Сказать, что в день предпремьерного показа Густав волновался, – ничего не сказать. После вчерашнего вечера он чувствовал себя странно. Объективно званый ужин прошёл без каких-либо инцидентов, хотя внутри у Густава поселилась тревога. А может, виной тому были бессонные ночи и самая тяжёлая неделя в его жизни?
В любом случае до того, как первый зритель переступил порог театра, а это была жена Густава, которая, несмотря на совет Ангела, не удержалась и пришла поддержать мужа, Фишер успел проверить расположение всех декораций, переговорил с дирижёром, осветителем и механиком сцены. Заглянул в костюмерную, пообщался с труппой, кроме Эмилии и Адольфа. И это его немного успокоило. Если что-то и пойдёт не так, он справится с этим. Всё самое важное было готово.
Так он думал, пока не увидел тех самых людей, приглашённых на закрытый показ. Все тридцать три человека оказались хорошо ему знакомы. Ведь именно они разгромили своими отзывами его прошлый спектакль.
Разговоры, что велись в фойе, оборвались, повиснув в воздухе, как душное зловоние.
Высокий мужчина в коричневых брюках с подтяжками и белой рубашке говорил брюнетке в белом брючном костюме:
– Взять Брауна в очередной раз на главную роль – это же гарантированный провал!
– Полностью согласна, – кивнула она, – но вы наверняка слышали, что они друзья. Наверное, в очередной раз не смог отказать. Надеюсь, весь этот ажиотаж вокруг пьесы имеет под собой хоть какое-то основание.
– Сомневаюсь, – отвечал он ей. – Вряд ли сегодня я увижу что-то достойное. Мне хватило и прошлого раза. Фишер, увы, уже не тот.
– Я здесь только из-за ажиотажа. Журналисты умеют делать много шума из ничего. И всё-таки мне интересно. – Мужчина почтенного возраста с длинными усами разговаривал с двумя коллегами.
– Я лично не жду ничего от Фишера. Он изжил себя, – отвечал ему один.
– Время берёт своё, ни один талант не вечен, – рассуждал другой критик.
От всех этих разговоров Густаву захотелось исчезнуть. Закрыть уши и не слышать совершенно ничего. Он был готов к любой публике, но только не к критикам. Хотя чего он ожидал? Уже когда продюсер объявил о закрытом показе, Густаву это показалось опрометчивым решением. А сейчас он и вовсе решил, что Ангел издевается над ним, проверяет на прочность.
Фишер не хотел оставлять жену одну в фойе, не хотел, чтобы она наслушалась всех этих разговоров и расстроилась, ведь он видел, с каким предвкушением Лили ждала начала. Поэтому Густав отвёл её в зал и оставил в середине партера[13], обещая скоро вернуться.
В таком нервозном состоянии он попытался отыскать продюсера, но тот словно сквозь землю провалился. Хотя ещё с утра ему казалось, что Ангел, как и всегда, наблюдал с бельэтажа. Но сейчас его не было на привычном месте. И от этого волнение Густава только выросло, дыхание сбилось, а голова закружилась. Ему бы присесть и успокоиться, но вместо этого он, утирая пот с лица, отправился в гримёрку, чтобы срочно переговорить с Адольфом.
Режиссёр не должен волновать актёра перед выступлением. Особенно известием, что зрители будут оценивать его предвзято, заранее намереваясь списать в утиль. Ведь именно так они и поступили в прошлый раз, и ничто не мешает им сделать это снова. Но как друг он не мог оставить эту ситуацию без внимания.
Без стука он открыл дверь в гримёрку и увидел Брауна, который сидел, откинувшись на спинку стула. Его довольное лицо расплылось в широкой улыбке, стоило Густаву переступить порог. Актёр выглядел слишком расслабленно для того, кому скоро выходить на сцену. И это окончательно добило Фишера. Он сразу же подумал, что друг сорвался и от волнения решил перед выходом по-быстрому словить кайф.
– Только этого не хватало! – Густав резко захлопнул дверь и подлетел к другу, едва не схватив того за грудки. Его буквально трясло. – Ты опять взялся за старое?!
Улыбка с лица Адольфа сползла так же быстро, как и появилась. Он поднялся со стула и нахмурился.
– Конечно нет. С чего ты вообще взял?
– Просто твой вид… Мягко говоря, ты выглядел слишком расслабленным. И я подумал…
– Нет, – перебил его Браун. – Забудь, это в прошлом.
Серьёзное лицо и совершенно ясный взгляд друга успокоили Густава, и он постепенно начал остывать. Всё-таки не за этим он пришёл. Ему требовалось поделиться тем, что его мучило всё это время.
– Там эти чёртовы критики. Те самые, Ангел пригласил их. А я… – Густав понизил голос почти до шёпота, – не знаю, во что мы ввязались. Но у меня дурное предчувствие. Ты мой друг, и я не могу тебе этого не сказать. С тех пор как я ввязался в постановку, меня преследуют видения и снятся кошмары. Я переживаю за жизни сына и жены. А пьеса должна не просто состояться, а произвести фурор.
– Успокойся. В этот раз всё будет иначе.
– Как я могу успокоиться?! – Он повысил голос, совсем забыв, что у стен тоже есть уши. – Я ощущаю себя связанным по рукам этим проклятым продюсером, кем бы он ни был. Ты же слышал, что он сказал за ужином: если что-то пойдёт не так, последствия для всех будут катастрофические. Понимаешь?! А теперь он пригласил этих критиков. За что?! За что?!
