Ингрис была серьёзно ранена, и нам стоило торопиться. Рувен соорудил ей повязку с какими-то травками, что собрал тут же, в лесу. Мы спешно подобрали оружие убитых стражников и кромников, сложили всё на телегу, в угол. Клячу распрягли и отпустили, а вместо неё запрягли холёного сильного жеребца, доставшегося нам как трофей. На телегу погрузили провизию и вещевые мешки, снятые с врагов. Раненую Ингрис уложили по центру на овечьи шкуры. Рувен занял место возницы. Каллин и я поехали верхом на трофейных лошадях павших всадников.

— Долго нам ехать? — ворчал старик, трясясь на козлах.

— Переночуем в лесу, как стемнеет, а завтра к полудню прибудем, — сказал кузнец и добавил тише, будто сам себе. — Надеюсь, мой братец всё так же занимается травами и не сгинул где-нибудь.

— А если сгинул? — тут же уцепился Рувен. — Зря тогда едем.

Скверный характер старого алхимика не пропустил к нему в ум мысли, что Каллин, быть может, и сам переживает о брате.

— Получается, что зря, — невозмутимо пожал плечами Каллин. — Но не хотелось бы так думать…

— Как я устал трястись на этой телеге, — простонал колдун, словно это не его только что вызволили из темницы.

— Ты всегда можешь пройти пешком рядом, — предложил я.

— Ну вот ещё. Находился я пешком за всю жизнь. Я пешком ходил, когда вас всех в планах богов не было. Тысячи вёрст наматывал, от Костяного хребта до просторов степняков, — с гордостью заявил Рувен.

Уже начинало темнеть. Нужно было искать место для ночлега. Местность стала вдруг болотистой, в воздухе потянуло тиной и влагой.

— Чудно все это, — чесал бороду Каллин. — Не узнаю дороги… Дух леса следы запутал, заплутали…

Я слышал, как Рувен тяжко, преувеличенно вздохнул.

— Давайте разбивать лагерь, — сказал, почти что проканючил он. — Есть хочется. Да и Ингрис без чувств. Нужен покой воительнице.

— Здесь болото, — возразил я. — Чувствуете, тянет сыростью? Нужно пройти дальше по сухому. Немого еще проедем.

Мы прошли вперёд, но сухого места всё не было. Почва под ногами становилась все более вязкой.

— Гори эта топь стылым огнем! — выругался Рувен. — Идём, идём, а сырость не кончается. Что за заколдованное место!

Солнце закатилось за макушки деревьев. Темнота накрыла всё вокруг. Дороги больше не было видно.

Пришлось остановиться там, где ночь нас застала. Разожгли костёр, повесили котелок, бросили в него вяленое мясо, потом крупу, чтобы сварить похлёбку. Мясо прокипело, крупа набухла, запах стал тягучим и теплым, обещая сытный ужин даже здесь, где и без ветра пробирало до костей, но никто не думал о еде.

Ингрис стало хуже. Её растрясло, и она лежала без сознания. Рувен походил туда да сюда, пособирал травы, как мог снова обработал рану, перевязал её. Кровь удалось остановить, но всем было понятно: без настоящего знахаря она долго не протянет. А что будет, если мы его все-таки не найдем? Об этом и думать не хотелось.

Мы сложили шалаш, натаскали туда лапника, застелили поверху шкурами, какие нашлись в телеге кузнеца. Перенесли воительницу внутрь.

Видно, это помогло: через некоторое время она очнулась. Слабо улыбнувшись, попросила воды.

— Держись, девочка, держись, — вздохнул Рувен. — Завтра будем на месте. Кончатся твои мучения.

— Это ничего, — прошептала Ингрис. — Я потерплю. Что мне тут? Лежи да лежи. То в шалаше, то в телеге. Мне не сложно.

Она сжала мою руку и посмотрела мне в глаза.

— Спасибо тебе, Эльдорн, что пришёл за нами.

— Ты уже меня благодарила, — попытался улыбнуться я. — Разве я мог не прийти за друзьями? Держись, Ингрис.

— Конечно, — прошептала она. — Иначе всё было бы зря… А теперь я посплю. Я так устала.

Честно говоря, у меня самого глаза слипались. Будто не спал два дня. Рувен и Каллин тоже время от времени зевали. Битва и долгая дорога всерьёз измотали всех, а всё-таки на себя я надеялся поболее.

