Под сводами гулкого подземелья шаги Таррела Мироса разносились эхом. Он не скрывался, шагал с некой торжественностью, пока не остановился в огромном зале, в двух шагах от бездны, там, где теперь массивная каменная плита накрывала главную яму с останками Схорна.

Верховный жрец воткнул факел в стальной держатель на стене. Пламя выхватило из темноты почти всю плиту.

Таhрел подошёл к механизму с тяжёлой рукоятью, связанной с системой цепей и шестерней. Несмотря на возраст, старик был крепок, только жилы на руках выступили, когда он надавил на рукоять и провернул её несколько раз.

Плита со скрежетом отъехала в сторону, открывая узкую щель над чёрным провалом.

И тут снизу, из глубины, донёсся сдавленный, хриплый рык.

Таррел удовлетворённо воскликнул, ничуть не испугавшись:

— Ты жив… ты ожил… Я знал, я верил, что у меня получится.

Жрец взмахнул руками, торжествуя, а потом выпрямился, и голос его прокатился по залу.

— Вместе мы заставим этот мир подчиниться. Осталось совсем немного. Потерпи, мой мальчик. Ты скоро будешь свободен. Но сначала ты примешь обряд послушания.

Он расстегнул наплечную сумку и разложил содержимое на каменном полу. На заранее подготовленную осиновую дощечку высыпал тёмно-серый порошок. Затем, не торопясь, поочерёдно вылил две жидкости из стеклянных пузырьков. Смесь зашипела, в воздух поднялся едкий белёсый пар.

Глиняной палочкой он начал перемешивать состав, перетирая его, пока не получилась густая, тягучая масса. Пахло кислым дымом и сырой землёй.

— А теперь… — прошептал Таррел.

Он взял субстанцию в ладонь. Та зашипела, обжигая кожу. Старик не дрогнул. Ладонь покраснела, но он лишь глубже вдохнул, после чего вынул нож и быстрым движением разрезал себе ладонь, проведя лезвием прямо по этой массе. Кровь выступила, смешиваясь с субстанцией, и вся она стала тёмно-красной, словно кусок свежей плоти.

— Вкуси эту кровь, — торжественно произнёс Таррел Мирос. — Да будет твоё послушание вечным. Да узришь ты в носителе крови своего владыку. Да подчинишься ему, как хозяину, навеки.

Он встал, поднял испачканную ладонь над щелью и говорил дальше, мерно, отчётливо. Каждое слово словно падало в яму камнем:

— Да обретёшь ты силу из тлена. Пепел к телу. Восстань в мире живых. И да убоятся тебя сами боги.

Он просунул руку в узкую прорезь и сбросил с ладони вниз красную кашеобразную массу, смесь густой едкой субстанции и своей крови.

Внизу что-то шевельнулось. И рык стал громче.

Зелье ещё не успело долететь до дна ямы, как снизу что-то стремительно рванулось вверх. Раздался сухой хруст.

Клацнули челюсти.

И в следующий миг от руки Таррела осталась только окровавленная культя.

Старик взревел, тяжело отпрянул назад, кровь хлестала из обрубка горячими толчками, заливая каменный пол.

— Нет! — закричал он, захлёбываясь болью. — Не-е-ет! Ты должен мне подчиниться!

Но было поздно.

Плита, словно созданная вовсе не из многотонного камня, а из яичной скорлупы, взлетела вверх от мощного удара снизу. Грохнулась далеко за ямой, расколовшись на куски. А из ямы, распахнув пасть, вырвалось существо.

Потрескивающий и дрожащий свет факела высветил его полностью.

Это был Схорн.

Тот же зверолюд, что когда-то вызывал страх у народа: львиная голова, кручёные козьи рога, двуногий, массивный гигант. Но сейчас он был иссушен тленом, словно выжатый до предела.

Рёбра торчали остро, под кожей угадывалась каждая впадина. Шерсть почернела. Из пасти капала гнилая слизь, и от его дыхания воздух наполнялся зловонием.

