здесь, на этой маленькой кухоньке, Богдан вдруг понял, что счастье заглянуло в его дом, переступило порог и осторожно, шаг за шагом, приближалось. Ведь мог же он после всего снова быть счастливым? Ему хотелось зацепиться за это ощущение, схватить его, как жар-птицу за хвост, даже если обожжётся.

– Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось?

– Чего?

– Поцеловать тебя.

Её глаза смеялись, в них читалось, что Богдан ей тоже нравится и больше скрывать она этого не намерена.

– Так поцелуй.

Он потянулся через стол, а Софья к нему навстречу, и её мягкие губы слились с его, а язычок совершенно бесцеремонно проник в его рот, подарив нежный, чувственный и при этом страстный поцелуй. Софья сама резко его оборвала, отстранившись от Богдана, и, поднявшись со стула, схватила за руку и потащила за собой.

– Что ты делаешь, сумасшедшая? – прошептал Богдан, когда они оказались на кровати в общей комнате, а Софа забралась к нему на колени и, опрокинув его на подушку, нависла сверху.

Вокруг было темно и тихо, все давно спали.

– Целую тебя, глупенький.

Её губы нашли его, рука скользнула под футболку. Сердце Богдана забилось быстрее, а вдоль позвоночника прокатилась сладостная дрожь. Он стянул резинку с её волос, распуская и зарываясь в них. Как же она сейчас чудно пахла, как же умопомрачительно целовалась. Волны эйфории накатывали и накатывали, не давая перевести дух. И он отдавался этим ощущениям полностью.

Через час, когда они смогли оторваться друг от друга, некоторое время лежали в темноте молча. Впитывали тепло, запоминали мгновения. После долгих поцелуев губы горели, но оно того стоило. Богдан не спеша ласково гладил её по волосам и улыбался, чувствуя себя рядом с Софьей живым, настоящим. Спустя несколько минут он понял по её ровному и размеренному дыханию: уснула. Чувствуя, как и его самого накрывает марево сна, осторожно поднялся с кровати, чтобы не разбудить, и забрался к себе на второй ярус. Вытащил из-под подушки синюю таблетку и, закинув её в рот, лёг.

– Пусть сны твои будут спокойными. Если что, я рядом, – прошептал Богдан, а потом перевернулся набок и заснул.

* * *

– Это так ужасно, – прошептала, склонившись к Богдану, Софа, когда они на следующий день сидели в общем зале на ежедневном тренинге. – Давай сбежим. – Последнее слово она произнесла одними губами, но он всё понял.

«Так же нельзя», – качая головой, он посмотрел серьёзно на Софью, а в ответ получил весёлую улыбку, серые глаза блеснули азартом.

– Ты со мной или?..

– С тобой.

Разве он мог поступить иначе? Нет. Рядом с ней забывалось всё и вся.

Они осторожно поднялись с пола и, не создавая лишнего шума, покинули главную комнату. Это было такое странное ощущение. Богдан чувствовал, как он снова начинает жить. Правильно. Хорошо. Её рука тёплая в его ладони, и они как маленькие дети, сбежавшие от надзора воспитателя.

Она не была Аней, хоть и поражала похожестью. Совершенно другой человек, состоящий из уникальных привычек, мыслей и желаний. И поэтому ему хотелось целовать её каждую минуту, секунду. Быть рядом, прижимать к себе крепко и сильно. Зарываться в её волосы, вдыхать запах кожи. Лежать рядом, водить ладонями по её рукам, плечам, спине. Не на виду, а втайне от всех, будто Софья – самый дорогой подарок в его жизни. А может, так оно и было. В комнатах всё время кто-то находился, и поэтому они стали сбегать на середине серии очередного сериала, пока все сидели на тренинге. Проскальзывали в общую комнату и целовались, как в последний раз. Не могли друг от друга оторваться. Богдан чувствовал, что для Софьи это не просто развлечение, что она влюблена в него так же отчаянно, как и он.

Иногда она удивляла его своим непредсказуемым поведением. Но что можно взять с влюблённого человека? Порой его поступки понятны лишь такому же безумцу. Ведь все мы немного сумасшедшие, когда дело касается любви. Особенно если это любовь первая. В этом Софа призналась Богдану, когда среди ночи забралась к нему в постель и прижалась. Почувствовав тепло, он проснулся и, сонно улыбаясь, тихо сказал:

– Ты же говорила, что тебе некомфортно наверху.

– Только не с тобой. Так мне комфортнее, чем в любой другой постели. А знаешь почему?

– Почему? – Он улыбнулся и, отыскав её пальцы, переплёл со своими.

– Потому что ты моя первая настоящая любовь. Я никогда и ни с кем не чувствовала такого единения. Словно наши души на одной волне. Понимаешь?

Кажется, он понимал, а ещё впитывал эти ощущения, когда она была так откровенна.

В следующий раз, когда они снова оказались в комнате вместе, Софа, оторвавшись от его губ, вытащила из шкафа спортивную сумку и вынула из неё фотоаппарат.

– Я так скучала по тебе. – И снова в её глазах вспыхнул огонёк.

– Подожди, ты же сказала, что выбросила его.

– Стой, просто стой. – Закусив губу, она сощурила глаза и навела объектив на Богдана.

Яркая вспышка, вторая. Щелчки затвора показались Богдану оглушающим, как гром средь белого дня. Он чуть не вскрикнул, но удержался.

– Ты просто посмотри! – Софья подбежала к нему, и он увидел фотографию на экране. – Ты вышел тут настоящим, живым; а смотри, как светятся твои глаза. Знаешь, что это? Это счастье. Вот что я хотела запечатлеть.

Богдан глядел на себя и не узнавал. Оказывается, он изменился. Он не помнил, чтобы когда-то в жизни по-настоящему видел в зеркале такое ясное лицо и сияющие карие глаза, как на этой фотографии.

«У неё действительно талант, – пришла первая мысль, а вторая, ехидная и злая, вторила ей: – И он всегда приводит к Роберту».

– Софья, ты же знаешь: никакого творчества! Умоляю, убери подальше эту штуку. Если кто-нибудь узнает, что ты… – выпалил он на одном дыхании, испугавшись за неё.

– Тс-с-с… – Она приложила палец к губам, а потом засунула фотоаппарат на дно сумки, закрывая его вещами, убрала на место и, вернувшись к Богдану, выдохнула в его губы: – Это будет нашим маленьким секретом.

Долгий поцелуй оставил горечь на его губах, но не потому, что Софья недавно курила, – виной тому стал затаившийся на глубине подсознания страх.

После обеда Софа незаметно выскользнула из-за стола. Богдан, какое-то время погруженный в свои мысли, возил по тарелке остатки еды, а потом, словно очнувшись, поглядел по сторонам и, не найдя знакомого лица, встал и направился в сторону коридора, стянул с вешалки куртку, вышел на улицу.

Дождь закончился недавно, но небо, всё ещё подёрнутое облаками, не внушало доверия, казалось, оно вот-вот снова расплачется.

На крыльце под козырьком крыши стояла Софа и курила. На её плечи поверх кардигана было накинуто длинное пальто винно-бордового цвета. Увидев Богдана, она улыбнулась.

