Следующей к нему Забава явилась. Таясь серой мышкой, в горницу прошмыгнула, тяжелую дверь затворила, руки к груди прижала – явно каяться собралась. Влада же в этот момент больше заботила мысль о том, стоят ли в коридоре стражники, и если он, скажем, сейчас мимо Забавы в дверь вломится, сумеет ли ускользнуть, не получив кулаком по макушке?

С головой пусть и было получше, но не особенно. К вечеру и вовсе слабость одолела – даже вставать лишний раз не хотелось, не говоря о том, чтобы куда-то бежать и с кем-нибудь драться. Еще один удар по темечку мог Влада запросто в постель уложить на многие дни.

– И чего же ты, княжья племянница, явилась? – спросил он равнодушно. – Мало натворила, еще возжелалось? Ну давай: кричи, зови мамок-нянек да дружинников. Только им ведь пояснить придется, что ты в покоях лиходея-насильника делаешь. Хотя… – он задумчиво глянул на окно и потер переносицу, – если меня вдобавок ко всему колдуном черным ославить и сказать, будто сама не подозревала, куда шла, то, может, тебе и поверят.

– Влад, зачем ты так? – укорила Забава и всхлипнула. – Я ж люблю тебя, и уже давно, едва ли не с самого детства.

– Хоть за курицу, да на свою улицу; хоть за помело, да в свое село; хоть за петушка, да за своего дружка. Так, Забава Путятична?

Она промолчала, губы поджав.

– Когда любят, силком не держат, – сказал ей Влад. – Не способна любовь с цепями рабскими уживаться.

– А люди святые рекут, что все мы рабы божии, – заметила Забава. – А бог – есть любовь. И получается, тот, кто любит, в рабстве находится у любимого. Я, признаться, не понимала этого раньше, а теперь, как тебя разглядела, осознала. Лишил ты меня покоя. Вот видишь – пошла против своей гордости. Скажешь – в ноги тебе брошусь, следы целовать стану!

– Эка загнули все византийцы, – хмыкнул Влад и головой покачал. – Боги никогда меня рабом не считали, более того, оскорбились бы, коли я таковым себя звать бы принялся.

– Гордыня то, Влад! – сказала Забава наставительно. – А она сиречь грех смертный.

– Это тоже твои «святые» люди говорят?

Она кивнула.

– Несладко скоро придется, – прошептал Влад. – Но ничего. Так ли, иначе ли, правда все равно свое возьмет. Кривдой душ не извратить, только разум заморочить можно, но разум не столь и важен на самом-то деле.

– Влад… – она шагнула в его сторону, но натолкнувшись на предупреждающий взгляд, остановилась. – Прошу тебя, прости мне сделанное и сказанное. Из любви же одной быть с тобой хотела, вот и наплела с три короба. Не со зла я!

– Нет мне дела ни до помыслов твоих, ни до желаний, – ответил он. – У каждого человека есть свои пределы дозволенного. Человек совестливый никогда не переступит через них, как бы ни жаждал, какими бы мыслями ни руководствовался. Навязчивость твоя мне противна, неправда – тем паче, а уж действия ни понимания, ни снисхождения не вызывают, а одно сплошное презрение. Никогда я не возлягу с той, кто будит в душе только лишь отвращение.

Ахнула Забава раненой пичугой, рот ладонями тотчас зажав. Глаза ее слезами наполнились, но ни капли по щекам, вмиг побелевшим, не скатилось.

– Верно, видать, святые люди о таких, как ты, говорят, – проронила она. – Только зло несете! Богопротивны вы!

Говорила она теперь не о Владе, а о «них», конкретного человека не видя, а толпу обезличенную на его месте представляя. Кого-то чужого да неприятного ругать всяко проще, чем давно знакомого.

– Любая другая с подобных слов топиться побежала бы! Наверняка этого ты и хочешь.

– Вряд ли, Забава, – ответил ей Влад. – Девица, на все готовая, лишь бы удержать подле себя того, кому противна, никогда с жизнью кончать не станет. Скорее, возненавидит и себя, и его, и окружающих, но мне до того дела нет. С меня достаточно. Ни знать тебя больше не хочу, ни видеть, ни разговаривать.

– А ты!.. – начала она, но Влад перебил:

– Я сделал все, лишь бы расстаться с тобой по-человечески, добрую память о себе сохранив. Ничего я тебе не обещал, даже отроком будучи, а уж нынче и подавно.

Она заплакала, но Владу уже и это безразличным стало. Он лишь какую-то странную грусть испытывал: была Забава хорошенькой в детстве (да и сейчас немногие сравнялись бы с ней красой), неглупой, образованной. И вот ведь как жизнь обернулась, хотя ни словом, ни делом, ни намеком, ни в мыслях – тут Влад душой точно не кривил – в симпатии не признавался. Никогда не возникало у него желания связать свою судьбу с этой девицей.