Существо выпрямилось, оскалилось и рыкнуло так, что стены дрогнули.

Лицо Таррела, которое он тщился держать ровно, окончательно перекосилось от этого звука и тошнотворного запаха разложения.

Он дрожащей рукой сорвал с себя пояс, перехлестнул им остаток руки, затянул петлю зубами, чтобы не истечь кровью. Жрец побледнел, но смог взять себя в руки, взгляд оставался фанатично ясным.

Зверолюд шагнул вперёд, и стало видно, что он теперь ещё крупнее, чем был при жизни. Даже изуродованный смертью, он возвышался над жрецом на два роста. И вот сейчас этот монстр прикончит человечишку.

Но жрец шепнул хрипло:

— Да… ты внушаешь страх. Но не мне… Я не боюсь тебя. Ты вкусил зелье с моей рукой. С моей кровью. Теперь ты мне подчинишься. Ты… не можешь меня убить. Не можешь!

Таррел поднял оставшуюся целой руку и начал читать заклинание. Пусть губы едва слушались, но слова упорно рвались наружу.

Зверолюд занёс лапу с огромными когтями, готовый разорвать его надвое…

Но как только первый слог заклинания прокатился по залу, он замер, будто врос в пол.

Таррел продолжал читать, голос креп, слова тянулись медленно, их звук заполнял зал, будто густой дым. Когда он произнёс последнее слово, старик выдохнул с облегчением и без сил опустился на одно колено. Чудовище же больше не шевелилось.

— Получилось… — прошептал жрец, глядя в горящие провалы глаз Схорна. — У меня получилось. Древний испытал послушание…

Упиваясь этой мыслью, старик даже забыл об адской боли в руке.

Он поднял факел здоровой рукой, шагнул ближе и скомандовал:

— Услышь мой глас… Иди за мной.

Схорн послушно двинулся вперёд.

— Иди за мной, тёмное исчадие, — проговорил Таррел, выпрямляясь во весь рост, не смотря на боль в руке. — Отныне я твой владыка. И каждое моё слово — закон для тебя.

Схорн будто бы очнулся: его рык стал особенно низким, негромким, но при этом тяжёлым. Он опустился на четыре лапы, мощные мышцы играли под потемневшей шкурой, когти царапали камень.

Таррел повернулся, шагнул по длинному гулкому коридору подземелья.

Чудовище послушно последовало за ним, шаг в шаг, словно тень, что обрела плоть.

Они вышли наружу.

У входа двое кромников только-только избавились от тел щитников. Они подняли головы, услышав шаги, и… окаменели.

В свете луны из подземного прохода появился их хозяин Таррел Мирос, а за ним шла чудовищная тварь. Мощная нежить, сотканная из тлена и гнили. Оскаленные черные клыки блестели, словно древние ножи из полуночного агата.

А глаза… глаза были, как куски обсидиана, чёрные провалы без зрачков, не блестевшие во тьме и ничего не отражавшие.

Даже бывалые воины, повидавшие многое, оцепенели при виде монстра. Почти никто из них не видел, как бледен жрец, не замечал, что одна его рука замотана в материю, и та всё больше тяжелеет от крови.

— Узрите, — громко произнёс Таррел, подняв руку. — Узрите пришествие демона. И его владыки!

Его голос дрожал, в нем звучало торжество.

— Много лет я томился в ордене жрецов, — продолжал он. — Поклонялся лживым богам. Терпел молчаливое унижение от власти. Но теперь… теперь я истинно подобен богу!

Он взмахнул рукой, выкрикивая Схорну:

— На колени! Перед владыкой!

Кромники даже не успели понять, что происходит.

Схорн испустил низкий долгий рык, словно негодуя, отрицая чужую волю. Мощные ноги его дрогнули, а потом… Одним молниеносным выпадом он оказался возле Мироса и навис над ним громадной тенью.

Жрец испуганно вскрикнул, всплеснул здоровой рукой… и исчез в пасти зверолюда.