Темнота стала еще гуще, по болоту медленно, стелясь, пополз туман. Он подобрался к нам, протягивая свои белёсые клочья, словно многочисленные пальцы, коснулся котелка и наших ног.

— Вы как хотите, а я на боковую, — пробормотал колдун, забираясь на телегу. — Даже трапезничать не буду.

Он едва успел укрыться шкурой и тут же захрапел.

— Что-то у меня тоже аппетита нет, — сказал Каллин, расстилая шкуру под телегой. — Засыпаю. Устал я сегодня. Ты, Эльдорн, хотел дозор выставить.

— Да, — ответил я. — Будем дежурить по очереди.

— Согласен, — кивнул кузнец и улёгся. — Ты подежурь первым. Сил никаких нет.

— Хорошо, — сказал я. — Заодно похлёбку доварю.

Я подошёл к костру, помешал кипящий суп, замечая, что почти ничего не вижу от пара, тумана и усталости, через некоторое время снял котелок, поставил остывать. Налил себе в миску кривым деревянным черпаком. Горячая похлёбка пахла дымом и мясом, но есть не хотелось. Жутко хотелось спать. Я сел у костра, привалился спиной к дереву и подумал, что нужно всего минуту посидеть, прийти в себя. Заодно и похлебка остынет, не буду же я жечь язык.

А поесть, конечно, нужно, как же иначе. Но… потом…

Не заметил, как меня одолел сон. Я дал себе слово не спать, быть настороже, но бороться с дремотой не было сил. Крепко же дорога вымотала нас. Туман стелился по траве, странно колыхался, тоже будто убаюкивал.

Никто не смог бы сказать, сколько я проспал. Когда услышал шорох, что-то внутри встрепенулось. Я открыл глаза, а сон как рукой сняло, чему я очень удивился.

По нашему лагерю ступала, точнее, плыла прекрасная дева. На ней было тончайшее белёсое платье, почти прозрачное, словно паутина. Сетчатая ткань нисколько не скрывала стройное тело, лишь длинные волнистые волосы спадали до пояса, местами прикрывая её наготу.

Я схватился за топоры и вскочил, сам не зная, что собираюсь делать.

Она обезоруживающе улыбнулась. В лунном свете блеснула полоска ровных жемчужных зубов.

— Приветствую вас, путники, — сказала она тихим голосом. — Я Эйя. Хранительница леса. Я вам не враг. Если вы в беде, я помогу.

Я опустил топоры и оглянулся на лагерь. Все крепко спали. Лишь я один пробудился незнамо как.

— Ты колдунья? — спросил я.

Я понимал, что обычный человек не станет бродить среди ночи в таком одеянии. Продрогнет до костей, напорется на ветки или колючки. Она же стояла босая на сырой земле и даже не дрожала.

— Я сила природы. Дух леса, — ответила Эйя. — Не колдунья и не человек.

— Тогда помоги нам, дух леса, — сказал я. — У нас ранена воительница. Она храбро сражалась, а теперь ей худо, ей нужна помощь. Ты сможешь её исцелить?

Я подвёл её к шалашу. Ингрис спала под шкурами. Эйя присела, и длинные волосы коснулись травы, утонули в ней. Заглянула внутрь, протянула руку и положила ладонь прямо на повязку у неё на груди.

Она произнесла слова, которых я не понял:

«Шайра лен'васа, тирвен хара лисса…»

Сразу после этих слов туман вокруг нас заволновался. Он стал гуще, заструился внутрь шалаша, будто река из воздуха, обволакивал тело Ингрис, словно вплетался в её дыхание.

— Её не нужно тревожить, — проговорила Эйя, убирая ладонь. — Она излечится, если будет спать.

— Спасибо…

Она мягко повернулась ко мне.

— И ты, Эльдорн, ложись и спи спокойно. Ни о чём не думай. Утром всё будет хорошо.

— Но я не хочу спать, — сказал я.

Она приподняла бровь.

— Очень странно. Все люди хотят спать.

— А зачем я должен спать, если не хочу?

Я чувствовал: надо поступать только так, как я сам знаю. Может, она и кудесница, эта Эйя, но… Словно подслушав мои мысли, Эйя улыбнулась вновь.

