За день до предпремьерного показа «Пьесы без названия» Густаву и его супруге, а также Эмилии и Адольфу пришёл именной чёрный конверт с восковой печатью. В нём лежало приглашение на званый ужин. Было несложно догадаться, кто его прислал. Однако никто из приглашённых не знал, можно ли отказаться, ведь сам продюсер исчез за пару дней до этого и впервые за всё время не появлялся на репетициях. Поэтому гости стали собираться в назначенное время и в назначенном месте.
У каждого, кто подходил к поместью, на душе не то что скребли кошки – они просто кричали, уговаривая повернуть назад. Дом, в который их пригласили, находился на кладбище. Табличка, встречавшая гостей, гласила: «Ритуальное агентство „Ангел“». Чуть ниже было написано: «Таксидермия и кремация». Мало кто захочет ужинать там, где сжигают мёртвых людей и делают чучела из животных. Но повернуть назад означало оскорбить пригласившего. Возможно, при свете дня дом выглядел симпатичнее, но в вечернее время вызывал странный трепет в душе. И всё же было в нём что-то такое, что влекло.
Сейчас гости понимали героев фильмов ужасов, которые заходят в зловещие особняки, полные привидений. Желание узнать, что внутри, было просто непреодолимым, и инстинкт самосохранения отключался.
Первыми приехали Густав Фишер с супругой. Облачившись в тёмно-синий костюм, он надел под него лососёвого цвета рубашку, которую подарила жена и которую он ненавидел, потому что считал просто розовой. Сейчас же она показалась ему к месту: было что-то в этом званом ужине пафосное, конечно, до того момента, как Фишер понял, что мероприятие будет проходить на кладбище. Лили надела утончённое кружевное вечернее платье, которое шло к цвету её глаз и сочеталось с тёмно-синим пиджаком мужа. К платью подобрала туфли на самых высоких каблуках и сейчас выглядела значительно выше своего спутника. Семейная пара принесла с собой бутылку Bodegas Ramon Bilbao.
Второй приехала Эмилия Ланге. Она провела почти половину дня в раздумьях, что же надеть. В её гардеробе висели как скромные наряды, подходящие даже монахине, так и вызывающие короткие и обтягивающие платья. С одной стороны, будучи ещё недавно порнозвездой, ей хотелось по привычке надеть нечто пикантное. С другой – сейчас она играла в театре и должна была подавать себя соответственно нынешнему статусу. Правда, в свете последних событий Эмилия была не уверена, что продержится в этом статусе надолго. Мысли об уходе из театра всё чаще посещали её. В последнее время с ней происходили весьма страшные вещи, и это не могло не оставить отпечаток на общем состоянии. Так ещё и эта беременность. В итоге она решила надеть длинное чёрное платье на бретелях с разрезом от бедра и неприлично глубоким декольте, завершив образ туфлями на шпильке. В таком виде Эмилия могла спрятать свои настоящие чувства, показывая всем, что с ней всё в порядке. Даже если это было не так.
С собой она захватила к ужину бутылочку любимого Dom Perignon.
Последним приехал Адольф Браун. Он прибыл на кладбище эффектнее всех. В то время как все гости приехали на такси, Адольф примчался на мотоцикле. Кожаная куртка поверх белой майки и джинсы совершенно не соответствовали дресс-коду мероприятия, но, кажется, его это совсем не волновало. Браун также приехал не с пустыми руками. К ужину он привёз бутылку шпетбургундера[12], которую купил в магазинчике недалеко от дома.
Трёхэтажный дом, сложенный из серого камня, казался огромным и величественным. Множество круглых окон утопали во тьме, словно внутри никого не было. И только сизый дым, что валил из огромной трубы, давал понять, что в нём всё же кто-то есть.
Ангел стоял у дверей и сам встречал гостей. Он был одет как всегда: тот же чёрный сюртук и цилиндр. Ничего в его внешнем виде не изменилось, разве что улыбка стала дольше задерживаться на лице. Когда все прибыли, он рассадил приглашенных за большим круглым столом, рядом с которым стоял мольберт-тренога с картиной, накрытой плотной чёрной тканью.
