Гирис сидел на берегу реки, ссутулившись, будто под тяжестью собственных неудач. Он смотрел на рябь воды, на свое размазанное отражение, бесцельно поглаживал пятно на бороде — маленький клочок седины, который считал своим талисманом. Иногда ему казалось, что этот клочок несёт в себе остатки благосклонности богов, но в последние дни и боги, кажется, отвернулись от него.

Один за другим он потерял людей, отряд рассыпался, лошади исчезли, денег не осталось. Из оружия только дрянной лук, отнятый у лесного отшельника, и то тетива уже скоро порвется. Он вышел на охоту, хотел добыть хоть какое-то мясо, но и сам знал, что стрелок из него не ахти, вот заяц и скрылся в чаще, будто посмеиваясь над разбойником.

После десятка промахов Гирис плюнул и устало опустился на берег, решив попытать счастья с рыбой. Привязал к стреле тонкую верёвку, нацелился в воду, но крупная рыба к берегу не подходила. Лишь плескалась стайка мелюзги, сверкая брюшками. Иногда рыбки поднимались к поверхности и хватали мушек, что роились над водой. Толку от такой добычи было мало.

Ни денег, ни нормального оружия, ни лошади. Есть только ветхая хижина в лесу, которую он отнял у отшельника, и всё.

«Нужно подкараулить одинокого путника, ограбить, забрать лошадь, повозку. Тогда уже возвращаться либо в Вельград, либо ехать дальше» — думал он, глядя на реку.

И вдруг он заметил в утреннем тумане нечто, плывущее по реке, больше похожее на корягу.

Гирис прищурился. Это оказалась вовсе не коряга.

— Человек… — прошептал он.

Здесь, на излучине реки, всё, что плыло по течению, прибивало к берегу, вертело, бросало ближе, а потом отталкивало снова на середину. Гирис потому и облюбовал это место, специально выбрал его для ловли рыбы.

Пятнобородый поднялся, перешёл туда, самое быстрое течение было ближе всего к берегу. Обломки веток, лёгкий мусор, пена, всё неслось рядом — и среди них человеческое тело.

Оно медленно вращалось, приближаясь к берегу.

Гирис уже разглядел одеяние незнакомца. Богатое — значит, у него могут быть перстни, золотая цепочка, что-то еще ценное в карманах, на поясе, хотя бы даже этот кафтан, расшитый самоцветами, можно продать.

Он подался вперёд, ухватил тело за руку, нисколько не брезгуя, подтянул к берегу, напрягся и вытащил его на берег. При в виде самоцветов и камней на одежде утопленника глаза Гириса жадно сверкнули.

Ну, теперь-то он поживится. Хватит уже сидеть в лесу да жевать коренья. Если раздобыть деньжат, то можно снова браться за дела. Главное, сейчас повернуть его так, чтобы кафтан целеньким снять. Гирис расставил ноги и ухватил утопленника поперёк торса.

И вдруг мертвяк… закашлял.

Гирис отпрянул, чуть не упав назад.

— А-а! Чтоб тебя демоны разорвали! — выругался Гирис, отскакивая так резко, что гравий под ногами с хрустом посыпался в воду.

Человек был жив. В утреннем свете ушлый наемник и бандит увидел ещё кое-что. Рану на животе, разбухшую от воды, но свежую по краям.

Наемник был уверен, что человек мёртв. Лицо синее, кожа холодная. Всё выглядело так, словно его уже несколько часов качает течением. И всё же он живой.

Живой мертвец? Один из тех, о ком рассказывают в страшных легендах у костров? Гирис никогда в такое не верил, но сейчас на миг усомнился.

Он осторожно подкрался поближе и пнул свою добычу носком сапога.

— Эй, ты… как там тебя… — пробормотал он.

Незнакомец не открыл глаз. Ресницы вздрагивали едва заметно, он дышал, но с трудом.