– Неужто твоя ворожея настолько лучше? – спросила она, носом шмыгнув.

– К слову, о гордыне, – заметил Влад, – а ведь ты именно и взвилась, решив, будто у меня кто-то появился. Ревность взыграла, не более.

– Ты же сам говорил, что сердце свое отдал!

– Разве? – Влад задумался. С чего бы ему такое ляпнуть? – Ни ворожее, ни королевишне сердце мое не принадлежит.

– А кому? – у Забавы аж слезы высохли, настолько интересно стало.

– Путь свой ищу. Знаю, предначертано мне что-то очень важное сделать. Однако с тобой оно никак не связано.

Возможно, и жестоко то было, недостойно. А как быть, если ни добрые слова, ни уговоры, ни заверения не действуют? Хотела Забава еще сказать, да кончилось у Влада всяческое терпение. Вскочил он с лавки, ухватил ее за плечо, поволок к двери, ногой ту отворил и выпихнул девицу восвояси – аккурат в руки опешившему стражнику. Мельком подумал, что хоть какая-то польза ему от Забавы: в точности узнал об охраннике.

– Отведите племянницу княжескую в ее опочивальню: время больно позднее. И не пускайте ко мне более! – гаркнул так, что у стражника и его товарища рты раскрылись от изумления. Если висели у тех на языке слова о невозможности пленнику подобные наказы отдавать, то там они и остались. Влад же за ручку ухватил да дверь затворил с хлопком, от которого, казалось, весь терем подпрыгнул.

* * *

…Волхв Златоуст явился к нему, когда за окнами совсем стемнело, а домочадцы почивать улеглись. Скользнул в горницу без опаски, рядом на лавку присел, даже не поздоровавшись, и сразу спросил:

– А скажи мне, вещий, скоро ли князь наш веру отцов и прадедов предаст, как и богов исконных?

– Скоро, волхв, – ответил ему Влад. – Князь думает, вера чужая силу и власть ему даст. Ошибается, только хуже сделает.

Златоуст губу пожевал да волосами тряхнул.

– Готовься, – предупредил Влад, – очень скоро и на тебя, и на таких, как ты, начнутся самые настоящие гонения. Многие слова значение свое поменяют. Уродами худших из людей величать примутся; кощунами – тех, кто кривду бает. Калик перехожих – ущербными калеками. Зла я вам, волхвам, ни одному не желаю, потому уходите поскорее из стольного града, не дожидайтесь, пока князь киевлян в реку загонит да насильно крестит. – Говорил он сейчас искренне. Хоть и помышлял против него Златоуст, а в сравнении и с Забавой, и с князем являлся своим, русским, единоверцем и побратимом по духу.

– Ясно, вещий. Спасибо…

Помолчали. Златоуст уходить не собирался, все больше о своем раздумывал.

– Чего я в голову не возьму, – признался Влад, – отчего Владимир все никак не успокоится и за властью своей гоняется?

– Видать, плохо волхва слушал, – проворчал Златоуст и тотчас поправился: – А может, и запретил уже князь упоминать о своем происхождении, когда тебя учить принялись… не помню. Сам Владимир сидел прежде в Новгороде, вот оттуда все его напасти и гнилое нутро. Новгород-то – город непростой, там с князьями разговор короткий, чуть что не так – новгородцы их вмиг за ворота вышвыривают, – усмехнулся он. – Хотя… все еще ранее началось, Влад. Поскольку Владимир – сын-то княжеский, но от ключницы. Его до сих пор многие безродным кличут, хотя по большей части не в лоб и даже не в спину, а тихо за глаза. Братья его старшие, законные, все сгинули, последнего убили именно из-за Владимира: он Киев захватил и осел в нем. Потому за положение свое трясется, словно лист осиновый, заговоров боится и все думает, как бы власть укрепить.

– А ты ему и рад помочь, – укорил Влад.

– Не было б меня, византийцы еще раньше в стольный град лапы бы запустили. Все ведь не с Владимира началось, еще Ольга крестилась, чтобы поддержкой вражьих колдунов заручиться и месть учудить над древлянскими волхвами, мужа ее, князя Игоря, убившими. Не послушала она наказа Олегова, а тот ведь многих предупреждал еще в те времена, когда щит свой к воротам Царьграда приколачивал: не верить клеветникам византийским, держаться за веру свою. Лишь князь да его лизоблюды горлодерствуют, будто молится Русь различным богам и только глянь – племена друг на друга войной пойдут. Как боги наши в Прави сидят, а Кощей над Навью царствует, так и мы здесь если и привечаем кого пуще остальных, так не ставя иных богов в пику этому, потому как вместе они и друг с дружкой не ратятся. Хотя чего это я? – спросил самого себя Златоуст. – Тебе о том много лучше моего ведомо.