– Знаешь, мне так хочется свободы, – она мечтательно закатила глаза и выдохнула струйку дыма вверх, – чтобы не прятаться ото всех, будто мы какие-то преступники. Эти стены осточертели мне до ужаса! Хочу в центр, хочу гулять по Невскому, и пусть дождь, ветер хлещут по лицу – всё равно. Хочу снова фотографировать, создавать и…

– Эй, Софа, говори потише, – шикнул Богдан, хотя уловил её настроение. Дух свободы уже повис сладостным дурманом в воздухе. Пока не пьянил, но уже проник в кровь.

– А ты разве не хочешь так?

Он задумался и вдруг понял, что с тех пор, как началась вся эта история с Робертом, он жил в каком-то напряжении. Ни вздохнуть, ни выдохнуть. Бесконечно сожалел об утраченном, глушил сны-воспоминания алкоголем, забросил в дальний ящик карандаш и бумагу… Не такой жизни он хотел, но завис в ней, как в трясине; и теперь, когда ему протянули руку, ощутил желание схватиться, выбраться.

– Хочу.

– Тогда не будем тянуть. – Она потушила сигарету, всунула одну, вторую руку в рукав и, застегнув пальто, уверенно направилась к калитке.

Её решительность передалась Богдану, и он поспешил догнать Софу, которая уже скрылась за забором.

Она не шутила, когда высказала желание прогуляться по Невскому. Именно туда они направлялись, сидя рядом в вагоне метро спустя полчаса. Богдан прислушивался к звукам несущегося поезда, держал за руку Софью, отстранённо рассматривающую лица людей, и чувствовал, как теплеет на душе. Ему хотелось и дальше мчаться под мерный стук колёс, скрип вагонов и шелест чьих-то утопающих в шуме голосов. Это длилось недолго, потому что Софья была неугомонна; когда она насмотрелась на людей, из кармана пальто появился маленький плеер. Она подключила наушники и один протянула Богдану, а другой вставила себе в ухо. Заиграла знакомая песня, и он с удивлением посмотрел на Софью, не скрывая улыбки. Это был панк-рок, а в ушах звучали слова группы «КняZz»:

Она в ответ довольно растянула губы, а потом, прикрыв глаза и запрокинув голову, полностью отдалась музыке. Богдан, последовав её примеру, сделал так же, и в итоге они проехали свою остановку, но не расстроились – наоборот, даже обрадовались. Потому что ничего не может быть лучше, чем сидеть и слушать любимые песни рядом с человеком, который разделяет твои вкусы, пока поезд уносит вас от всех проблем. Сейчас Богдан готов был проторчать в этом вагоне вечность, лишь бы рядом с ней.

Вскоре поездка их закончилась. Они вышли на конечной остановке и снова пересели, чтобы в итоге оказаться на Невском. Пока они катались, погода успела измениться: снова накрапывал дождик; светлые волосы Софьи, не скрытые шапкой, трепал холодный ветер, а в лицо хлестали капли. Богдан посильнее натянул капюшон, но это слабо спасало – ветер то и дело пытался сорвать его. Они шли быстрым шагом, как люди, которые куда-то торопятся. Прогулка выходила очень странной. Софья стремилась вперёд, крепко держа его за руку, словно вела понятной ей одной дорогой. Так сразу и не скажешь, что она неместная. Ориентировалась так, будто каждый день ходила по этому пути, а может, так оно и было.

А потом, сбавляя шаг, остановилась напротив входной двери кафе, открыла и, увлекая Богдана за собой, вошла в тёплое помещение. Внутри витал приятный запах выпечки и кофе; народу было много, но справа пустовало два столика, к которым и направилась Софа.

Она скинула пальто на стул, прикоснулась ладонями к раскрасневшимся и мокрым щекам, а потом схватила меню, которое принесла официантка, и уселась напротив Богдана.

– Ужас, какая я голодная, ни о чём, кроме еды, думать не могу, – сказала Софья, листая меню. – Фрикасе из курицы с пюре выглядит аппетитно, сюда греческий салат и венские вафли на десерт. А ты что будешь заказывать?

Но Богдан молчал – не знал, как мягко ей намекнуть, что денег у него хватит только на обратную дорогу. Она подняла голову и внимательно посмотрела на него.

– Так что ты будешь заказывать?

– Я не голоден, – сказал Богдан, а про себя подумал, что он горе-парень, который не может даже в кафе девушку сводить. Чувство досады заставило его нахмуриться.

Она не заметила – или очень ловко сделала вид, – что он только что сказал. В этом Богдан ей даже мог позавидовать. Он не умел так легко подстраиваться под обстоятельства и выворачивать их в свою пользу.

– Я всё оплачу, так что не волнуйся. – Богдан хотел ей возразить, но она громко захлопнула меню и вперила в него серьёзный взгляд. – Не обеднею от пары тысяч. Так что просто закажи.

И он заказал, хотя голос в голове орал: «Неудачник! Ты неудачник! Такой же, как отец! Неудачник!»

Вспомнилась та страшная ночь, после которой он ушёл в клуб. Богдан думал, что всё забылось, особенно теперь, рядом с Софьей, но оно вернулось, как кошмар, который почти стёрся за это время. Вдруг всё хорошее стало ускользать, а плохое засасывать обратно. И он бы погрузился снова в ту трясину, если бы Софа не заговорила.

– Почему ты перестал рисовать? – спросила она, когда официантка выгрузила с подноса на их столик чайничек с чайной парой и поставила перед ней тарелку с греческим салатом, а перед Богданом – сэндвич с запечённой курицей.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю, просто предположила и, судя по твоему лицу, угадала. – Она отправила в рот нанизанную на вилку оливку и ломтик помидора.

– Так и есть, я художник, точнее, был. – Он откусил край сэндвича и, прожевав, продолжил: – Это ужасная история, которую даже вспоминать не хочется, но одно скажу: именно это привело меня к Роберту. Поэтому для меня странно, что ты не перестала фотографировать. И, кстати, почему ты мне соврала, что выбросила фотоаппарат, он ведь всё это время лежал в твоей сумке?

– Ну, соврала – это грубо звучит. – Она поморщилась. – Просто не всё сказала. Я ведь и вправду хотела его выбросить. Не хотела, чтобы он напоминал мне об отце и причинах, по которым я сбежала. Это ведь Азамат подарил мне его в нашу первую встречу.

Имя показалось ему знакомым, всплыло на задворках памяти.

– Помню как сейчас. Стою на мосту, облокотилась о перила, вглядываюсь в тёмную воду и сжимаю фотоаппарат в руках. Сердце колотится как бешеное, будто я сама собираюсь сигануть вниз. А потом меня кто-то окликнул, а может, это ветер завыл, и я отступила от края, а в руках по-прежнему зеркалка. Тогда я и поняла, что чуть по глупости не лишилась дорогой вещи, благодаря которой могу быть собой.

Богдан быстро дожевал сэндвич и стал разливать чай по чашкам, слушая Софью.