Кромники закричали от страха. Наконец, пришли в себя, выдернули мечи, пятясь, боясь повернуться спиной и побежать. Их руки тряслись, и мечи ходили ходуном, хоть и были направлены на чудовище из глубин.

Но Схорн не обратил на них ни малейшего внимания. Как хищник, что не замечает букашек под лапами.

Он поднял морду к небу и издал протяжный рёв, приветствуя луну в её полном свете.

Потом исполин опустился на четыре лапы и огромными скачками умчался в ночь, растворяясь в темноте ожившим кошмаром.

И кромники, и мир не сразу поняли, что только что увидели рождение новой великой беды.

* * *

Дир Харса почувствовал, как перстень на его пальце вспыхнул изнутри тусклым синим светом и начал пульсировать, будто повторяя биение сердца, только бьющегося не в его груди.

Он немедленно запер дверь гостевых покоев, развернул карту из человеческой кожи и, приглядевшись, увидел тусклый отблеск. Свечение оживало в районе Гулких Ям. Принц невольно выдохнул, потому что такого быть не могло: метка реагировала только на один источник. Свет усилился, затем стал превращаться в чёткую точку, которая не стояла на месте, а медленно поползла к южным лесам.

— Не может быть!.. Древнего воскресили… — прошептал он, и на лице его промелькнула смесь удивления и восторга. — Что ж… это меняет всё.

Кто совершил это, было неважно. Главным было то, что древний жив, а если жив, то по праву черной магии будет подчиняться ему, Диру Харса. Вот так поворот. Дир потирал ладони в предвкушении того, что может сотворить демон с того света, когда он его подчинит себе.

В этот миг в дверь постучали. Он быстро свернул карту, вложил её в цилиндрический футляр и спрятал в нишу под столешницей, после чего распахнул дверь с видом человека, которого прервали в важнейший момент. На пороге стояла Мариэль.

Мысли принца всё ещё кружили вокруг ожившей точки на карте, и ему потребовались усилия, чтобы оторваться от этого и перенести взгляд на принцессу. Но когда он переключился, то отметил, что Мариэль сегодня необыкновенно хороша: загорелая кожа больше не была той фарфоровой, безжизненной маской, к которой он привык. Он не знал, было ли новым это платье, но оно теперь подчёркивало её фигуру, и в её взгляде было видно что-то новое, живое и свободное. Сейчас он впервые увидел в ней просто красивую, привлекательную девушку, а не наследницу престола.

— Я войду? — звонко спросила она.

— Конечно, входи, — мягко сказал он, уже с улыбкой. — Я был занят, но для тебя всегда найдётся время.

— Занят? — хмыкнула Мариэль, проходя внутрь и слегка ткнув его локтем в живот. — Спишь, наверное, как раньше? Я помню, когда ты был маленький, ты днём постоянно спал, а я сметаной тебе нос мазала… Хи-хи! Малахольный был!

Она рассмеялась по-доброму, и Дир поймал себя на том, что невольно улыбается в ответ.

— Ты что, не помнишь, как дулся на меня за это? Да ладно тебе, конечно, помнишь. Слушай… Дир, ты какой-то другой стал, будто тебя подменили. Совсем не тот мальчишка-тюфяк, что был в детстве. Хотя ты был хороший тюфяк, хм… добрый и мягкий, такой пухленький.

Она оглядела его с ног до головы внимательно, словно пыталась увидеть сразу двух людей: того, прежнего, и нового, кем он стал сейчас. Но говорить вслух, что теперь он стал холодный, расчётливый и себе на уме, она предусмотрительно не стала.

— В общем, ты другой, — всё-таки проговорила она.

— Все меняются, — ответил Дир ровно, стараясь не проявлять своих чувств, хотя в груди неприятно шевельнулось. — И ты тоже. Бегала с ободранными коленками, лазала по деревьям, вечно дралась с мальчишками, а сейчас сидишь на троне по левую руку от императора и носишь платья до пола, расшитые самоцветами.