— Как знаешь, Эльдорн.

— Откуда ты знаешь моё имя? — спросил я, но удивление почти и не просочилось в мой голос. — Я тебе его не называл.

— Ты сам рассказал.

— Когда? — удивился я.

— Еще неделю назад.

— Что? Я тебя впервые вижу.

Дева не ответила. Лишь повторила:

— Спи, Эльдорн.

Туман поднялся выше. Он начал обволакивать и меня. Я почувствовал, как сонная нега накрывает с головой, как ноги становятся ватными. Мне хотелось упасть прямо здесь на землю и провалиться в сон.

Я упрямо тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения. Огляделся по сторонам и увидел муравейник рядом с потухшим костром, огромную кочку, которой раньше здесь не было.

Поморгав, я посмотрел на эту крепкую горку — дом для букашек был надёжно упечатан на ночь. И в голове всё прояснилось. Это ловушка.

Я выхватил топор и ударил по Эйе. Но лезвие прошло сквозь неё, не причинив никакого вреда.

Эйя усмехнулась. В её улыбке исчезла мягкость, осталась только холодная насмешка.

— Всё равно уснёшь. Все спят. И ты будешь спать… вечно.

— Нет! — крикнул я. — Исчезни, демон!

Я бросился к телеге, к Рувену, стал трясти его за плечи.

— Эй, вставай, старик! Вставай!

Но он даже не шелохнулся. Тогда я нырнул к Каллину, пытался поднять его, а затем Ингрис. Никто не реагировал. Лошади тоже спали, будто мёртвые. Я понял, что не смогу их разбудить. Туман был ядовитым. Он держал их, словно паутина.

Я огляделся. На поляне больше ничего не было, нечего было взять мне в руки, нечем ударить, если даже топоры не справились. Ничего здесь нет, только… огонь.

Я разжёг костёр сильнее, подбросил сухих веток, чтобы пламя взвилось выше и отогнало хоть немного тумана. Пока я кормил огонь, Эйя исчезла, растворилась в ночи. Не знаю, ушла ли она сама или просто растаяла.

Я бродил вокруг костра, не позволяя себе даже присесть. Только бы не сомкнуть глаз, только бы не упасть рядом с остальными. Всё тело ныло от усталости, но я заставлял себя двигаться, шаг за шагом, кружа вокруг огня. Круг за кругом, словно мотылек, что рискует обжечь себе крылья и рухнуть навсегда.

Когда первые лучи рассвета прорезали горизонт и макушки елей окрасились красным, я снова попробовал разбудить друзей. Туман отступил. Он был порождением ночи, и дневной свет разрушил его власть.

Я схватил старика за плечи и хорошенько тряхнул.

— Ой, Эльдорн, да что ты так меня трясёшь, — пробормотал Рувен. — Дай ещё поспать. Рассвет только…

Каллин же приподнялся на локте и спросил с удивлением:

— А что же ты меня ночью не будил на дежурство? Сам, выходит, всю ночь охранял лагерь?

Даже Ингрис проснулась и вышла из шалаша, пошатываясь.

— О боги! — воскликнул Рувен. — Тебе нельзя вставать! Ляг скорее! Ты ранена!

Ингрис потрогала повязку, сорвала её. Рана под ней была затянувшаяся, розовая, свежая, будто ей не один день.

— Что здесь произошло? — прошептала она.

Каллин нахмурился, почесал бороду.

— У меня борода стала длиннее… за одну ночь. Так не бывает.

— Мы здесь не ночь и не день, — сказал я. — И, может, не одну неделю. Этот туман… сонный дурман… он усыпил всех.

Я показал на большой муравейник.

— Вчера этого здесь не было. Вернее… тогда, когда мы пришли. За ночь муравьи не могли построить такое.

Я посмотрел на Ингрис.

— И у неё затянулась рана. Быстро. Слишком быстро.

Мы стояли молча, осматривая лагерь, понимая, что ночь, которую мы провели здесь, была вовсе не ночью. Время на этой поляне текло иначе.

— Но как? Как это может быть? — воскликнул Каллин.

— Ко мне приходил лесной дух, Эйя, — сказал я. — Уговаривал поспать.