Гирис быстро обыскал карманы, перевернул незнакомца, проверил пояс — ничего ценного. Хотел уже приняться за кафтан, да понял, что и одежда порчена: ткань проткнута клинком, кровь растеклась пятном на дорогой материи, рана в животе глубокая. Крови человек потерял много, но почему-то ещё жил.

— Чёрт подери… — сплюнул Гирис. — Не везёт — так не везёт.

Он уже наклонился было, чтобы столкнуть принесённого водою обратно в реку, пусть течение несет его дальше. А ну как оживший мертвяк несёт нашедшему смерть? Но жадность сыграла свою роль.

«А если его спасти… А потом потребовать награду? По одежде ведь видно — благостин богатый. Семья у него точно есть, свой род. Заплатят. А если не захочет благодарить, так я найду способ, чтобы захотел».

Гирис оскалился в предвкушении барыша.

— Может, кафтан у этого богача и дырявый. А уж с родственничков я стрясу выкуп. Нет, все-таки сегодня мне повезло… — выдохнул он, уже представляя горсть золотых в руках.

Он быстро соорудил волокушу из толстых веток, связав их корой ивы, перетянув тонкими гибкими прутьями. С трудом перетащил туда тело и поволок по береговой полосе в сторону хижины.

Эта хижина, старая и перекошенная, укрытая под утёсом, была здесь недалеко. Той самой ночью, когда его отряд разметал варвар и женщина-воительница, Гирис бежал к реке и наткнулся на неё. Теперь она служила ему убежищем.

Он затащил незнакомца внутрь, уложил на топчан, застеленный волчьими шкурами, затем наклонился и потянул за железное кольцо, которое крепилось к люку в полу. Открыл подполье, сбросил туда веревочную лестницу и крикнул вниз:

— Эй, старик! Вылазь сюда, ты мне нужен!

Внизу что-то зашуршало. Через миг по верёвочной лестнице с трудом, отчаянно цепляясь, поднялся седовласый отшельник. Худой и жилистый старец в холщовом рубище, с бородой, заплетённой в множество тонких косичек. Глубокие морщины избороздили его лицо так же густо, как трещины разрисовывают ствол столетней сосны.

И кожа у старика была такая же — потемневшая, с коричневым оттенком коры. Он моргнул, морщины сдвинулись на переносице.

Гирис держал его в подполье уже несколько дней. Хозяин хижины, отшельник по имени Урус, жил здесь спокойно, варил травы, лечил зверей и редких путников. Жил, пока Гирис не наткнулся на его дом. Тот хотел убить старика ещё в первый день, но только вдруг выругался и велел спускаться в погреб и сидеть тихо.

Может, он угадал, что травник скоро ему пригодится — или его руку удержало что-то другое.

С тех пор хижина стала его, а Урус перестал быть хозяином и стал пленником.

— Наконец, — старик хрипло откашлялся, глядя на Гириса. — Ты образумился? Узрел свет разума? Теперь отпустишь?

— Ага, конечно, — хмыкнул Гирис. — Мечтай дальше, дед. Ты всё ещё мой узник.

Он ткнул пальцем в сторону топчана.

— Но смотри, кого я нашёл в лесу. Давай-ка подлечи его, как умеешь. Травки там, припарки, настои. Он ранен. Клинок вошёл глубоко. Мне нужно, чтобы он выжил.

Старик сузил глаза, глядя на рану.

— А это не ты случайно вонзил ему клинок? — прищурился старик, ежась от холода.

В подполье он изрядно замерз и теперь никак не мог согреться.

— Не я, но это не твое дело. Сделай, как умеешь, или я тебя убью…

Урус подошел к топчану, глянул на незнакомца и, лишь секунду помолчав, воскликнул:

— Да ты знаешь ли, кого притащил?

— Мне всё едино, — отмахнулся Гирис. — Хоть торговца, хоть архонта. Главное, видно, что богат. Я получу за него мешок денег.

Урус желтозубо осклабился.

— Деньги… ты получишь не только деньги. Ты прославишься.