– Он появился в моей жизни, кажется, случайно. Непримечательный мужчина, самый обычный – средних лет, одет прилично. Не знаю, откуда он узнал о моих увлечениях, я к тому времени уже два года фотографировала, брала зеркалку в аренду. Отыскал меня на городской выставке, подошёл и просто со словами: «Девочка, искусство живёт внутри тебя, и его нужно поощрять» – протянул фотоаппарат. Дорогущий, профессиональный – о таком я и мечтать не могла. Но и взять не могла, растерялась. Тогда он сказал, что он мой отец.

Она замолчала, а Богдан выждал несколько секунд, давая ей переварить воспоминания. Ему хотелось узнать конец истории, хотя с самого начало было ясно: хорошим это не закончилось, раз Софья сейчас рядом с ним.

– Что было дальше?

– Дальше… Знаешь, я ему сразу поверила. Не знаю почему. Потому что чувствовала себя одинокой или потому, что в детстве мне не хватало родителей и теперь я потянулась к нему. Не стала задавать глупых вопросов – наверное, боялась, что он уйдёт, решив, что я капризная. – Она снова замолчала, словно выбирала, что сказать, а что оставить при себе. И Богдан понимал, потому что сам поступил бы так же. – Так я и оказалась в Питере. Уехала вместе с ним, но не потому, что очень хотела, а потому, что выбора он мне не оставил. Не знаю, как ему это удалось, но за неделю он продал квартиру, которую бабушка завещала матери, завёл мне карточку и положил деньги на счёт. Я почти месяц прожила с ним в Питере. К тому же Азамат – я так и не смогла назвать его отцом, – несмотря на свой простецкий вид, оказался скульптором, человеком, разбирающимся в искусстве. – Софья отправила ещё несколько вилок салата в рот. – Однажды он мне показал свою главную работу. Кажется, я уже как-то упоминала скульптуру Роберта. Я видела её только несколько минут, но после этого его образ не отпускал меня несколько дней. А Азамат как будто специально строго мне наказал в эти дни не подходить к дверям подвала. Но, знаешь, я была бы не я, если бы не поступила по-своему, поэтому среди ночи пробралась и вскрыла замок. Я ожидала увидеть что угодно, только не забившегося в угол мальчишку моего возраста. Никогда в жизни я не видела такого ужаса и безумия в глазах человека. – Она передёрнула плечами, словно от холода, и продолжала: – Сразу захлопнула дверь и, развернувшись, столкнулась лицом к лицу с Азаматом. Думаешь, он был недоволен моим поступком? Нет, просто сказал: «Те, кто боятся смерти, не любопытны». И всё. Что он имел в виду – кто знает? Но на душе после этого у меня стало неспокойно.

Софа отодвинула пустую тарелку, потянулась к чаю и отхлебнула.

– Сначала я спросила про парня в подвале и что всё это значит. Честно говоря, меня это немного смутило. Что было бы с ним, если бы я его не выпустила? Возможно, он там бы и сидел. Я даже не знаю, собирался ли Азамат парнишку вообще выпускать. Он не особо охотно отвечал на мои вопросы. Просто сказал, что это всё для Роберта. Тогда я попыталась выяснить у него, кто это такой. Но он только и говорил: придёт время, и я увижу его воочию. А у меня от одной только мысли почему-то мурашки по коже ползли, как и сейчас, когда вспоминаю это. Я потому полезла в интернет, хотела хоть что-нибудь найти. Только всё было не то. Трудно искать того, о ком, кроме имени, ничего не знаешь. А потом я забрела на один сайт. Кажется, я в поиске ввела «фотография Роберта» уже от нечего делать.

Богдан невольно поёжился из-за упоминания фотографии Роберта – причины всех его страданий. А уж когда она начала рассказывать про сайт Павла, почувствовал, как его снова накрывает воспоминаниями. И впервые за последние недели вдруг задался вопросом: «Как он там? Как они все там, живы ли?»

– Я прочитала лишь часть материалов с того сайта. Хотела поговорить с Азаматом, потому что была напугана и хотела наконец-то получить ответы. И он сказал мне, что через три дня состоится некое собрание и верить тому, что написано в интернете, – пустая трата времени. Начал меня уговаривать пойти с ним. Считал, что только так я всё пойму.

– А ты не пошла, да?

Рядом появилась официантка, поставила на стол фрикасе из курицы с картофельным пюре и две порции венских вафель, а к ним клубничный конфитюр.

– Пошла, – заявила она, когда они остались вдвоём. – Любопытство у меня в крови, оно сильнее всяких страхов.

Он чуть не сказал, что не видел её там, но вовремя остановился. Не мог же он рассказать Софье, что был свидетелем той бойни. Даже снимал.

– Но вдруг я почувствовала странное. Не страх, скорее, дискомфорт, когда приехала вместе с Азаматом в то место. Тогда там вместе с нами было всего четыре человека. Не знаю, в какой момент ноги понесли меня оттуда, но опомнилась я, сидя на скамейке в совершенно незнакомом месте. Я вернулась в квартиру, собрала вещи и, оставив записку, уехала. Остановилась в гостинице, на следующий день сняла квартиру.

– Зачем же ты пришла в клуб, если тебе было, где жить? – Он пододвинул тарелку с вафлями. От них исходил божественный аромат.

– Та же причина. Любопытство. Я хотела всего на денёк, просто посмотреть и поговорить. Я же не знала, что встречу тебя. – Она тепло улыбнулась и начала с аппетитом уплетать кусочки курицы.

– Ох, Софья, – вздохнул Богдан, в который раз думая, что неспроста она повстречалась на его пути.

* * *

В клуб «Выживших» они возвращались уже поздней ночью. Вокруг царила умиротворяющая тишина, улицы стояли пустыми, слышались только их громкие шаги по гравию. Ночь, несмотря на конец апреля, была холодной. Руки Софьи озябли, и Богдан отдал ей свои перчатки.

Когда они подошли к воротам, калитка, к их удивлению, была приоткрыта, будто бы здесь ждали гостей.

Пока они шли по траве к дому, Богдан думал, как можно попасть тихо внутрь и не разбудить всех постояльцев, но всё вышло проще, чем он предполагал. Входная дверь оказалась незапертой и с тихим скрипом впустила их. Наверное, Ян ждал, что они вернутся, и не хотел оставлять их на улице – иного объяснения Богдан не находил.

Дом встретил тишиной и сумраком. Благо он научился ориентироваться внутри, провёл Софью, держа за руку, за собой к лестнице, и вскоре они оказались в комнате, где слышалось лёгкое посапывание тех, кто уже давно спал.

– Не уходи, – попросила она шёпотом, не отпуская его руки, когда он уже собирался вернуться наверх к себе.

– Я только схожу за таблеткой и лягу с тобой.

– Тебе не нужна таблетка. Позволь снам проникнуть в твою голову. Рядом со мной тебе не будут сниться кошмары, – проникновенно прошептала Софья, пряча лицо в темноте, а её пальцы ещё крепче вцепились в его руку. – Веришь мне?

– Верю. – Богдан присел, а потом лёг рядом с ней, и только когда её голова легла на его грудь, хватка Софы ослабла. Через несколько минут она уснула, а он ещё какое-то время просто лежал с закрытыми глазами – не проваливался до конца в сон, а находился где-то между явью и грёзами. Будто подвис, а потом просто соскользнул во мрак.