— Эйя? — выдохнул испуганно Рувен. — Да неужто Эйя? Никто не может о ней рассказать… Это дух забвения. Если он шепчет путнику поспать, тот засыпает навсегда. И уже не просыпается.

— Смотрите! — воскликнула Ингрис, отодвигая кусты и указывая на соседнюю поляну.

Там лежали скелеты. Изодранные одеяния, ржавые доспехи, выцветшие лохмотья. Кто-то сидел, привалившись к стволу дерева. Кто-то лежал у кострища, давно выгоревшего, но всё ещё обозначенного камнями. Они выглядели так, будто прилегли спать и больше не поднялись.

— Этот туман усыпляет путников, — сказал Рувен. — Они умирают от истощения, ведь во сне они не едят и не пьют. Сладкая и безболезненная смерть.

Он передёрнул плечами.

— Но как ты, Эльдорн, проснулся? Обычный человек не может противостоять Эйе. Только носитель валесарийской крови знатных родов не подвержен такой черной магии. А ты варвар. Гельд из северных племён.

— Возможно, и у гельдов кровь не так проста, — сказал я.

Спросить об этом мне было больше не у кого.

— Не знаю. Не слышал про такое, — замотал головой Рувен. — Но объяснения другого нет. Наверное, так оно и есть…

Он перевёл взгляд на Ингрис.

— Одно радует. Демон исцелил её. Потому что ему нужно, чтобы жертва спала спокойно и умирала долго, месяц-два лежа во сне.

Я кивнул.

— Это был не туман. Это были чары. Тут и нет болота поблизости. Это были болотные чары, а не настоящая сырость. Нам нужно уходить отсюда. Как можно быстрее и как можно дальше.

— Верно, — согласился Калин. — Укроемся там. И решим, как быть дальше.

— Идти будем, пока не найдём хижину твоего брата, — кивнул я кузнецу. — Никаких привалов. И тем более никаких снов. Второй раз я могу и не проснуться.

* * *

Вархан вошёл в покои королевы уже после того, как ночь опустилась на Вельград.

— Ты совсем потерял стыд, — укоризненно проговорила Кассилия, но без злобы и не стремясь обвинить. — Надеюсь, тебя никто не видел.

— А если и видел, что нам с того, — холодно ответил архонт войны. — Мне надоело прятаться по углам.

— Но ты понимаешь, — продолжила королева, — наши отношения вне закона. Мы не обычные люди, мы стоим во главе империи. Все взоры денно и нощно обращены на нас.

Вархан плотно закрыл дверь, запер её изнутри. В руках у него была высокая корзина, накрытая полотенцем.

— Что это ты принёс? — спросила Кассилия, позволяя себе улыбнуться.

Он поставил корзину на стол. Под полотенцем лежали румяные спелые фрукты и два кувшина вина.

— Отпраздновать или залить горе. Как получится, — сказал Вархан.

— Что отпраздновать? Какое горе? О чём ты… — Кассилия нахмурилась.

— Всё зависит от тебя, — произнёс Вархан. — Либо я буду пить с тобой вино, радуясь свалившемуся на меня счастью, либо буду запивать горе.

— Туманно говоришь ты сегодня, Вархан. Что ты задумал?

Он посмотрел ей в глаза и сказал ровно:

— Император мёртв. Стране нужен новый правитель.

Кассилия вздрогнула.

— Нет, не подумай. Я не претендую, — продолжил Вархан. — Но я хочу быть с тобой по закону. Не прятаться. Не ловить себя на мысли, что делаю что-то постыдное. И прямо смотреть в глаза людям.

Он шагнул ближе.

— Я готов разделить с тобой любые тяготы жизни и бремя правления. И клянусь тебе в верности. До смерти…

— Хм… — проговорила Кассилия, удивлённо глядя на него. — Почему ты заговорил о верности? Ты и так мне верен. Ты помогаешь мне во всём, и тебе нет равных. Я разделяю с тобой ложе, потому что сама этого хочу. И у меня нет сомнений. Что ещё тебе нужно? Что не так?

Вархан опустился на одно колено. Медленно, будто выполнял священный обряд, достал из кармана маленькую шкатулку, усыпанную самоцветами, старинную, ручной работы мастера-ювелира. Он раскрыл её. Внутри лежало кольцо. На первый взгляд оно было невзрачным, серым. Но это был салданит — императорский металл, охраняющий кровь рода Сорнель от черной магии. Кольцо было точно её размера.