– Ведомо, волхв, – вздохнул Влад. – Ждут нас времена темные, сваржьей ночью зовущиеся.

– Боги хоть не отвернутся, и то хлеб, – ответил Златоуст. – А Кощей о чем говорит? Хоть войной не пойдет больше?

– А он собирался? – спросил Влад, подпустив в голос удивления.

– А то. Пытался сесть князем в Киеве. Или ты совсем меня за дурака держишь? Как там? Меня еще не прокляли?

– Больше не собирается, – сказал Влад, отвернувшись и пропустив прочие вопросы мимо ушей. Да и не хотел Златоуст знать ответ, прекрасно догадываясь о том, что в Нави его и уважают, и зла не держат.

Могуч и силен волхв княжий, многое ведал и предчувствовал, еще больше мог. Захотел бы, добил. Только не веяло от него сейчас никакой враждебностью. Пожалуй, Влад был даже благодарен ему: и за то, что пришел, и за случившееся во время праздника совершеннолетия. Ведь именно Златоуст направил его к Кощею и подтолкнул к пониманию собственной сути.

– Это хорошо, – одобрил Златоуст. – У царя Навского свое владение имеется, пределы, которые беречь требуется, и враги, о каких забывать не следует. Не должен он отвлекаться на Явь во времена невзгоды великой. Ну а мы здесь знания сохраним и совсем уж погани развернуться не позволим.

– Кощей говорил, дух русский сильнее окажется, сам извратит-перевернет дрянь иноземную. Будут потомки и далее Сварога и Рода чествовать, пусть и ходить в чужеродного бога храмы.

– Быть посему, – откликнулся Златоуст. – Ты сам-то как, Влад-Ворон?

– Жить буду, хотя князь надеется, что недолго, – ответил Влад, усмехнувшись невесело. – Да и Забава теперь на то уповает.

– Да уж, девку дурную ты знатно против себя настроил, сильнее только Моревна невзлюбила Кощея. О том, как ты выгнал ее, нынче терем гудит, словно улей пчелиный.

– Не мог я иначе.

– А по-другому действительно никак: сердцу не прикажешь и насильно мил не будешь.

Задумались. Помолчали. Каждый о своем размышлял, а потом Златоуст в окно взглянул, с лавки поднялся и сказал:

– Идем, Влад-Ворон, самое время. Влад удивился, однако подробностей выспрашивать не стал, направился вслед за волхвом: сначала до двери, затем за нее. На полу вповалку лежали стражники и храпели так, что странно было, почему сюда не сбежалось полтерема.

Челядинец один нашелся – выскочил из-за угла, когда Влад и Златоуст аккурат к нему подошли, – рот разинул, заорать собрался. Волхв оказался проворнее: кошель распустил, щепотку трав сушеных достал и мужику в лицо бросил. Тотчас покачнулся тот и осел у стены. И пары ударов сердца не прошло – раздался храп богатырский.

– До утренней зорьки проспит, – сказал Златоуст, – а опосля ничего помнить не будет, даже зачем сюда шел.

Влад кивнул.

– Я из Киева вывести тебя не сумею, из терема только, – предупредил волхв.

– Мне большего и не нужно.

– Ну да, ну да, – пофыркал тот.

Больше им никто не встретился. Златоуст дверь отворил в ночь глухую, пожелал удачи, а Влад на прощание отдал ему черное перышко и наказал:

– Коли случится беда, брось его в огонь или в воду, да хоть просто перед собой, не жалея. Я тотчас прибуду: помогу, чем сумею.

– Неужели действительно угадал суть твою вторую, Влад-Ворон? – спросил лукаво Златоуст.

– Догадался, волхв, – ответил ему Влад.

– Так разве летают дневные птицы по ночам?

– Не поминай лихом, – сказал Влад и вышел.

Тотчас, как под небом звездным очутился, прыгнул в него птицею. Ветер с хлопком в крылья черные ударил, ввысь кинул, и хоть и ждал Влад какой-нибудь подлости в последний момент – так и не дождался.

Думал он сразу в Навь лететь, но, видно, не рассчитал сил. Странное что-то с небом творилось, а с землей – не меньше. Никогда он, будучи птицей, стороны света не забывал, а сейчас мутилось все в голове: куда именно летит, сказать не смог бы. Верх и низ местами не путал – уже хлеб.

Для начала решил он подальше от людей улететь, затем неожиданно над большой водой очутился, испугался, поднялся чуть ли не к самой Прави и обратно к земле спустился, и так удачно, что сразу оказался в знакомых краях: над полем заснеженным. Недалече от него лес заповедный стоял и призывно шевелил ветвями. В него Влад и устремился, на всякий случай только перед собой глядя и ни о чем, кроме как передохнуть на ветке какого-нибудь дубка, не думая.