Богдан видел перед собой густой туман, окутывающий плотной пеленой часть пространства, и собственные босые ступни, стоящие посреди выжженного участка земли. Пахло гарью, во рту чувствовался вкус дыма, а где-то вдалеке раздалось уханье совы. Быстрыми уверенными шагами он направился навстречу туману, но тот, будто дразня, ускользал от него. Стоило ему подойти ближе, как тот отдалялся, не позволяя пересечь черту. Ещё несколько таких безуспешных попыток, и Богдан начал сдаваться. Это было так же бессмысленно, как бегать наперегонки с ветром.

Снова ухнула сова, где-то совсем близко и так громко, что Богдан вздрогнул.

– Помоги мне, – раздался шёпот рядом с его ухом, и он резко обернулся. Никого.

– Помоги мне, – кто-то легко коснулся его плеча, мурашки прошлись вдоль позвоночника, и снова за спиной никого.

– Помоги мне! – В это раз голос прозвучал как крик со стороны тумана. Он, как занавес, начал растекаться в разные стороны и оседать на землю, пока совсем не исчез.

На том конце поляны стояла Софья… или Аня. Богдан вдруг понял, к своему ужасу, что не может различить, кто перед ним.

Босая, она лёгкой поступью направилась в его сторону. Чёрный топ оголял тонкие заострённые плечи, ключицы и живот, на бёдрах сидела воздушная длинная юбка, подол которой колыхался в такт шагам. Светлые волосы рассыпались по плечам, голову охватывал терновый венок, а когда она подошла ближе, Богдан разглядел, что со лба по лицу медленно стекали капли крови.

– Аня. – Он схватил её за руки, подаваясь навстречу, и заглянул в мертвенно-бледное безмятежное лицо.

– Спаси её, – шептали бескровные губы.

– Помоги мне, – просили печальные серые глаза.

Он не успел ничего толком понять, а её пальцы в его руках уже стали покрываться сажей и, быстро поднимаясь от запястья к локтям и выше, рассыпались прямо на глазах. Она исчезала, разлеталась прозрачными частицами. И только в голове пульсировало: «Помоги мне… Помоги… Помоги! Мне…»

Богдан резко проснулся. Сердце колотилось громко и отчаянно, а в нос ударил тяжёлый запах бензина, от которого его моментально затошнило.

Несмотря на полумрак в комнате, он быстро сообразил, что Софьи рядом нет. От волнения внутренности моментально скрутило в тугой узел. Он учащённо задышал, чувствуя, что тошнота усиливается, а рвотные позывы подступают к горлу, но беспокойство за Софью было слишком сильным, чтобы продолжать изнемогать тут от слабости. Где бы она ни была, ему необходимо её найти. Он попытался подняться и почувствовал, как запястье обхватило холодным кольцом оков, которые удерживали его рядом с кроватью.

Только сейчас Богдан заметил, что одна его рука пристёгнута наручниками к лестнице кровати. Свет вспыхнул быстрее, чем его накрыла паника, и он зажмурился. Открыв глаза, Богдан увидел Яна, стоящего в дверном проёме. Тот смотрел на него с некоторым любопытством и насторожённостью, как на диковинную и опасную зверушку.

– Что всё это значит? – Голос прозвучал неуверенно и тихо. Ян ему не ответил, просто наблюдал. И чем дольше это длилось, тем сильнее колотилось сердце, а напряжение внутри росло. – Почему вы молчите?

– А ты нетерпеливый, – наконец сказал Ян и вошёл в комнату, остановившись вне зоны досягаемости, и продолжил: – Называй это как хочешь: одолжение, освобождение, забота, – все ответы верные.

– Освобождение от кого?

– От Роберта, конечно, – заметил Ян, кивнув в сторону канистры с бензином. – Ты должен понимать это лучше других, Богдан. Я очень стар, хоть и выгляжу молодо для своего возраста, – он провёл рукой по своим седым волосам, – но я многое повидал и отдал часть своей жизни тому, чтобы помогать другим людям. Когда впервые услышал о пьесе, я мог продолжать жить спокойно и дальше, но потом появился ты и рассказал мне об этом снова. Несколько бессонных ночей, мучений и понимание, что если пьесу поставят, то возрождение Роберта неминуемо. А значит, все, кто от него отвернулся, умрут. Возможно, ты не примешь моего решения как блага, но так оно и есть. Ведь перед лицом смерти мы все одинаковы.

– Вы хотите всех убить? – До него стал доходить смысл сказанного, и он в ужасе побледнел.

– Это не убийство, а одолжение. Но я и не надеялся, что ты это примешь, – очень спокойно сказал Ян. – Я освобождаю вас, ведь с приходом Роберта вы и так все умрёте. Я многое отдал другим: кров, поддержку, а кому-то стал хорошим товарищем, наставником. И никогда не просил ничего взамен. Поэтому предполагаю, что всё-таки заслужил ответной платы за моё великодушие.

Богдана аж передёрнуло от того, каким важным голосом Ян произнёс «моё великодушие», потому что прозвучало это очень лицемерно.

– Даже в эту минуту я остаюсь верен себе и проявляю заботу, – продолжал он, – и в той, и в этой комнате абсолютно все сейчас спят под большой дозой снотворного. Таблетка от снов взамен на таблетку снотворного. Никто и не заметил разницы. – Он выглядел чрезвычайно самодовольным, посвящая в эти подробности Богдана. – Не стоит смотреть на меня так осуждающе, смерть во сне самая приятная, они даже ничего не почувствуют. А я этим смогу замолить все свои грехи перед Робертом, ведь большую часть своей жизни я помогал тем, кто от него отвернулся. В итоге все останутся в выигрыше. Я получу бессмертие на старости лет, другие наконец-то освободятся от Роберта навсегда.

– Вы не можете быть уверенным, что пьесу поставят. – Богдан был уверен, что если кому и суждено остановить возрождение Роберта, так это Павлу, который давным-давно сделал целью своей жизни уничтожение чернокнижника. – Павел сделает всё, чтобы остановить это. Конец света не наступит. А значит, никто не умрёт. А вы зазря погубите людей. Разве вы сможете после этого спокойно спать?

Он надеялся, что эти аргументы помогут остановить безумного старика, задумавшего освободить всех от Роберта.

– Если бы я не был уверен, разве мы бы сейчас разговаривали с тобой? Думаю, нет. Ещё одна причина, по которой я всё тебе это рассказываю, – твой друг Павел. Видишь ли, есть лишь одна вещь, в которой я не уверен: что моё подношение Роберту будет достаточным, чтобы он простил меня. Поэтому я решил: если убью человека, который сумел обмануть саму смерть – именно так твой друг писал о себе на сайте, – моя жертва будет более ценной.

– Зачем вы это делаете? Неужели вы не понимаете, что всё можно исправить? Не нужно никого убивать! Роберта можно остановить.

Богдан понимал, что его слова как пустой звук для Яна, но он должен был хотя бы попытаться спасти их всех. И Софью, о которой в эти минуты беспокоился больше всего.