Он протянул его Кассилии и сказал:

— Я прошу твоей руки. По велению сердца, а не ради престола. Ради огромной любви к тебе, моя Кассилия.

Императрица фыркнула, почти рассмеялась.

— Вздор! Ты же понимаешь, что я не могу принять такое предложение. В прошлом ты кругоборец, и этого не стереть. Это навсегда останется так. Как ты можешь стать императорской кровью, моим супругом по закону? Это противоречит сводам закона и всему установленному мирозданию.

— Ты императрица, — сверкнул глазами Вархан, не убирая кольца в шкатулку. — Ты можешь изменить законы. Мы можем стоять вместе во главе империи. Я ради тебя убью любого. Разрушу любые преграды. Ты только позволь. Мы изменим этот мир, перепишем законы. И будем счастливы, а до остального нам не будет дела…

— Нет, не будем рушить то, что есть сейчас, — произнесла Кассилия. — Мы и так вместе, и этого мне достаточно. Ты мой вассал, ты и так помогаешь мне, а я наделяю тебя полномочиями, которые давно выходят за рамки власти архонта войны. Да будет всё так. Пусть всё остаётся так, как есть. На то воля богов.

— Я понял, — произнёс Вархан, уже поднимаясь с колена так, будто держал в мощной ладони не изысканную шкатулку, а меч после битвы. — Ты меня не любишь. Просто используешь. Что ж… нечего было мне надеяться. Ты любишь того варвара до сих пор.

— Нет! — резко выкрикнула Кассилия и покраснела. — Я никого не люблю. Я уже не способна на это. И потом… я прежде всего императрица, а уже потом… человек… женщина.

— Ты лукавишь, любимая, — тихо сказал Вархан, доставая из корзины кувшин вина. — Все оно так, но нет у тебя ко мне огня, даже искры нет. Что ж… Так давай выпьем. Зальём моё горе.

— А второй кувшин зачем? — спросила Кассилия, пока он разливал вино в хрустальные бокалы.

— Второй… если бы ты приняла моё предложение…

— А что? Вино бы отличалось по вкусу? То вино — особое?

Она произнесла это игриво, будто надеясь одним тоном своего голоса заставить мощного архонта забыть про свой отказ.

— Да, — сказал Вархан глухо. — Это разные вина, любимая, сейчас ты узнаешь.

В голосе его прозвучала такая печаль, будто кто-то умер. Или должен умереть.

Он подал ей бокал.

— Давай выпьем, любимая. За наш союз. Не супружеский. Союз императрицы и её верного вассала, который будет всегда любить свою госпожу. И всегда помнить её.

— Ты говоришь так, — произнесла Кассилия, приподнимая бровь и беря бокал, — будто мы расстаёмся. Будто нас разлучают.

— Мы уже никогда не будем прежними, — сказал Вархан. — И наша любовь тоже. После сегодняшнего вечера всё изменилось.

— Уж не настолько сильно изменилось, — вскинула взгляд Кассилия. — Ты же знал мой ответ заранее.

— Знал, — кивнул Вархан, — поэтому и взял два кувшина.

Они чокнулись. Вархан выпил залпом. Императрица сделала лишь маленький глоток. Она сразу поперхнулась, закашлялась.

— Что за мерзкое вино? — прохрипела она. — О боги, как жжет горло. Что мы испили?

— Мы выпили яд, — спокойно сказал Вархан.

— Что⁈ Что ты наделал⁈ Зачем⁈ Почему⁈ Глупец!

Кассилия схватилась за горло. Лицо её покрылось красными пятнами, кожа на руках пошла волдырями, будто её обожгло. Она захрипела. Глаза расширились, и стали вылезать из орбит.

Вархан стоял неподвижно: не шевелился и не моргал. Он смотрел на неё так, будто давно простился с любимой.

— Ты убил нас, — выдохнула Кассилия, оседая на каменный пол.

В её глазах застыл ужас, страх и гнев.

— Не нас, — тихо проговорил Вархан. — Только тебя. Я принял противоядие. Жаль, что ты не выбрала иной путь. Жаль, что мы не испили иное вино. Мне действительно всем сердцем жаль… Ведь я очень сильно люблю тебя.