Стол ломился от разных угощений. В его центре стояла большая тарелка со свиным рулетом, обложенным овощами и салатом. Запечённый картофель и овощи на гриле в глубоких блюдах находились по бокам. Но больше всего было закусок; казалось, именно они занимали всё свободное пространство: салат с морепродуктами и салат с ананасами и сыром в креманках, канапе с сёмгой, волованы с красной икрой, рулетики из цукини с рикоттой, грибной паштет и тартар из лосося. Возле каждого гостя стояла большая тарелка, на салфетках аккуратно лежали серебряные столовые приборы.
– Вы живёте здесь совсем один? – любезно поинтересовалась Лили, накладывая себе в тарелку канапе.
– Боюсь, что да. Мне нравится затворнический образ жизни, а ещё у меня скверный характер, такой мало кто вытерпит, – рассмеялся Ангел. Казалось, он пребывал в хорошем настроении.
– Не знала, что гробовщики столько зарабатывают, – заметила Эмилия.
– Я не просто гробовщик, милая Эми, я представитель Смерти. Это немного другое.
– Не знал, что вы художник, – указывая на мольберт, произнёс Адольф.
– Я не художник, это не моя картина. Я покажу вам её, но всему своё время, – пообещал представитель Смерти.
Ангел спрятал вино, которое принесли его гости, и достал старую запылённую зелёную бутылку без этикетки.
– Сегодня мы будем пить абсент, очень старый абсент. Такого вы ещё точно не пробовали, – проговорил хозяин дома, а в его глазах блеснул зловещий огонёк. – В Древнем Египте абсент принимали как лекарство, говорили, что он способен вылечить даже бездарность, но сегодня от него это не требуется, ведь передо мной сидят самые талантливые люди.
– Ну, не все здесь талантливы, – немного засмущавшись, вставила Лили.
– Позвольте с вами не согласиться. – Ангел уже начал разливать зелёный напиток по рюмкам, которые аккуратно стояли в ряд. – За каждым гением стоит женщина. Порой она разбивает сердце творцу, и тот в порыве душевной трагедии творит своё лучшее полотно. Но лучше, когда эта женщина проходит с этим гением весь путь, тогда его работы уже не только его, но и её. Стивен Кинг никогда не стал бы величайшим писателем в жанре ужасов, если бы не его жена, которой он посвятил не одну книгу.
– Предлагаю за это выпить, – произнёс Густав и с любовью посмотрел на жену.
– За прекрасных спутниц, что жертвуют очень многим ради самого великого, – загадочно закончил тост хозяин дома.
Каждый взял наполненную рюмку, и, чокаясь, они выпили то, что в Древнем Египте принимали за лекарство. Густав скривился, а Лили и вовсе закашлялась. Абсент на вкус был очень горьким, он обжигал горло, но эта горечь быстро проходила, оставляя травяное послевкусие, будто ты выпил какую-то микстуру из целебных трав.
– Я читал, что после правильного абсента бывают галлюцинации, – заметил Адольф.
– Думаю, вам, герр Браун, как героиновому наркоману, точно нечего бояться. – Ангел взял рюмки и снова стал разливать зелёный эликсир.
– Я больше не наркоман, я нашёл нечто другое, лучше, чем героин, – ответил Адольф и отправил в рот волован с икрой.
– Не хотел вас обидеть. Мне радостно слышать, что вы избавились от такой пагубной зависимости, пусть как представителю Смерти мне больно всё это осознавать – наркоманы исправно умирают. Но сейчас вы актёр и играете в нашей пьесе. Думаю, эта роль подходит вам лучше всего. За это можно и выпить.
– Я не буду больше пить, – отодвигая рюмку, заявила Эмилия. Её разрывали противоречивые чувства. И даже вкусная еда и расслабляющий напиток не поднимали ей настроение.
– Почему? – спросил Ангел. – Неужто вы беременны?
– Да, я беременна. Поэтому, возможно, вам придётся поискать другую актрису. – Несмотря на то что Эмилия была готова к этому, она почувствовала неловкость и опустила глаза. У неё не было времени даже подумать об аборте, ведь всё так закрутилось. К тому же она до сих пор не понимала, как забеременела, не знала, кто может быть отцом. Ей бы разобраться во всем, а не отказываться, но она слишком запуталась. Хотя дело было не только в беременности, последние недели на неё слишком многое навалилось. Ей не нравилось быть слабой, но скрыться от этого чувства оказалось сложнее, чем она думала.
– Это невозможно. Оливию сыграете именно вы. – Ангел говорил максимально серьёзно. – Беременность никак не помешает, напротив, ваша героиня тоже беременна, это пойдёт пьесе на пользу. Только представьте, какая поднимется шумиха, когда об этом узнают СМИ.