— Я… — она вздохнула, — Ну да… Дорогой Дир, я пришла поговорить. По-серьёзному.

Принцесса шагнула ближе, собравшись с духом.

— Ты можешь обижаться или нет, но я же вижу, что ты тоже меня любишь. Да, да, но… Любишь как сестру. И наш брак, понимаешь, это расчёт моих родителей. И твой расчёт. Ради государства. Ради объединения наших земель.

Она отвела взгляд, потом вернула его обратно, вздохнула.

— Но ты уже понял, что я против этого. Я прошу тебя… понять меня. И не настаивать больше на женитьбе. Если ты снова будешь сватать меня, я, конечно, уже не сбегу и не влеплю тебе при всех щелбан, как раньше… — она хихикнула, блеснув глазами, — но всё же прошу: давай договоримся. Ты откажешься от своей затеи.

Она протянула ему руку ладонью вверх.

— Ну, так как? Сможем договориться?

Дир смотрел на неё и чувствовал, как внутри скользит что-то похожее на разочарование, но тут же сменяется облегчением.

— Договорились, — произнёс он, накрывая её ладонь своей. — Правду сказать, я и не думал, что соглашусь так легко.

Он улыбнулся, впервые за долгое время улыбка расцвела на лице сама, без усилия, без притворства.

— Вот и замечательно!

— Да, я подумал… и понял, что ты права. Чёрт с ним, с этим престолом. Не стану я королём Валессарии. Пусть даже останусь вечным принцем. Женюсь хоть на простолюдинке, хоть на знатной, но не королевской крови, и ладно. Все одно буду принцем. Ведь так?

Она пожала плечами, а Дир продолжил:

— Важно другое, Мариэль, — добавил он негромко. — Что мы с тобой не враги. И что ты, наконец, свободна. Всё равно я буду правителем по старшинству крови. Пока не родится мой сын. Кто бы ни стал его матерью. А уж женится и станет королём — это дело времени.

— Чудесно, дорогой Дир Харса, — улыбнулась Мариэль. — Хорошо, что ты всё понял.

Она шагнула ближе, встала на цыпочки и легко поцеловала его в щёку. Дир едва уловил это движение, но почувствовал ее близость как никогда раньше: тепло губ, запах волос, легкий аромат сирени, нежный и такой свежий, будто из юности. На один миг его будто пробрало.

Он тряхнул головой, прогоняя это ощущение.

«Не хватало ещё… влюбиться в Мариэль, — подумал он с досадой. — Хотя она хороша. Очень хороша.»

Он наблюдал, как она уходит, лёгкой, уверенной походкой, которой прежде он никогда у неё не видел, да её и не было. Однако, он понимал, что согласился на её условия вовсе не из слабости или романтизма.

Если Безликий жив — всё меняется. Очень сильно меняется…

У него появился новый план. Запасной, скрытый даже от союзников. Дир вышел на балкон и посмотрел вниз, на сад. Мариэль, ничего не подозревающая, уже кормила в пруду золотистых рыб, и солнечные блики играли в её волосах. Он усмехнулся мечтательно и в то же время зловеще.

Очень скоро все изменится. И ты все равно будешь моей…

* * *

— Мы совсем утратили стыд, — проговорила Кассилия, прижимаясь к груди Вархана. Они лежали в её покоях, на огромной кровати с балдахином. За последние два часа ни один слуга не осмелился даже приблизиться: она выгнала всех прочь и заперла двери. — Мы не выходим из спальни уже два часа, а сейчас полдень. Что скажут люди?

Вархан провёл рукой по её плечу.

— Ты императрица. Тебе не должно быть дела до того, что скажут люди.

Кассилия вздохнула, повернулась к нему.