– Остановить? – Ян засмеялся нехорошим, каким-то язвительным смехом, а потом посмотрел на него внимательно и, обхватив одну руку другой, сказал: – Ты слишком мало прожил на этом свете, Богдан, но даже тебе известно, что, если Роберт чего-то хочет, он это получает. В общем, не будем терять времени. Всё, что от тебя требуется, – это позвонить Павлу и попросить приехать сюда.

– Я с ним больше не общаюсь.

– А я и не прошу тебя с ним общаться. Просто позвони ему.

– Я не буду этого делать, – замотал головой Богдан.

– Не будешь, значит? – переспросил вполне спокойно Ян.

– Не буду.

– Не буду, – повторил с усмешкой Ян, и его лицо приняло какое-то задумчивое выражение. – Будешь, как миленький будешь. Видишь ли, привязанность к человеку – бич нашего общества. Она делает нас уязвимыми. Потому что, когда человеку есть что терять, на него сразу найдутся рычажки воздействия. К примеру, ты, Богдан… – Он развернулся и вышел за дверь, чтобы буквально сразу вкатить стул на колёсиках в комнату. На нём сидела Софья: грудь и талия привязаны верёвкой к спинке, руки заведены назад, прижатые друг к другу ноги обмотаны изолентой, голова опущена.

– Софа! – вскрикнул Богдан и кинулся к ней. Запястье резко обожгло, и он стиснул зубы. Наручник не позволил ему сделать и пары шагов. – Что вы с ней сделали?

– Ничего. Она в порядке – пока в порядке, только без сознания.

Ян обошёл и приподнял её за подбородок. На виске виднелась запёкшаяся кровь. Рот был заклеен скотчем, а волосы растрепались. Богдану стало больно на неё смотреть. Такая беззащитная…

– Твоя подружка оказалась слишком строптивой, пришлось её вырубить.

Только после этих слов Богдан заметил свежий след от зубов на ладони Яна.

– Посмотри на неё. Молодость прекрасна, не правда ли? Только с возрастом осознаёшь это. Но когда в спину дышит смерть – вне зависимости от возраста, – ты не хочешь умирать. Не так ли? А ей ещё жить и жить, и у тебя есть шанс помочь ей. Ты можешь взять телефон и позвонить, но, если откажешься, мне придётся, – он улыбнулся своей старческой улыбкой, – пойти на крайние меры.

– Отпусти её, – севшим голосом попросил Богдан. – Я позвоню ему, только прошу, отпусти Софью.

– Сначала звонок. – Он убрал руки от её лица, и голова Софьи снова упала на грудь. А потом Ян кинул в сторону Богдана телефон, который упал на подушку.

– Что мне ему сказать? – схватив мобильный, спросил Богдан.

– Скажи, что у тебя есть важная информация о Роберте, но это нетелефонный разговор, поэтому пусть поскорее приезжает. Надеюсь, адрес ты не забыл.

Богдан сглотнул, взглянув на время – 3:32, – и нажал кнопку вызова. Пошли длинные гудки. Он молился про себя: лишь бы Павел взял трубку. Через несколько гудков на другом конце послышался знакомый голос.

– Богдан?

* * *

Они уже подъезжали на такси к аэропорту, когда у Павла внезапно зазвонил телефон. Он не ждал звонков в такое время, особенно от Богдана. Но именно его номер высветился на экране.

– Богдан?

– Прости, если разбудил. – Его голос звучал приглушённо и, кажется, взволнованно.

– Не разбудил, – твёрдо сказал Павел. – Зачем звонишь?

– У меня есть кое-какая информация о Роберте. И я решил, что должен тебе об этом обязательно рассказать, – продолжал он всё тем же голосом.

– Я слушаю.

– Это нетелефонный разговор.

– Где ты? – спросил Павел.

– В клубе «Выживших», на твоём форуме есть запись о…

– Знаю. Жди, я скоро буду.

Он положил трубку раньше, чем Богдан успел ему ещё что-то сказать. Такси остановилось у здания аэропорта, и Павел повернулся к Кате, которая уже всё поняла.

– Нужно очень быстро съездить в одно место. Я постараюсь вернуться до вылета, но, если не успею, садись на самолёт, я вылечу за тобой следующим же рейсом. Встретимся уже в Берлине.

– Что сказал Богдан? – Катя будто не слышала его.

– Что у него есть информация о Роберте.

– Я поеду с тобой.

– Не уверен, что это хорошая идея. У меня плохое предчувствие, потому что это выглядит очень странно. Он не выходил на связь две недели, и вдруг этот звонок среди ночи. Да ещё и в тот момент, когда мы собрались уезжать. Это очень, очень подозрительно. Зная его, я сомневаюсь, что всё это время он копал информацию про Роберта. Это лишь предлог.

– Тогда зачем ты поедешь?

– Потому что не могу иначе. Либо с ним что-то случилось и ему потребовалась помощь, либо тут не обошлось без Роберта. Других причин быть не может. Слишком неуверенным показался мне его голос.

– Тогда тем более мы должны держаться вместе. Помнишь, мы ведь заодно?

– Мы уже приехали, – нетерпеливо вмешался в их разговор водитель. – Выходите или…

– Мы продолжим поездку, – ответил он таксисту и снова обратился к Кате. – Да, ты права, только на этот раз не будем спешить.

* * *

– Теперь мы подождём твоего друга, надеюсь, он поторопится, не хотелось бы затягивать это дело до рассвета, – сказал Ян, когда Богдан закончил разговор. – Тебе больше не понадобится телефон, так что кидай его в мою сторону.

Он швырнул свой мобильник со злостью, хотя мог бы не повиноваться, отказаться следовать указаниям; если бы не Софья, Богдан бы так и поступил, но Ян нашёл его слабое место.

– Отпустите её, я ведь сделал всё, что вы просили.

– А я разве сказал, что отпущу? – Он театрально развёл руками. – Никто сегодня не уйдёт отсюда, хотя у тебя есть шанс на спасение, Богдан. Возможно, будь ты чуть посговорчивее, я бы тебя отпустил. А так… – он снял цепочку с шеи Софьи и, повесив на неё ключ от наручников, надел украшение обратно, – тебе придётся выбираться самому.

– Вы не можете так поступить с ней! Она тут ни при чём!

– Я так не думаю, – помотал Ян головой и, подойдя к шкафу, вытащил из него сумку Софы.

– Откуда? – Ему стало дурно, потому что он всё понял. Понял, что крыть ему нечем.

– Знаешь, создавая это место, я придерживался чётких правил, и только благодаря им всё шло своим чередом. Отлаженно и точно, как часовой механизм. Но с появлением этой девчонки, – он кивнул в её сторону, – система пошатнулась. Знаешь, что бывает, когда механизм часов ломается? Правильно – они останавливаются. Я мог бы просто выгнать её, когда она стала пропускать тренинги, но только наблюдал. Во всём остальном Софья не противоречила правилам.

Она, словно услышав своё имя, замычала и приподняла голову. В её глазах Богдан прочёл непонимание, которое сразу же сменилось тревогой, стоило им встретиться взглядами.