— Прославлюсь? — фыркнул Гирис. — С чего бы это?

— Странно, как это ты столько лет живёшь в империи — и ни разу не видел этого лица.

Он откинул с бледного лица спасенного мокрую прядь.

Гирис наклонился и присмотрелся. То ли отхлынула синева, то ли сам наёмник прозрел, а только ни бледность, ни раны больше не скрадывали те самые черты.

— Да чтоб тебя… — выдохнул он. — Это же…

* * *

Я сидел в развалинах, укрывшись от любопытных глаз. Заброшенный дом на окраине Вельграда был пуст, только голуби ворковали где-то под обвалившейся крышей.

Прислушиваясь к ночи, наблюдая за улицей через узкую щель между обломками каменной кладки, я увидел, как к дому подошёл расчёт щитников. Без копий и щитов, только короткие мечи в руках и кинжал за поясом. Одеты в повседневные доспехи из толстой бычьей кожи.

Они рассыпались по дуге. Закрыли все подходы к дому, таким образом отрезали мне пути отхода.

«Обложили» — подумал я, осторожно перемещаясь по завалам к задней стене дома. Там, где когда-то был сад, теперь лишь валялись камни и рос бурьян.

Я выглянул через пролом, и за полуразвалившимся каменным забором сразу заметил движение. Несколько лучников, трое или четверо, притаились в тени, готовые отпустить тетиву в любой момент.

Перекрыли и этот ход. С умом все выстроили.

Я вернулся внутрь, двигаясь вдоль стены, чтобы не бросать тень на обломки. Вскарабкался наверх.

В проём, что раньше был дверью, вошёл человек. Он был один.

Капюшон надвинут глубоко на лицо, плащ до пят скрывал тело, но под складками ткани отчётливо выступала рукоять меча. Плечи у пришельца были слишком широки — это, несомненно, доспехи. И когда он сделал шаг, ступая на обломки, по камням прокатился тихий скрежет металла. То ли панцирь, то ли чешуйник из стальных пластин.

Я уже был на крыше, на той её части, что ещё держалась. Опустившись на колено, следил за каждым его шагом. Когда он оказался прямо подо мной, я спрыгнул.

Он услышал шорох сверху, рванул из ножен меч. Но я успел раньше. Напал на него сверху, как ястреб на добычу. Мы рухнули, его доспехи забряцали о камни, будто раздался раскат грома.

Он попытался перевернуться, но я уже нависал над ним, вдавливая его в землю. Кинжал блеснул в моей руке.

Я прижал лезвие к его горлу так плотно, что на клинке уже появилась кровь.

Одно неверное движение, и я вскрою ему горло. Он замер. Даже дыхание задержал.

— Я сказал тебе прийти одному, — грозно проговорил я. — А ты устроил на меня засаду.

— Тише… тише, Варвар… — еле слышно проговорил Черный Волк, боясь громкости, потому что ему казалось, что любой звук заставит клинок вдавиться сильнее.

И не то чтобы он не был в этом прав.

— Если ты меня убьёшь, — прошептал он, — тебе отсюда живым не выйти. Давай… поговорим. Я пришёл не пленить тебя, а поговорить. Ты сам искал встречи.

— Тогда какого демона ты приперся с лучниками и мечниками? — спросил я, усиливая нажим на рукоять.

— Ну… — он сглотнул, но делал это так, чтобы не порезаться, — знаешь ли… немного обезопасил себя. Нет, ты не думай, это не для того, чтобы тебя схватить. Это для того, чтобы разубедить тебя меня убивать. Если ты меня убьешь, то они убьют тебя.

— С чего ты решил, что я хотел тебя убить? — спросил я спокойно и убрал кинжал от его горла.

Мы поднялись. Черный Волк медленно встал, отряхнул плащ. Под тканью громыхнули стальные пластины чешуйчатого панциря.