— Но всё же… есть какие-то рамки приличий…

Она сказала это почти шёпотом, без всякой уверенности в голосе. Не потому что собиралась соблюсти эти приличия, а потому что надо было что-то возразить. В душе у неё клубились сомнения, но едва ли не сильнее всех их было желание быть переубеждённой и услышать то, что снимет с неё груз вины, ответственности, страха и стыда.

Она хотела, чтобы Вархан сказал нужные слова. Чтобы он подтвердил: всё правильно. Они все сделали как надо. Мир теперь держится на них двоих. И они вправе делать всё, что пожелают.

Вархан мягко усмехнулся и, проводя пальцами по её плечу, произнёс:

— У нас с тобой совещание тет-а-тет. Настоящее государственное дело. И я всё же архонт войны, а время сейчас неспокойное. Лестер исчез, и накопилось слишком много вопросов, которые нужно решать именно так… лично. Без свидетелей. Вот так пусть все и считают. Лестер исчез, и опора на нас.

Кассилия облегченно улыбнулась в ответ.

— Да-да, конечно. Я даже не думала, что всё разрешится так быстро… с моим муженьком. Но так, пожалуй, лучше.

— Пока тело не найдено, — задумчиво проговорил Вархан, — ты не сможешь стать полноправной правительницей. Формально он будет считаться не погибшим, а безвестно пропавшим. Значит, ты будешь править временно.

Она махнула рукой, словно отгоняя неурочные мысли.

— Временная должность меня полностью устраивает. Это вы, мужчины, рвётесь к абсолютной власти. А мне и временное правление подходит — ведь временное у нас всегда становится постоянным. Никто не оспорит трон империи. Мариэль не выйдет за Дира, он не получит влияния через брак. И не родится наследник. Я останусь во главе Империи. Ты всё устроил как нельзя лучше.

Но едва она договорила, как в её глазах промелькнула новая тревога.

— Вот только ты не решил проблему с Варваром, — тихо сказала она.

Вархан приподнял подбородок, словно ждал этого вопроса.

— Скоро, любимая. Очень скоро. Сети уже расставлены. Осталось только ждать, когда варвар попадет в мою ловушку.

— Ловушка? — переспросила Кассилия, чуть приподнявшись на локте, обнажив округлую и упругую грудь. — Расскажи подробнее.

— Глава ордена джаллов, Лоун Драс, должен был донести до варвара слух о том, что его друзья томятся в тюремной башне за городом, — сказал Вархан. — Судя по тому, что главный джалл исчез, он всё же встретился с варваром. Уверен, что живым он не ушёл. Но ровно так же уверен, что Лоун выполнил своё предназначение и передал ему нужную информацию.

— О колдуне и валесарийской беглой рабыне? — уточнила императрица. — Тех, кого Лестер осыпал почестями за спасение Мариэль?

— Да, — кивнул Вархан. — И теперь Варвар знает, где они находятся. Остается только ждать.

Кассилия нахмурилась.

— Ты правда думаешь, что он придёт спасать их? Они же не его соплеменники, не из его рода… почему он должен рисковать собой?

Вархан задержал на ней взгляд, тяжёлый, словно вспоминая нечто пережитое.

— Думаю, придёт, — произнёс он. — Потому что однажды один варвар спас и тебя, Кассилия. Хотя ты тоже не была его соплеменницей.

Императрица резко отвернулась. Губы её напряглись, руки дрогнули, ресницы затрепетали. Она заморгала часто-часто, пытаясь спрятать то, что никогда не позволяла себе показывать: боль, память, слабость.

— Ты же помнишь… — повторил он тихо, почти ласково, но с ядом.

Кассилия сжала побелевшие губы, но ничего не ответила. Только продолжала часто моргать, будто изо всех сил загоняя слёзы обратно, туда, где никому, кроме неё, нельзя было их увидеть.

* * *

Повозка остановилась у городской кузницы, и я сошёл на пыльную дорогу, расплатившись с извозчиком. Подсказка матушки Лисы привела именно сюда.

Кузница уже грохотала, несмотря на раннее утро: жар пыхал из разогретого горнила, и кузнец в кожаном фартуке вытаскивал из печи раскалённую добела железную болванку огромными клещами.