– Интриганка, она и тебя завлекла в свои игры. Посеяла смуту в твоей душе, сбила с правильного пути, но мне это даже на руку. А ты знаешь, что делают со смутьянами? Их казнят. И вот это, – он вытащил из сумки фотоаппарат и кинул его в сторону Богдана, – полюбуйся. Нарушила главное правило моего дома и навлекла беду.

– Это неправда! – закричал Богдан. – Это ты! Ты хочешь всех убить!

– Не убить, а спасти, потому что виной всему она. Мне нужно было с самого начала её выгнать, но теперь слишком поздно. Она привела зло в этот дом! – вскрикнул, потеряв всякое терпение, Ян.

Он схватил канистру и начал поливать Софью бензином.

– Нет, – закричал в ужасе Богдан, чувствуя, как сердце колотится, как в душе нарастает паника. Он пытался вырваться, но наручник мешал, а руку саднило; слишком далеко находился стул Софьи. Ни дотянуться, ни схватить – никак не помочь ей. От этого чувства беспомощности он взвыл громко, чуть ли не зарычал.

Она задёргалась, замычала, насколько ей позволял скотч. Стул немного сдвинулся вперёд, но Ян схватил его за спинку и откатил назад. По волосам Софьи стекали капли, на полу образовалась лужа бензина. Брызнули слёзы, а в серых глазах отразились боль и смирение, словно она уже осознала свою участь.

Когда зазвонил телефон, Богдан пожалел, что бросил его, – он бы сейчас схватил мобильник и ответил. Позвал на помощь.

Ян отставил канистру в сторону и подобрал разрывающийся телефон.

– Твой друг приехал даже раньше, чем я думал, – заметил Ян и швырнул его об стену. Упав на пол, тот замолк. – Но я ещё не закончил, – сказал он, а потом резко сдёрнул скотч с губ Софьи. Она быстро задышала, а потом, метнув в него полный ненависти взгляд, дрожащим голосом произнесла:

– Больной ублюдок.

– Не сквернословь в моём доме!

– Да пошёл ты на хер! – не выдержала Софья, перейдя на крик.

– Вы оба неблагодарные, не понимаете, какую я вам услугу оказываю!

Он вынул из кармана коробок и подцепил одну спичку.

– Нет, Ян не делай этого, пожалуйста!

Разумом Богдан понимал неизбежность развязки, но не оставлял попыток оттянуть этот момент.

– Когда-нибудь ты поймёшь мой поступок. – Он как будто просто издевался, хотя говорил абсолютно серьёзно.

Спичка чиркнула о коробок. Вспыхнуло яркое тонкое пламя. Следующие секунды словно замедлились для Богдана. Горящая спичка полетела вниз. Громко хлопнула дверь. Глаза Софьи расширились в ужасе, но по губам он успел прочитать «я люблю тебя», прежде чем спичка коснулась лужи, которая растеклась под стулом. Софью полностью охватило яркое пламя. Раздался душераздирающий, нечеловеческий крик. Богдана обдало жаром. Что-то треснуло, но что – он не понял. Деревянная лесенка кровати, его кость или собственное сердце раскололось на множество осколков – дальнейшее происходило слишком быстро. Огонь перемещался по ковру. Языки пламени охватили одну из кроватей. Богдан сорвался вперёд, чувствуя жар и омерзительный, смешанный с бензином, сладковатый запах горящей человеческой плоти. Сплошной факел вместо человека. Софа уже не кричала – кричал он. Истошно, как ненормальный, пока едкий дым не начал заполнять лёгкие. Дышать становилось невыносимо, глаза жгло. Богдан опёрся о дверцу шкафа, которая каким-то чудом ещё не полыхала, и закашлялся. Ему подумалось, что перед лицом смерти всё становится таким незначительным. Когда ты понимаешь, что всё для тебя закончится прямо здесь и сейчас. В душе спокойствие. Ты готов, давно уже готов, только осознаёшь это именно сейчас, в эту роковую минуту. Последние толчки в груди, пока сердце ещё бьётся.

Богдан чувствовал, как его покидают последние силы. Он устал. Устал терять людей, пытаться остановить неизбежное. Богдан просто устал.

Он начал сползать вниз, ощущая головокружение от нехватки кислорода.

«Вот и всё», – подумал он, но прежде, чем сознание его покинуло, услышал своё имя.

* * *

Такси подъехало к высокому забору, за которым стоял небольшой двухэтажный частный дом. Павел набрал номер Богдана. Пошли длинные гудки, которые сразу же оборвались. Он призадумался и отложил телефон, а потом посмотрел на Катю.

– Оставайся в машине. Вот номер моего отца. Если я не вернусь через десять минут, позвони ему. Скажи, что нужна помощь. Надеюсь, он всё-таки не откажет мне в последний раз.

– Ты не можешь пойти туда один, – возмутилась Катя. – Я с тобой.

– Послушай, – он был очень серьёзен, – кому-то нужно остаться. Мой план очень прост: я иду туда поговорить с Богданом, если не вернусь – значит, что-то случилось и нужна помощь. Если пойдём оба, всё может закончиться хуже, чем в прошлый раз.

Она нахмурилась.

– А что, если будет слишком поздно? В прошлый раз счёт шёл на секунды.

– Надеюсь, в этот раз будет не так.

В действительности же Павел понимал, что рискует. В том, что это ловушка, он даже не сомневался, но предпочёл не делиться с Катей своими предположениями, хотя понимал: скорее всего, она подозревает это. Ведь выложи он ей всё начистую, и эта девушка кинется вперёд. Не потому, что она бесстрашная, а потому, что он сам поступает точно так же. А за это время Павел понял, что у них с Катей достаточно общего.

– Извините, что прерываю ваш разговор, но за простой нужно платить. – Таксист, который всё это время молчал, подал голос.

– Не вопрос. – Павел нервно вытащил крупную купюру и передал водителю. У него не было настроения решать такие мелочи. – Этого достаточно за те десять минут, что я буду отсутствовать.

Он открыл дверцу и, кинув взгляд на Катю, вышел на улицу. Ночь была холодная, а над головой нависало тёмное беззвёздное небо.

Калитка была приоткрыта, и он, толкнув её, прошёл на территорию. В этот момент послышался приглушённый крик, и Павел взглянул на дом: в окне второго этажа горел свет. Он перешёл на быстрый шаг, потом на бег и у самого входа резко рванул на себя дверь, которая со скрипом поддалась. В нос ударил запах бензина. В доме было темно, почти ничего не разглядеть. Крик стал громче. От него у Павла по телу прошла дрожь. Краем глаза он заметил тёмную фигуру, которая направлялась к нему. Павел резко развернулся и увидел мужчину в возрасте. В руке тот сжимал нож и, встретившись с ним взглядом, вскинув руку, бросился на Павла. Он среагировал быстро, схватил мужчину за руку и, сжав челюсти со страшной силой, удержал острое лезвие, направленное в его грудь.

– Разве так встречают гостей? – процедил Павел, смотря в глаза старика, в которых плескались едва сдерживаемая ярость и какое-то торжество.

Он сразу понял, кто перед ним. Он не видел, но слышал про этого мужчину, что держал клуб «Выживших».

– Прости, что не оправдал твоих надежд. Обычно я радушный хозяин.

– Если сегодня какой-то особый день, то я зайду попозже. Ян, если я не ошибаюсь?