— Не думаю, что ты вызвал меня затем, чтобы убить, — сказал он уже ровнее. — Но я привык никогда никому не доверять. И всегда готовить пути отступления. Только благодаря этому я до сих пор жив. И благодаря этому мне удается выживать среди кругоборцев, готовых убить того, кто их купил.

— Хорошо, будем считать, что я верю…

— Ну так… зачем ты искал встречи? — спросил Чёрный Волк и хитро прищурился. — Неужели ты накопил денег, чтобы выкупить у меня арену? Помнится, при последней встрече ты сказал, что купишь её и закроешь. Ну… предлагай цену.

— Мне нужны мои топоры, — бросил я. — Из небесного камня. Те, что я оставил у тебя, когда забирал Скальда и Рувена.

— Помню, помню, на что ты их обменял. Но топоры не продаются.

— А у меня и денег нет, — сказал я. — Ты отдашь их бесплатно.

Чёрный Волк расхохотался.

— Бесплатно? Вот как интересно! И с чего бы это?

— Потому что я дам тебе кое-что другое, — сказал я.

Он вскинул бровь.

— Не деньги?

— Нет.

Я покачал головой. Он смотрел на меня очень серьёзно — очевидно, пытаясь понять, куда же я клоню.

— Тогда что?

— Обещание. Обещание варвара, Волк.

Тот усмехнулся.

— И какое же? Я не привык верить обещаниям.

— Сначала дослушай. Потом скажешь свое решение.

Он прищурился и кивнул.

— Говори.

И я изложил ему суть своего предложения. Он слушал молча, то хмурясь, то поглаживая бороду.

— Так не выйдет, — сказал он сперва. — Если даже я тебе поверю — мне-то что с этого будет?

Но всё же не уходил. Прошёлся, хрустя осколками камней, по комнате, раздумывая над моим предложением. Затем повернулся ко мне и, подняв указательный палец вверх, произнес:

— Хотя… ты прав. Если всё сложится так, как ты говоришь, моя арена даст баснословную прибыль. О таком ажиотаже я только мечтал.

Он хмыкнул, вроде бы недоверчиво, но вид у него был довольный.

— Но тогда я лишусь топоров. А они бесценны. Это лучшее оружие в империи.

— Если меня убьют, — спокойно сказал я, — ты заберёшь топоры обратно. Пропишем это в нашем договорном уложении, которое ты сам и составишь.

— Хм… — протянул Чёрный Волк, а потом с неожиданной живостью добавил: — А идёт оно все в болотную топь! Я согласен! Только скажи, зачем тебе топоры сейчас?

— Этого я сказать не могу.

— Ха, дай угадаю, — сказал Чёрный Волк, скрестив руки. — У меня везде свои люди. И при дворце императора тоже. И я знаю, что император пропал. И знаю, что награда, которую ты получил из его рук, уже исчезла.

Он шагнул ближе, глядя мне прямо в лицо.

— Ты снова в бегах. И снова враг империи. А теперь пытаешься решить свои проблемы с помощью топоров.

Он наклонил голову.

— Угадал? Учитывая, что ты пришёл один, — продолжил Чёрный Волк, а ваша троица уже успела прославиться на весь Вельград… картина ясна. Старик Рувен и валесарийская воительница. Наслышан, наслышан о ваших приключениях. Значит, их схватили. И ты хочешь их освободить. Вот для этого тебе и нужны топоры. Верно?

— А ты проницателен, Чёрный Волк, — произнёс я. — Раз всё понял — давай оформим сделку. Мне не терпится получить своё оружие снова.

— Давай, — коротко кивнул он. — И помни, какую цену ты мне пообещал. Надеюсь, ты сдержишь слово.

— Я всегда держу слово, — сказал я.

* * *

В тот же вечер мне принесли мои топоры из небесного камня.

Я взял их в руки и будто встретился с частью самого себя, долгие дни оторванной от меня чужой волей. Рукояти лежали в ладонях так естественно, словно я не расставался с ними ни на миг. Холод металла был, как дыхание зимних ветров Севера. Клинки мерцали тусклым лунным светом, и в их блеске снова жил тот мир, откуда меня вырвали.