Увидев меня, он прищурился, всмотрелся, и, когда я сдёрнул капюшон и платок с лица, сразу узнал.

— Будемирка! — тут же повернувшись, крикнул он вглубь кузницы. — Иди-ка посмотри, кто к нам пришёл!

А сам отбросил клещи и протянул мощную руку. Мы обменялись крепким рукопожатием.

— Теперь я могу сказать тебе спасибо, Эльдорн, — прогудел кузнец. — Что спас моего сына. У меня не было случая поблагодарить тебя лично.

— Эльдо-орн! — раздался радостный вопль.

Из соседней комнаты вылетел Будемирка, тот самый мальчишка с родинкой над губой, и с гордостью поднял обе руки. В них он держал пару крошечных железных топоров.

— Смотри, что у меня есть! Отец выковал! Как у тебя! Правда, не из небесного камня, но всё равно… Смотри, как могу! Раз! Раз!

Он вдохновенно махал игрушечными топориками, пока не задел жестяной чайник на полке. Тот грохнулся, покатился по полу и сбил рядом стоящую метлу.

— Вот же растяпа! — покачал головой кузнец. — Кто так машет⁈

— Эльдорн меня научит! — гордо объявил Будемирка. — Правда ведь? Ты ведь за этим пришёл? Чтобы научить меня? Ну скажи «да»! Ну скажи же!

Мальчишка сиял, как начищенный до блеска медный котёл.

— Научить — научу, — сказал я. — Но попозже. Сейчас у меня срочные дела. И мне нужна ваша помощь.

— Знаю… — кивнул кузнец. — Ты лишился топоров. Они остались у Чёрного Волка.

— Нет, топоры я уже вернул, — сказал я. — И теперь самое время их применить. Но мне нужно выйти из города незаметно и добраться до тюремной башни.

Кузнец нахмурился, упер руки в бока.

— До… тюремной башни? — переспросил он. — Эльдорн… что ты задумал? Уж не собираешься ли ты попасть туда, внутрь?

— А иначе зачем бы я туда стремился?

— Это невозможно, — буркнул он. — Слишком трудно. Башня охраняется так, что мышь незаметно не проскочит.

— Невозможно, что ж… Когда-то считалось, что и Древнего невозможного убить…

* * *

К городским воротам повозка подкатила чуть после рассвета. Кузнец сидел на месте возницы, уверенно держал поводья, хлестал лошадь по крупу, изображая деловитость, будто действительно ехал по своим делам.

Телега была доверху набита железными заготовками: ржавые лопаты, кособокие мотыги, детали для плуга, согнутые полосы стали. Всё свалено абы как, словно мусор, и в этом железном кавардаке, закутавшись в овечью шкуру, лежал я.

Металл давил на тело так, что казалось, скоро оно превратится в сплошной синяк. Дышать приходилось неглубоко, чтобы не звякнуть случайно прутом или ручкой лопаты. Я терпел. Обнял свои топоры, бережно прижимая их к груди, готовый вырваться в нужный момент.

— Сто-ой! — рявкнул стражник у ворот.

Через узкую щель между железками я видел его роскошные усы, хмурый взгляд, короткое копьё в руке и меч на поясе.

— Что везёшь? — спросил он.

— А ты не видишь? — хмыкнул кузнец. — Земледельцам заказ везу.

Щитник недоверчиво наклонился, попытался рассмотреть содержимое телеги. Железо было ржавым, старым, будто валялось где-то под открытым небом, подвластное всем ливням и ветрам, не один год.

— Что-то больно ржавые у тебя инструменты, — пробурчал стражник.

— Так заказ был большой, долго делал, пока всё собрал, — не моргнув, соврал кузнец. — А потом ждал, когда в цене поднимется. В прошлом году засуха была, кто землю обрабатывал? А теперь как дожди пошли, так все побежали лопаты да мотыги покупать. Вот и продаю по доброй цене.