Добрался благополучно; выдохнул, лишь намертво вцепившись в кору когтями. Все казалось, хмарь какая-то по лесу идет. Хорошо хоть, зла от нее не ощущалось – одна морока. Заприметил Влад с высокой ветки змейку ручейка говорливого, а в камнях – родник, крылья раскинул и спрыгнул, на землю уже человеком опустился. Голова кругом пошла, ноги в коленях подломились.

– Сильно же меня по голове ударили, – проговорил Влад, к воде наклоняясь.

Студеная, чуть ли не зубы сводящая, дарила она успокоение. Холода же предзимнего на поляне совсем не ощущалось, кое-где под снегом проглядывала зеленая трава. Пил он долго. Потом, как сел и осмотрелся вокруг, показалось, стволы на шаг сдвинулись.

– И как теперь быть, если лететь не получится?

– Так всем сейчас несладко, – ответил Леший, возникая рядышком. – Эх, парень, умные на чужих ошибках учатся, а тебе, видать, на роду написано на своих учиться, – и захихикал над собственной шуткой.

Влад только вздохнул и головой покачал. Ну обозвал Леший его дураком, так ведь не впервые. Хотя вот именно сейчас было обидно, а перед глазами при каждом воспоминании возникала Забава вместе с князем, и от того аж передергивало.

– Впредь мне наука, дедушка.

– Говорил же: не ходи в Киев, – укорил Леший.

– А я и не собирался, – огрызнулся Влад. – И знаешь, дедушка, даже хорошо, что именно так вышло: сжег я все мосты единым махом. Не хочу более никаких дел иметь ни с князем Владимиром, ни с домочадцами его, ни с людьми вообще!

– А придется, – хмыкнул Леший. – Чай, Кощей не учил, не предупреждал, чем стоит и не стоит отдариваться?

– Ни о чем таком он не говорил.

– Тоже, видать, проклятье третьего сына нет-нет, а действует, – проворчал Леший.

– А что? Перья дарить воспрещается?.. – проговорил Влад вмиг осипшим голосом. – Так я из-за этого лететь не в силах?!

– Тихо ты! Не пужайся раньше времени, – прикрикнул на него Леший и пояснил: – Лететь ты не можешь из-за того, что сама ткань мироздания по швам трещит. Чего-то Кощей задумал: путает он тропки заповедные, мороки наводит и защиты многие ставит. Не ведаю уж зачем. Мы в лесу, как ты помнишь, народец те-е-емный…

– Значит, мне спешить надобно! – подскочил Влад.

Как подскочил, так и обратно наземь рухнул, еще и бедром о камень саданулся до колких искорок перед глазами.

– А по поводу пера, – не обратив на это ни малейшего внимания, продолжил рассказывать Леший, – может, и верно все. Златоуст, конечно, себе на уме, но закон блюдет и многое знает. Да и не мог ты в тот момент отдариться безделицей. Подарок и благодарность рука об руку ходят. Если благодарность сильна, то и дар ответный – тоже, а вот сколько сил действительно на твое освобождение потрачено было – дело уже десятое, а то и тридевятое.

Влад нахмурился и сказал:

– А я-то все думал, почему Кощей тогда, давно, такие речи говорил… про чашу. Я ведь ее по чистой глупости разбил, ни о нем, ни о ком-то еще в тот момент не думая. А раз не думал, то и…

– Эх… – покачал головой Леший. – Птенец-недокормыш, учить тебя не переучить. Если дар по сердцу пришелся, то не важны ни его стоимость, ни силы, которые в него даритель вложил. Иные злато-серебро жертвуют, каменья самоцветные в горы складывают, сами чуть ли не в лепешку расшибаются, а получают с гулькин нос, а другому достаточно цветок луговой сорвать и поднести – все сокровища мира к ногам так и сыплются. Вот и Кощей с тобой так же. А почему – думать бессмысленно. Чужая душа – потемки, а уж его душа – и подавно тьма тьмущая.

Влад вздохнул.

– А вот моя для него – раскрытая книга, назубок выученная.

– В словах, пером писанных, понятных и известных, иной раз такие смыслы кроются… Их не уразуметь ни с первого прочтения, ни с третьего, ни с тридцать третьего даже, – отвечал Леший. – И Кощей как никто другой это знает. А теперь шел бы ты спать: и утро вечера мудренее, и себя лишний раз изводить не будешь, да и время так бежит скоренько.

Влад кивнул, хотя точно знал, что и глаз сомкнуть не сумеет.

Леший головой покачал, посмотрел на него хитро да пронзительно, наклонился к ручью, над самой водой рукой провел, будто погладил, зачерпнул, сколько в горсть вместилось, пошептал, а потом всю влагу выплеснул в лицо Владу. Тот и не понял ничего. Вроде сидел только-только, а в следующий миг уже летел куда-то, только не наяву, а в сновидении.