– О нет! Ты вовремя. Всё только начинается.

Ян замахнулся кулаком и врезал Павлу по рёбрам, отчего тот поморщился и схватился свободной рукой за ворот рубашки старика, пытаясь оттолкнуть его от себя.

– Я так понимаю, спокойно мы не можем поговорить?

– Сегодня нет. Может, в следующий раз, – издевательски произнёс Ян, и Павел ощутил, как колено прострелила резкая боль от сильного удара. Он охнул и, не устояв, повалился на пол, а старик следом за ним. Ян оказался сверху и с остервенением принялся размахивать ножом. Павел едва успел увернуться, когда лезвие прошлось в паре сантиметров от его лица. Ещё один взмах, и нож полоснул его по предплечью. Он зашипел от боли, но успел перехватить руку прежде, чем старик нанёс очередной удар. На этот раз – целясь ему прямо в грудь.

– Хорошая попытка, – зло выплюнул Павел, за что получил кулаком по рёбрам и снова охнул. Он недооценил противника. Старик оказался на удивление крепким. Мышцы напряглись. Желваки заиграли на лице Павла, и он, стиснув зубы, издал хриплый рык. Схватил Яна за ворот рубашки. Тот смачно плюнул ему в лицо и со злобной улыбкой, сжав другую руку в кулак, прошёлся чередой ударов по рёбрам.

– Сука! – взревел Павел.

Он попытался оттолкнуть. Безрезультатно.

Схватка была равносильной. Павел держал оборону, Ян не сдавался. Казалось, он даже не вспотел, не выдохся, в то время как Павел чувствовал, что силы его покидают. Вдруг вспыхнул свет, сбив их обоих с толку. Павел зажмурился лишь на несколько секунд, а потом раздался грохот. Тело старика обмякло, и, прежде чем он успел скинуть его с себя, нож прошёлся рядом с ключицей, оставляя глубокий порез.

– Нельзя тебя оставить даже на пару минут, – строго заявила Катя, держа в руке что-то тяжёлое, напоминающее большую вазу.

– Я же сказал тебе не выходить из машины, – тяжело дыша, проговорил Павел.

– Чтобы потом собирать тебя по кусочкам? – невозмутимо уточнила она и, поставив вазу на пол, протянула руку Павлу. Он схватился и поднялся.

– Нам нужно вытаскивать Богдана.

– Ты ранен, – обеспокоенно произнесла Катя.

– Это всего лишь царапина, – отмахнулся Павел, на автомате выдав киноштамп. Сердце билось, адреналин хлестал. Времени думать не было. Он давно успел понять, что дело плохо. В доме уже чувствовался едкий запах дыма. Наверху что-то горело, и предчувствие подсказывало, что именно там нужно искать Богдана.

Он бросился наверх, Катя за ним. Через щель под дверью просочилась тонкая струйка дыма и отвратительного сладковатого запаха. Павел закрыл лицо рукавом и толкнул дверь, но та была заперта. Тогда он отошёл и навалился со всей силы на створку плечом. А потом ещё раз и ещё. Она не поддавалась.

– Поищи ключ у него в карманах, – попросил Павел, имея в виду лежавшего без сознания Яна.

Катя бросилась вниз, склонилась над телом и, не отдавая себя отчёта, проверила быстро пульс – есть, значит, живой. Пошарила по карманам и, нащупав ключ, тут же побежала обратно.

Ключ легко вошёл в дверной замок; щелчок – и дверь открылась. Пламя обдало жаром, и Павел отскочил.

– Чёрт, вот же пекло!

– Судя по запаху, дело плохо. Думаешь, он ещё живой? – обеспокоенно спросила Катя.

– Не знаю, но нужно его вытаскивать. Богдан! – крикнул Павел и, не ожидая, что кто-то отзовётся, прикрыв рукой рот и нос, вошёл в горящую комнату.

Одиноко сидящую фигуру, несмотря на дым, он заметил сразу. Богдан привалился к дверце шкафа, склонив голову. Времени было мало. Пламя разгоралось, трещало, пожирая всё, до чего уже успело дотянуться. Глаза защипало, и Павел быстро стал пробираться в сторону шкафа. Присев на корточки, он с усилием поднял Богдана, который оказался тяжёлым, как куль картошки, и стал выбираться назад.

– Скорее его на воздух! – закричала Катя, прижимая телефон к уху, когда он вышел, держа на руках Богдана. – Я сейчас вызову скорую, пожарные уже в пути.

Павел лишь кивнул. Начал быстро спускаться по лестнице, несмотря на жжение в плече. Катя шла за ним.

Вскоре они покинули дом, оказавшись на территории.

– Клади его на землю, – скомандовала она.

Катя опустилась рядом с Богданом. Склонилась. Приложила два пальца к шее.

– Пульса нет, дыхания нет. Плохо дело, – она посмотрела на Павла, – мне понадобится твоя помощь. Одна я не справлюсь.

– Говори, что делать?

– Снимай куртку и сложи плотно, потом засунь ему под ноги – нужно их поднять, – сказала, а сама скинула свою кожанку, без которой в такую холодную ночь можно было продрогнуть, тоже сложила её в несколько раз; ослабила ремень на джинсах Богдана. – Вот так вот, а теперь помоги мне, приподними его голову. – Катя подложила свою куртку под шею. – Теперь слегка запрокинь его голову назад и выдвини челюсть. Вот так вот. Вставай сбоку, вытяни руки, положи ладонь на кисть другой руки.

Он делал всё в точности, как говорила Катя. Руки его не тряслись, он был полностью сконцентрирован.

– Упрись основанием ладони. Локти не сгибай. И дави сильными резкими движениями. Дави всем телом. На счёт три дави пять раз и считай вслух.

– Раз, два… – Она склонилась, зажала нос Богдана и плотно прижалась к его рту губами, потом отклонилась, вздохнула и, взглянув на Павла, сказала: – Три. Дави!

Он сделал пять ритмичных надавливаний, озвучивая вслух.

Потом всё повторилось. Катя снова припала к губам Богдана, после Павел надавливал и считал. Они делали это слаженно и чётко. Командная работа в действии. Ему казалось, что время тянется, хотя на деле наверняка прошло не больше десяти минут. Напряжённых, тяжёлых. Павел взмок, лоб покрылся испариной, но руки продолжали бороться за жизнь Богдана.

Катя в очередной раз отклонилась и приложила пальцы к шее.

– Так, пульс есть. Теперь нужно уложить его на бок. Он пока без сознания, но дышит, а значит, всё будет хорошо. Мы справились.

Вдалеке послышался пронзительный вой пожарной сирены. Следом за ним сигнал скорой помощи.

Он перевернул Богдана на бок и уселся на траву, чувствуя слабость. Во рту пересохло. Земля была холодной и влажной. Голова кружилась.

– Паша, твой свитер…

Он посмотрел вниз и увидел темнеющее пятно крови на своей одежде.

– Это просто царапина, – устало повторил Павел и прикрыл глаза, чувствуя головокружение.