– Но что, если я сама уже не хочу играть, я схожу с ума, боюсь, театр – это не моё, – заявила она, сжимая салфетку в руке. Слёзы наворачивались на глаза, и ей стоило огромных усилий удержать их. Ведь Эмилия Ланге никогда не плакала, даже когда начинала свою карьеру в порно и участвовала в ужасных съёмках. И сейчас этого не сделает.
– Вам всё равно придётся сыграть, уже вне зависимости от вашего желания. – Ангел взял трость и вышел из-за стола. – Вы всё ещё не понимаете, во что ввязались? Эту пьесу нельзя бросить. Это не просто какая-то постановка. Сейчас все мы стали частью этого представления. Стоит кому-то отказаться от своей роли, и всех постигнут катастрофические последствия. Мы уже давно в одной лодке, не будем же её топить. А теперь выпьем. На вашу беременность это никак не повлияет, Эмилия, – уже как будто не предлагая, а приказывая, закончил продюсер.
Эмилия не стала спрашивать, почему хозяин странного дома в этом так уверен – она просто выпила, как и все, ужасный напиток. Её передёрнуло. Мысль о том, что она ввязалась во что-то очень страшное, ещё сильнее засела у неё в голове.
– Не будем омрачать этот ужин пустыми страхами и ненужными разговорами. Я уверен, что всё получится. У нас сегодня, можно сказать, своя тайная вечеря. Давайте проведём её подобающе. – Ангел вновь стал разливать абсент, и теперь никто не смел отказываться.
– Если это тайная вечеря, то кто тогда здесь Иисус? – взяв свою рюмку, полюбопытствовал Браун, который так и не снял кожаную куртку. – Зная всю историю и учитывая, что тайная вечеря для Иисуса была последним ужином перед его жуткой смертью, я совсем не желаю быть им. Уверен, что и Густав предпочёл бы отказаться от такой роли. Остаётесь только вы, дорогой продюсер.
Ангел внимательно посмотрел на нахального актёра, но его лицо не выражало злости.
– А с чего вы взяли, что Иисусом обязательно должен быть мужчина? Учитывая современные нравы и равенство полов, им вполне может оказаться Эмилия или Лили. Но не так важно, кто здесь Иисус, – гораздо важнее, есть ли среди нас Иуда.
На несколько секунд в большом зале воцарилось молчание, которое было гораздо привычнее для этого дома, чем шумная беседа.
– Я хочу спросить кое-что, – начал хозяин дома, когда все приступили к ужину. – Нет ли у кого-то из вас Мегиддонского кинжала? Я готов заплатить за него три миллиона евро. Я готов отдать пятьсот тысяч только за информацию о том, у кого находится эта реликвия.
– Что это ещё за кинжал и почему вы готовы за него столько заплатить? И почему думаете, что он может быть у кого-то из нас? – задала ряд вопросов Лили, которая и вправду впервые слышала это название. Зато она с удовольствием нанизывала на вилку ароматный запечённый картофель.
Ангел поднял свою рюмку:
– Думаю, нам стоит выпить, прежде чем я начну отвечать.
Все вновь выпили горький абсент.
– Примерно в сотом году нашей эры жил мужчина по имени Мегиддон. Он, скорее всего, был самым первым серийным убийцей и точно самым продуктивным. Я боюсь называть число его жертв, так как вы всё равно мне не поверите. Этот человек, если его можно так назвать после всех злодеяний, убивал не ради наживы или злости, он убивал потому, что это ему нравилось. Отнимая чужую жизнь, Мегиддон чувствовал себя богом. – Ангел подошёл к мольберту, который стоял рядом с круглым столом, и скинул чёрную ткань, скрывавшую картину. – Здесь его попробовал изобразить один немецкий художник.
На картине они увидели мужчину, полностью обнажённого и с ног до головы измазанного в крови, с грязными тёмными патлами. Его полыхающие глаза были полны безумия. В руках мужчина держал серебряный клинок.
Густав Фишер сразу заметил размашистую подпись «Роберт» в углу картины, но не стал ничего говорить: сейчас ему было интереснее дослушать историю.