Я бережно провёл пальцем по стали.

— Ну что ж, друзья… — произнёс я, поднимая оба топора и чувствуя, как мышцы откликаются. — Мы снова вместе.

Я вышел к окну постоялого двора Лисы, распахнул створку. Ночная прохлада коснулась лица, где-то за углом мигнул огонёк факела. Город жил своей жизнью.

Теперь оставалось только одно — найти, где томятся Рувен и Ингрис.

* * *

— Мой супруг так и не найден, — траурным голосом произнесла Кассилия, сидя в величественном кресле во главе Совета Архонтов. — Есть подозрение, что его нет в живых. Как бы прискорбно ни было это признавать, возможно, имел место заговор. Он исчез той ночью, когда вместе с расчётом верных кромников покинул дворец в неизвестном направлении. Пока не будет подтверждения его смерти, я буду исполнять обязанности по управлению государством. Все дела, касаемые военных и охранных мер, лягут на плечи моего помощника, архонта войны Вархана Серроса, — она кивнула на сидящего по правую руку.

Вархан удовлетворённо вздохнул, медленно расправляя плечи, словно примерял на себя новое положение.

— Однако, как бы то ни было, жизнь в Империи продолжается, и нам необходимо решать текущие вопросы, — сказала императрица. — Сегодня на рассмотрении стоит вопрос, связанный со Схорном Безликим, а именно, с его захоронением.

— Место его захоронения — Гулкие Ямы, — начал Вархан Серрос. — И оттуда вновь доносятся звуки. Мы отодвинули плиту и спустили туда стражников на верёвках, с факелами. Они не вернулись.

В зале послышались тревожные вздохи.

— Мы вытянули лишь оборванные верёвки, — продолжал он. — И слышали их предсмертные крики.

Он сделал паузу.

— Мы сбросили ведро горящей смолы, чтобы осветить яму. Но ничего не увидели. Яма имеет ответвления. И, самое главное… тела Схорна мы не разглядели сверху.

— Этого не может быть! — загомонили присутствующие архонты. — Как? Он что, ожил? Такое невозможно!

— А вы уверены, что яма пуста? Что тела древнего создания там нет? — поднял голос архонт казны, привстав с места.

— Может, он просто… — начал кто-то из младших советников. — Сгнил.

— Сгнил? — оборвал его Вархан. — Это вздор. За такое короткое время это невозможно. И нет там зловонного запаха разложения. Там нет ничего. Такое впечатление, что Схорн — живой. И продолжает поглощать людей.

В этот миг встал Верховный Жрец, Таррел Мирос, поднимая морщинистый палец к потолку.

— Это знак богов! То, что должно жить, не может умереть! Боги смилостивились над нами.

Он расправил руки, словно приветствуя неведомую силу.

— … И вернули древнего, чтобы он защищал нас!

— Всё это хорошо, уважаемый благостин Мирос, — холодно проговорила Кассилия. — Но только как мы объясним людям, что чудовище, которое одолел Варвар, вдруг ожило? Это противоречит религии, нашим взглядам, самому мироустройству. Вы прекрасно знаете: тот, кто вернулся из мира мёртвых, уже совсем другой. И это будет… — она упёрлась ладонями в подлокотники, — будет называться ожившим мёртвецом, возвращённым из тлена. А это уже не боги и не их благословение. Это… демоны. Исчадья тьмы.

— Нет, — возразил жрец. — Я вам говорил, что нельзя было выпускать Схорна наружу. Вот вам и наказание. Теперь вы путаетесь перед народом, перед церковью, выискиваете слова, объясняя, почему Схорн жив. А жив он потому, что так и должно было быть.

— А уж не причастны ли вы, уважаемый Таррел Мирос, — произнёс Вархан Серрос, — к воскрешению Схорна?

Над советом повисло молчание. Таррел ахнул.