Он схватился за голову, прокручивая в голове события – одно хуже другого. Ему хотелось верить, что всё пройдёт гладко. Но мозг как будто нарочно цеплялся за худший сценарий.
– Густав. – Браун схватил его за плечи, чтобы привлечь внимание, и тот уставился на друга так, будто впервые увидел. В ушах стучало, но Густав постарался сфокусироваться на лице приятеля. – Ты же доверяешь мне? – Дождавшись кивка, Адольф продолжил: – Я давно понял, что этот Квазимодо[14] не так прост. И если он хочет, чтобы пьеса состоялась, так оно и будет. А сейчас возвращайся в зал и расслабься. На этот раз критики не посмеют отзываться плохо о пьесе, а особенно о моей актёрской игре. По крайней мере, я прослежу за этим. – Последние слова были сказаны скорее не ему, но глаза Брауна, в которых сверкнул какой-то недобрый огонёк, заставили Густава забеспокоиться.
– Кстати об Эмилии: как она? Она точно сможет играть? – уточнил Фишер, вспомнив ещё об одной причине своего беспокойства.
– С ней всё хорошо. Просто доверься мне. И возвращайся в зал, я сам к ней зайду. – И Браун выпроводил его из гримёрки.
Вернувшись к жене, Густав так и не смог расслабиться. Если бы не Лили, державшая его за руку, он бы сорвался, чтобы в очередной раз всё проверить.
Когда подошёл к двери гримёрной Эмилии, Браун услышал весёлые голоса. Он постучал и после бодрого «войдите» открыл дверь и зашёл.
Эмилия сидела на стуле, а перед ней, склонившись, стояла высокая девушка – гримёр-постижёр, которая вносила последние штрихи в образ белокурой распутницы Оделии.
– Ну, вот всё и готово, милая, – закончив, сказала девушка и, развернувшись, увидела Адольфа. – А, вы-то мне сейчас и нужны, герр Браун. Вас мне нужно очень быстро подготовить.
– Конечно, дайте мне только минутку переговорить с Эмилией, и я весь ваш, – улыбнулся он гримёрше и перевёл взгляд на Ланге, которая выглядела в этом образе очень соблазнительно. Длинные светлые волосы обрамляли привлекательное лицо, спадая волнами на плечи и грудь, доходя до самой талии. Яркий макияж подчёркивал синеву её глаз. Кроваво-красный корсет с чёрными розами по бокам стягивал талию и приподнимал соблазнительную грудь. Юбка того же цвета струилась по бокам, доходя до пола, и открывала стройные ножки в чёрных чулках. Довершала образ искусственная алая роза в волосах.
– Минуту и ни секундой больше, – услышал Браун голос гримёра, не отрывая взгляда от Эмилии.
Когда дверь хлопнула и они наконец остались наедине, Адольф подошёл к ней.
– Сегодня ты особенно хороша. – Ему захотелось прижать её к себе, но после прошлого раза он не рискнул. Тем более он ещё успеет нацеловаться с ней на сцене. – Ну что, ты готова покорить сердца этих мерзавцев, моя малышка Бонни?
Она удивлённо на него посмотрела, видимо, не понимая, почему он называет зрителей мерзавцами. А он и не хотел ей объяснять, потому что это было ни к чему. Но то, что там, в зале, сидели самые настоящие стервятники, готовые их разорвать, как только они выйдут на сцену, Браун знал не понаслышке. Также он знал, что на этот раз всё будет иначе. И ему нужно было, чтобы и Эмилия понимала это и всецело доверилась ему, так же как это происходило на репетициях.
– Ты даже не представляешь, насколько я готова. – Её яркие губы изогнулись в, как показалось Адольфу, чересчур самоуверенной улыбке, словно за ней скрывалось намного большее.
До начала спектакля оставались считаные минуты: все зрители сидели на своих местах, включая Густава и его жену.
Через минуту свет погас, и зал погрузился во тьму. Заиграла напряжённая, нагнетающая атмосферу музыка. Густав почувствовал, как Лили с силой сжала его руку. Послышался шум завывающего ветра, крики и стоны, а затем всё постепенно начало стихать, и лишь едва слышно позвякивали колокольчики.
Наконец сцену осветили яркие лучи прожектора, и из-за кулис по полу повалил густой туман. Какое-то время ничего не происходило. Все звуки стихли, а зал погрузился в такую тишину, что было слышно, как шептались между собой зрители. Поэтому, когда тишину резко нарушил протяжный мелодичный звук скрипки, это стало неожиданностью для всех, включая Густава, хотя он заранее знал об этом приёме. Но с того времени, как Фишер вернулся в зал, он сидел как на иголках и только с началом спектакля стал постепенно успокаиваться.
На сцене начали разворачиваться события – она ожила, наполнилась голосами, звуками и героями. Декорации сменялись, актёры легко вовлекали публику в свою игру, заставляя зрителей погрузиться в историю, стать свидетелями живого воплощения ужаса и красоты, похожих то ли на иллюзию, то ли на действительность. Некоторых происходящее заставляло вскрикивать, других с замиранием и восхищением неотрывно наблюдать за тем, что творилось на сцене.
Зрелище было впечатляющее и в то же время жуткое. И всё-таки на сцене происходило нечто завораживающее, отчего сердца и души зрителей трепетали.
Два часа пролетели как один миг, оставляя за собой шлейф глубочайших впечатлений. Никто не остался равнодушным. Казалось, даже воздух в зале трещал от эмоций. Поэтому, когда сцену снова окутала тьма, второй акт завершился громкими аплодисментами зрителей, которые все до единого поднялись со своих мест.