– Мегиддону довольно быстро надоели простые убийства, и он стал превращать их в некое извращённое и только ему понятное искусство. Он убивал людей прямо на площади у всех на виду. На базаре он мог отрубить кому-то голову и подкинуть её слепому торговцу тыквами. Он складывал вырезанные сердца в садах, среди прекрасных роз. Мегиддон практически ничего не боялся, ему было не страшно попасть в ад, ведь там, он считал, его примут за героя, сделают своим королём. Единственное, что не давало ему покоя, – мысль о том, что после смерти ничего нет, лишь безмолвная чернота.
Ангел на мгновение замолчал, словно подбирая нужные слова. Он стал что-то еле слышно бормотать себе под нос, но потом снова заговорил в полный голос.
– Жизнь можно сравнить с рекой, а Смерть – с океаном. Ничто в нашем мире не вечно; что было в реке жизни, обязательно окажется в океане смерти, а что уже было в океане, никогда не должно возвращаться в реку. Так устроен мир, этот порядок ни в коем случае нельзя менять. Мегиддону чудом удалось поймать время. Он нашёл место, где река впадает в океан, и извлёк оттуда кинжал, который в будущем станет носить его имя. Убивая этим оружием, он забирал чужие жизни, чужое время. Мегиддон стал бессмертным, он никогда не болел, и старость не трогала его. Так он прожил целую тысячу лет, убивая всех, кто попадался ему на пути. Тысяча лет – это очень много. Убийства перестали доставлять ему столько радости. Он больше не чувствовал себя ни королём, ни богом. Снаружи он всё ещё был молод, но внутри давно стал мертвецом. В один из прекрасных дней Мегиддон решился попрощаться с жизнью – его уже не трогала мысль о безмолвной черноте. Он повесился, но не умер; прыгнул в костёр, но всё равно остался в живых. Бессмертие стало его проклятием. В отчаянии Мегиддон вонзил кинжал себе в грудь. Только так он смог обрести покой. На несколько столетий Мегиддонский кинжал исчез, океан поглотил его. Но потом он вновь появился в реке и находится в ней до сих пор. Обычный человек с его помощью может забрать себе любой талант или молодость, почти всё что угодно. Но за это будет своя цена: дух убитого будет вечно преследовать его, и чем больше людей он убьёт, тем больше мертвецов будут ходить за ним. Если, конечно, обладатель кинжала не истинный убийца, каким когда-то считал себя Мегиддон. В таком случае вместо мертвеца появится произведение искусства, но за всё время такого ни разу не случалось.
Ангел пристально обвёл всех взглядом, словно проверяя, насколько внимательно его слушали.
– И теперь я повторю свой вопрос. У кого-то из вас сейчас есть Мегиддонский кинжал или, возможно, кто-то знает, где этот артефакт может находиться?
– Мне что-то плохо, я, пожалуй, выйду, – заявила Эмилия и поднялась из-за стола. Её лицо стало таким бледным, будто она увидела привидение.
– Туалет на втором этаже справа, милая Эми, – подсказал хозяин дома.
Она поспешно вышла, а Ангел направил взор на оставшихся за столом гостей.
– Ещё абсента? – спросил он.
– Я не против, – усмехнулся Адольф, а после добавил: – У меня нет этого кинжала, если бы был, я бы отдал вам его за три миллиона – это, чёрт возьми, огромные деньги. Пожалуй, пойду посмотрю, как там Эмилия, всё-таки мне завтра с ней играть. А вы пока наливайте.
Браун также встал из-за стола и направился наверх.
Эмилия не пошла в туалет, ей вправду было плохо, но по другой причине. Теперь она, кажется, полностью осознала, что произошло в тот день, когда Адольф провёл «театральный» ритуал. Этим объяснялась её приобретённая способность быстро запоминать любой текст, а что важнее – стало понятно, почему она видела мёртвого Вилли, который постоянно преследовал её и даже сейчас находился рядом.
– Наконец-то сучка всё поняла, – прошипел ей на ухо покойник. – Грязная потаскуха забрала у Вилли его талант, и теперь Вилли всегда будет её преследовать. Покажи мне сиськи. Хочу проверить, умеют ли мертвецы дрочить.
Эмилия проигнорировала его, зная, что он, как надоедливая муха, может сейчас только жужжать и, если не обращать на него внимания, быстро исчезнет.
Сейчас она находилась в комнате слева, и на первый взгляд это была обычная спальня, если бы не золотой гроб, что стоял рядом с кроватью.