— Что за вздор⁈ — переведя дыхание, воскликнул жрец. — Да, я молился богам, чтобы они смилостивились над нами. Но оживлять… оживление — это чёрная магия! И это обвинение. Очень опрометчиво с вашей стороны — обвинять Верховного Жреца в тёмных ритуалах.

— Просто, — сказал Вархан, — слишком уж вы уверены, что Схорн ожил.

Жрец пожал плечами, архонты обменялись взглядами.

— Но вы сами сказали об этом.

— Я этого прямо не говорил, — продолжил Вархан. — Я лишь предположил, что не исключаю такую возможность. Но доказательств этому нет. Его никто не видел. Если раньше он появлялся, когда мы сбрасывали казнённых, и мог мелькнуть в свете факелов, то сейчас — сейчас там просто чернота и пустота. И вполне может быть, что там обитает нечто другое. Ещё более могущественное, сильное и злобное, чем Схорн. Нечто, что сожрало труп Схорна. Мы не можем ни опровергнуть, ни подтвердить это.

— А вы говорите, что боги смилостивились и оживили его, — холодно добавила Кассилия.

Мирос вскинул руки.

— Я молился богам день и ночь! И я верю в них, верю в силу нашей религии, в божественную силу!

— Довольно пустых споров, — воскликнула Кассилия, вскидывая руку и резко обрывая разговор.

— Я предлагаю это, что бы там ни было в этих глубоких ямах, признать опасным, недопустимым для империи. Замуровать Гулкие Ямы намертво и навсегда. И забыть о том, что там находится. Держать это втайне за семью печатями, чтобы ни один простолюдин больше не слышал ни слова. И чтобы не было никаких пересудов.

Она обвела совет пристальным взглядом.

— Я против! — воскликнул жрец.

— Предлагаю проголосовать за это решение. И не думаю, что ваш голос, благостин Мирос, способен повлиять на исход, — холодно добавила она. — Итак, уважаемые благостины, кто выступит за то, чтобы замуровать Гулкие Ямы? Поднимите руки.

Руки поднялись одна за другой. Все поддержали предложение императрицы, как один. Кроме Таррела Мироса.

Он сидел неподвижно, стиснув челюсти так, что на скулах заходили желваки. Затем прошипел сквозь зубы:

— Воздастся вам ещё по заслугам… ой воздастся…

Он произнёс это так тихо, что никто за столом не услышал. Никто, кроме Вархана Серроса.

Взгляд архонта войны поймал едва заметное движение губ Верховного Жреца. И в этот миг Вархан понял, что Таррел Мирос причастен ко всему, что происходит в глубине Гулких Ям.

* * *

Тюрьма Вельграда размещалась в отдельной крепости за городом, в неприступном месте, и в город от нее вел лишь подземный переход. Её намеренно не стали строить внутри городских стен: в случае внешней угрозы она служила бы дополнительным опорным укреплением, а если бы крепость пала, стража могла уйти по подземному ходу, не заботясь об узниках. Их бросили бы. Из таких соображений и возвели эту башню — высокую, массивную и внушительную. Она одновременно была и тюрьмой, и наблюдательным пунктом за всей округой.

Ингрис и Рувена поместили в камеру, похожую на каменный мешок. Стены из неотесанного камня, холодные и сырые. На потолке виднелась узкая, вытянутая щель, откуда пробивался тусклый свет. Даже решётки не было: в такую щель мог бы протиснуться разве что голубь, но никак не человек.

— Почему они нас держат здесь? — тихо произнесла Ингрис, глядя на серую стену. — Почему король нас предал? Почему просто не убили?

— Тише, тише, красавица, — успокаивал её старик. — Мы ещё поживём. Не торопись умирать в неволе.

В открытом бою Ингрис была сильнее Рувена, иногда даже намного. Но в темнице, где нет ни света надежды, она выглядела надломленной, слабой, хрупкой.

«Всё-таки женщина…» — думал Рувен. И все эти дни он пытался поддерживать в ней бодрость, отвлечь от мрачных мыслей.