Щитник хмыкнул и потянулся было копьём, чтобы ткнуть между железяками. Но передумал: посмотрел на свой полированный наконечник, затем на ржавую кучу металла и поморщился. Было жалко портить оружие.

Именно на это мы и рассчитывали.

— Ладно, — сказал он. — Проезжай, Каллин. Тебя-то я знаю.

Он вдруг наклонился ближе:

— Мне, кстати, меч наточить надо. Наточишь?

— Приходи, — кивнул кузнец. — Тебе бесплатно сделаю. Скажешь, что ты меня на воротах пропустил.

— Что, неужто забудешь?

— Тебя я всё равно не запомню, — добродушно буркнул Каллин. — Напомнишь сам, много вас таких ходит.

Щитник оскалился, махнул рукой.

Расчёт стражи у ворот разошёлся, давая нам путь.

Повозка тронулась, и я услышал, как за спиной закрываются тяжёлые ворота.

Проверки явно не прекращали ни на выезде, ни на въезде. В городе продолжалась охота, и Вархан Серрос не намеревался отпускать свою добычу. Он перекрыл дороги, усилил караулы, а Вельград превратился для меня в ловушку. Но сейчас мы были снаружи. И теперь следовало двигаться быстро.

Несомненно, всё происходящее было неслучайно. Это был его приказ. Вархан Серрос действовал уверенно и стремительно, слишком уверенно для человека, просто исполняющего чужую волю. И если вспомнить, как именно он явился той ночью в наши гостевые покои, с вооружённым отрядом, готовым схватить нас без разговоров, становилось очевидно: Лестер тут ни при чём. Император действительно искренне наградил нас за спасение своей дочери, а вот его дражайшая супруга и архонт войны этим остались недовольны.

И поплатился не только я.

Лестер ведь исчез той ночью, сразу после моего бегства. По странному совпадению… слишком странному. Не нужно быть государственным мужем, да и советы Рувена мне были не нужны, чтобы увидеть очевидную связь: власть в империи держится не на законах, а на крови, копье и мече, и те, кто стоят возле трона, убирают тех, кто мешают.

А простой народ?

Народу Вельграда важнее кусок хлеба, кров над головой. Судьба варвара его мало волнует. Исчезновение императора тоже не особо тронуло. Людям всё равно, пока есть крыша над головой и дети не голодают.

На этом равнодушии и стоит мир.

* * *

Мы благополучно покинули город, протряслись пару часов по главной дороге. Затем свернули на узкую, разбитую тропу. Показался пригорок, на котором высилась тюремная башня. Видно издалека. Из камня, тёмная, громоздкая и жутко одинокая.

Заборов вокруг не было вовсе: ни частокола, ни рва. Лишь сама башня, высокая и длинная, как свеча. Её уровни уходили вверх и вниз. Лиса подробно описала мне устройство: тюремные камеры на разных этажах, помещения охраны, хозяйственные отсеки. Когда-то она провела там много времени.

Видно, слишком много, чтобы забыть хоть одну деталь.

Башню считали неприступной.

Мы подъехали к воротам. Двустворчатая дверь была закрыта наглухо. На верхнем балконе стоял стражник. Он нас заметил уже давно.

— Разворачивай телегу! — рявкнул щитник. — Сюда подъезжать нельзя. Это территория имперской тюрьмы.

Кузнец даже не вздрогнул.

— Послушай, служивый человек, — произнёс он спокойным и размеренным голосом. — Я привёз оружие. Много оружия. Сам сделал. Не хотите ли взять по сходной цене? Совсем недорого отдам.

— Проваливай, — нахмурился стражник. — Мы не покупаем оружие. Нам его выдают.

— А если…

— Я сказал, проваливай!

Голос стал жёстким, копьё он чуть подвинул вперёд, предупреждая, что не шутит.

Хороший знак. Раздражённый страж наблюдает хуже. Значит, мы всё придумали верно.