– Вот ты где. Нам нужно поговорить, – сказал Адольф, пока не увидел то же, что и она: – Это что, золотой гроб?!
– Что ты, мать твою, наделал?! – закричала Эмилия.
– Замолчи. – Браун прижал её к стене и заткнул рот рукой.
– О да, присунь этой сучке, а Вилли посмотрит, – снова зашипел мертвец, которого Адольф даже не видел.
– Нельзя, чтобы наш одноглазый продюсер узнал, что Мегиддонский кинжал у меня, – начал говорить Адольф, не убирая ладони, которой зажимал рот Эмилии. – Как ты не понимаешь, я дал тебе необходимый талант! Ты бы так и снималась в своём порно, если бы не я. И это только начало. Неделю назад я бы умирал от ломки, а сейчас мои вены девственно чисты, будто я никогда и не был наркоманом. Вчера я не умел водить мотоцикл, а сегодня рассекаю на байке по Берлину. И всё благодаря этому кинжалу! Подумай, с его помощью ты никогда не постареешь и будешь жить, сколько захочешь. Получишь всё, что пожелаешь. Только представь все его возможности, не мысли в одной плоскости, выйди за пределы нормального понимания мира! Если Ангел предлагает за него три миллиона, только представь, сколько он стоит на самом деле! Во всём мире нет таких денег. С ним можно получить всё что угодно и даже больше.
Эмилия перестала дёргаться, и он её отпустил.
– Ты складно говоришь, но есть одно «но»: мертвецы, которые тебя преследуют, – произнесла она.
Вечная молодость очень прельщала её. Эмилии вспомнились слова матери о том, что у мужчины есть сила и ум, а женщинам дана только красота. Да и та с каждым годом увядает.
– С мертвецами можно договориться. – Браун улыбнулся. – Скажи своему, что, если он не отстанет, ты вырежешь всю его семью. С моими это сработало.
– Со мной не сработает, сучка, – оскалился Вилли. – Можешь хоть всех перебить, мне плевать, но ты можешь кое-что для меня сделать. У тебя наверняка есть классные подружки из порно, убей кого-нибудь для папочки, тогда я буду чпокать её и отстану от тебя. Только убей кого-то пожопастее.
– Мой просит, чтобы я убила для него какую-нибудь порноактрису, – закатив глаза, произнесла Эмилия.
– Узнаю Вилли Коха, – хмыкнул Браун. – Ну что, ты согласна замолчать и ничего не говорить нашему горбуну из Нотр-Дама?
– Да, но убивать будем только отъявленных подонков. Есть у меня на примете одна актриска, та ещё мразь, – серьёзно заявила Эмилия, чей мир уже перевернулся с ног на голову. Ещё вчера она сходила с ума, а сейчас думает о бессмертии в этом безумии.
– Отлично, значит, мы будем как Сид и Нэнси, – упёршись рукой о стену и склонив голову так, что их губы практически соприкасались, произнёс Адольф.
– Скорее, мы будем как Бонни и Клайд, – возразила она, после чего двинула коленкой по яйцам парня. – Только без секса, его у меня было уже предостаточно.
– Как скажешь, – упав на колени и согнувшись, просипел Браун. – Значит, мы будем платоническими Бонни и Клайдом… Главное, никогда больше так не делай…
– Я хоть уже и мёртвый, но всё равно ощутил ту же боль, – произнёс Вилли Кох.
– Тогда завтра после спектакля пойдём к твоей актриске, – предложил Браун, поднимаясь на ноги. – И давай уже возвращаться на этот чёртов званый ужин, надеюсь, он скоро закончится.
Вернувшись, они уселись за стол, каждый на своё место. Их рюмки уже были наполнены абсентом.
– Мы там случайно увидели золотой гроб, нам же не показалось? – спросил Адольф.
– Нет, это для меня, – улыбаясь, ответил Ангел. – Сам себе его сделал. Как говорится, красиво умирать не запретишь.
– А вы уже собрались умирать? – уточнила Эмилия, которая больше не казалась такой бледной.
– Прямо сейчас нет, сперва надо закончить одно дело, но я надеюсь, что уже скоро.
– Кстати, мне можно завтра поприсутствовать на предпремьерном показе? – спросила Лили. По блеску в её глазах было заметно, что она охмелела.
– Нет, вам не стоит там быть, – спокойно ответил Ангел, поднимая очередную рюмку абсента.