Им бросали еду раз в день. Это был чёрствый, кислый хлеб на мякине, который едва можно было жевать. Воду приносили в кувшине. Этого было достаточно лишь для того, чтобы не умереть сразу.

— А Эльдорн… он же спасся? — с надеждой спросила Ингрис.

— Да, да, наш герой Эльдорн, — кивнул Руван. — Я видел, как он разметал кромников. Надеюсь, они его не достали. А если бы достали — он бы сидел здесь с нами.

Он положил руку ей на плечо и усмехнулся.

— А значит, он сбежал. А уж это значит, нам нельзя терять надежду.

Ингрис подняла голову.

— Значит, он придёт за нами. Значит… он нас спасёт.

— Обязательно, — кивнул Рувен. — Он придёт.

— Но как он узнает, где мы? — чуть не плача, произнесла Ингрис, снова теряя надежду. — А если даже узнает… эта башня… эта тюрьма… она неприступна.

Она кивнула на скелет, прикованный цепями к стене. Белые кости тускло поблёскивали в полумраке, будто предупреждая их о неизбежности мучительной гибели.

— Смотри. Мы скоро станем такими же… белеющими костями вечных пленников подземелья.

— Отбрось мрачные мысли, девочка! — воскликнул Рувен. — Ты должна верить!

Он сел рядом.

— Если не в себя, то в Эльдорна. Он спасёт нас. Он придёт. Поверь моему жизненному опыту: он нас не бросит.

— Я верю, — прошептала Ингрис. — Верю, что он нас не бросит, но верю и в другое. Что он может… сгинуть, спасая нас. Лучше бы он не приходил.

— Да что ж ты будешь делать-то! — всплеснул руками Рувен. — Откуда у тебя в душе столько мрака?

— А ты разве не видишь, старик, что нам конец? — тихо спросила она.

— Нет, — уверенно сказал Рувен. — Если бы нас хотели убить — нас бы уже убили. А раз держат живыми, значит, мы им зачем-то нужны. И кормят. Не бог весть как, но кормят.

Он усмехнулся, стараясь подбодрить.

— Если тебе не хватает… хочешь, я поделюсь с тобой своей коркой хлеба, когда принесут еду. Отдам тебе свою долю. Я как-нибудь переживу до следующего дня. Хочешь?

Ингрис молчала. Он смотрел на её внимательно.

— У тебя организм молодой, — сказал Рувен мягче. — Тебе нужно больше пищи. Больше сил. Даже в покое, в ожидании ты их тратишь быстрее, чем я.

Ингрис прижала руки к груди и молча кивнула, то ли в знак благодарности, то ли чтобы скрыть дрожь, которая пробежала по ее телу.

— Спасибо, Рувен… — по щеке Ингрис скатилась слеза. — Спасибо тебе. Не думала, что ты такой…

— Какой — такой? — вскинул седую бровь Рувен, прижав воительницу к груди, как родную дочь, и поглаживая по голове.

— Ну… я думала, ты любишь только себя и заботишься только о себе.

— А я такой и есть, — хохотнул Рувен. — Но знаешь… у меня никогда не было дочки, а так хотелось.

— Ну что вы там обнимаетесь? — воскликнул знакомый голос, грубый, напоминающий рёв медведя. — Пожрите-ка мяса, а то сдохнете скоро на этом мякинном хлебе!

— Ах! О боги! Не может быть! Это ты⁈ — вскрикнул Рувен, вскакивая. — О Мать Шторма… я не верю. Ты… ты служишь в тюрьме⁈

Огромного роста стражник с косматой бородой швырнул через решётку шмат мяса, откромсанный кусок жареного окорока. Рувен поймал его на лету.

— Спасибо! Спасибо тебе, друг! — воскликнул старик.

— И никому ни слова, что я тут вас подкармливаю, — пробасил Скальд из Драгории, на котором была одежда имперского тюремщика.