* * *

В первый раз Богдан очнулся в больнице, очевидно, совершенно живой, только под капельницей. Первое, что он вспомнил, – это сгорающую в огне Софью. Его затрясло. Он заметался по кровати и закричал, а потом взвыл раненым зверем, перепугав соседей по палате, которые ещё не проснулись.

Вбежала медсестра, а за ней дежурный врач – они попытались его успокоить. Только Богдан, разрываемый душевной болью, с ещё большей силой начал метаться по кровати, пытался встать и вырваться. Ему хотелось рвать, убивать, крушить всё вокруг. И он кричал, просил его отпустить и тут же начинал громко и надрывно рыдать, вспоминая лицо Софьи.

Медсестра сделала ему укол и воткнула обратно в вену иглу капельницы, которая выпала, пока Богдан сопротивлялся. Через пару минут он затих, и только слёзы всё ещё катились по щекам.

– Всё будет хорошо, – попыталась утешить молоденькая медсестра и погладила его по руке. – Вам нужно отдыхать.

Ему хотелось сказать, что ничего уже не будет хорошо. Не могло быть хорошо. Только кто его поймёт?

Через какое-то время Богдан провалился в забытьё.

В следующий раз, когда очнулся, он обнаружил, что лежит в одиночной палате, от белизны которой резало глаза. Богдан не сразу заметил Катю. Она сидела в низком кресле рядом с его кроватью и тихо дремала, откинувшись на спинку.

«Давно она уже здесь? А где Павел? Ренат?» – подумал Богдан, а потом медленно перевёл взгляд с её лица на стену.

Сердце стучало дробно и гулко, будто в груди образовалась бескрайняя пустота. Ему уже не хотелось кричать, горло саднило. Тело болело, но на душе было и того хуже: бессильный гнев и немая ярость терзали его. И хуже этого чувства Богдан ничего не испытывал.

– Ты проснулся. – Услышав, он повернул голову в её сторону. Катя, протерев глаза, наклонилась к его кровати. – Как ты себя чувствуешь? Мы беспокоились. Ты не приходил в себя целые сутки.

Ему хотелось сказать, что никак. Что его жизнь раскололась на до и после, а сердце обуглилось, словно деревяшка. Он был всё тем же внешне, но внутренне ему уже никогда не стать прежним. Однако Богдан только спросил:

– Почему я здесь?

– Ты ничего не помнишь? – В её голосе послышались нотки беспокойства. – Мы приехали, потому что ты позвонил Паше. Но, видимо, слишком поздно. Ему пришлось тебя вытаскивать из горящей комнаты.

– Остальные, что с ними?

– Я не знаю, – тихо произнесла она. – Мы уехали сразу же, как подъехала скорая. Тебе и Паше требовалась помощь.

– Что с ним? Он жив?

– Потерял много крови, но сейчас с ним всё в порядке. Не беспокойся о нём, скажи лучше, как ты?

Он ничего не ответил. Не хотел отвечать.

– Знаешь, если бы не Паша, ты бы мог умереть. Он очень помог. Ты не дышал, когда он вынес тебя из той комнаты. Мы могли тебя потерять, но он без промедления взял всё в свои руки. Вместе у нас получилось завести твоё сердце.

– А Ренат?

– Он… погиб. – Катя замолчала и отрешённо поглядела перед собой.

– Как это случилось?

– Это произошло на следующий день после того, как ты ушёл. Мы поехали за фурой, чтобы получить информацию. А потом… – Лицо её исказилось от боли, и Богдан ощутил слабый укол вины за то, что затронул за живое. – Всё произошло так быстро. Мы едва сами не погибли. За рулём фуры оказался какой-то сумасшедшей с автоматом. А Ренат вышел… и он… убил его.

Богдан содрогнулся от услышанного. Вспомнил сон и почувствовал вину за то, что не позвонил им в тот же момент, не предупредил, не спас Рената. Сейчас бы он поступил именно так. После всего, что произошло, он бы не смог по-другому. Только вот не сделал, и оттого ко всему прочему добавилось тяжкое чувство сожаления.

Дверь открылась, и в комнату вошёл высокий мужчина. В руках он держал два стаканчика кофе и, подойдя к Кате, протянул ей один.

– Проснулся наконец-то. – Он не спрашивал, а констатировал факт.

– Я ему рассказала, что случилось, – отхлебнув кофе, сказала она.

И только сейчас Богдан понял, что перед ним стоит Павел. Его сложно было узнать. Богдан смотрел и не верил своим глазам. Не меняются люди за две недели так сильно. Лицо худое и бледное, заросшее щетиной, иссечённое морщинами, губы сжаты в тонкую полоску, а волосы почти полностью седые.

Настолько Богдан был удивлён увиденным, что слов не находил.

– Ты всех пациентов перепугал, пришлось перевезти тебя в отдельную палату. – Усмехнувшись, Павел отхлебнул кофе, а потом серьёзно спросил: – Что произошло в клубе, почему его хозяин спятил? Он едва не прибил меня. Мог бы хотя бы предупредить, что я на вашем празднике нежеланный гость.

– Я не мог, – стиснув зубы, выдавил Богдан. – Он решил всех убить, потому что посчитал, что воскрешение Роберта неизбежно и что таким поступком сможет заслужить бессмертие. А ты ему нужен был в качестве главной жертвы.

– Вот же хитрый сукин сын. Как ты вообще там оказался?

– А куда мне было ещё идти? – Он хотел добавить «когда ты спятил», но промолчал, понимая, что это уже не имеет значения.

Павел только хмыкнул.

– Тебе повезло, что мы не улетели. Ты позвонил в тот момент, когда мы подъехали к аэропорту.

– Куда вы улетаете?

– В Германию. Именно там ставят пьесу. Нужно как можно скорее попасть в Берлин. Мы и так уже потеряли пару дней, а у меня каждый час на счету.

– Я поеду с вами, – уверенно произнёс Богдан, понимая, что теперь ему нечего терять. Пока Роберт напрямую или косвенно влияет на его жизнь, спокойствия ему не видать. Никому из них.

* * *

Следующие пять дней пролетели быстро. Богдана выписали из больницы, а пока он восстанавливался, Павел занимался документами и визой. Он не знал, как ему удалось так быстро всё провернуть, но этой ночью они уже сидели в аэропорту, ожидая своего рейса.

Павел постарел ещё сильнее и даже пошутил, что теперь похож на отца.

– Временно можете называть меня Виктором. По крайней мере, пока мы не пройдём пограничный контроль. На это имя у меня документы, – он помахал паспортом, – пришлось позаимствовать загран с визой у отца.

– Ты спёр документы у…

Богдан не договорил, потому что Павел шикнул.

– Ничего подобного. Просто позаимствовал.

– Он в курсе? – спросила заинтересованно Катя.

– Конечно нет.

– Значит, стащил, – заулыбалась она.

– Да ну вас! – махнул рукой Павел.

Со стороны они выглядели как отец и двое его детей, собравшиеся в отпуск.

– Тогда откуда? – снова спросил Богдан.

– Секрет фирмы. – Улыбка прорезала его морщинистое лицо.

Громкоговоритель ожил, народ вокруг засуетился, объявили их рейс, и они направились к выходу.

Уже идя по трапу к самолёту, никто из них не сомневался, что это только начало.