И как теперь с этим жить? Как быть, если все, с самого детства произошедшее, мысли и устремления – не свои собственные, а взлелеяны чужой злой волей и опытом? Кощей давненько на свете жил, мало ли он юнцов да несмышленышей видел? Кто ему Влад? Скучающее в полоне дитя, живущее на всем готовом и оттого дурью и скукой мающееся? Такого помани – сам прибежит. Вот Влад и прилетел к нему, прежнюю жизнь отринув.

С самого раннего детства жил он в Киеве. Заложником являлся, но воспитывался как княжич. Однажды разбил он чашу волшебную, привезенную из самого Царьграда. Чаша эта воли лишала того, кто из нее пил, а пить аккурат Кощею выпало. Правда, Влад тогда и не подозревал, что перед ним именно царь Нави, думал – витязь заморский, которого князь хочет обманом привлечь на свою сторону.

Кощей чашу собрал, волшбу ее развеяв, а Владу совет дал с волхвами не связываться, якобы намекнул-пообещал в ученики взять, да только тотчас о том и забыл (или сделал вид). Запал в душу, и чем больше времени проходило, тем сильнее мучил.

У Влада же к совершеннолетию начал дар просыпаться, а дар, растущий, как сорняк в огороде, – с ума сводит и глупостями всякими грозит. Когда себя занять нечем – лишь хуже становится. И к волхву не пойдешь, и Кощей скрывается, не позволяет меньше, чем на десяток шагов приблизиться.

Напасть в те времена приключилась: рассорился князь Владимир с Кощеем окончательно, терем и ладьи пожег, богатыря своего натравил, ну и сам Влад, не разобравшись, натворил бед, после чего Кощей и знать его не пожелал. Рассвирепел он тогда, налетел и унес к себе в царство Навское племянницу княжескую Забаву Путятичну. А выручать ее Владимир послал Влада, поскольку волхв Златоуст разгадал в нем силу оборотническую.

Добрался Влад до Нави. Думал, смертью лютой падет, но Кощей его совсем иначе встретил: не стрелой каленой да мечом булатным, а насмешкой да рассказом. О том, каков Влад дурак: выбрал из множества троп одну единственную и полетел по ней сломя голову – прямо в Навь! Кощей отпустил Забаву, казалось бы – живи да радуйся. Только не выходило.

А Кощей сидел на троне и ухмылялся:

– Я не просто так что-нибудь делаю, лишен, знаешь ли, оплошности не замечать связи между помыслами, деяниями и последствиями. Все имеет свою цену, птица моя, вся Явь – та еще паутина: не там коснешься, разорвешь по незнанию – и латать затем не перелатать. Вот и ты ко мне сам пришел-прилетел.

– Из-за чаши, которую разбил, – заметил Влад.

– Да ну, – отмахнулся Кощей, – то не сказка, а всего лишь присказка. В истории той тобой всяко больше, чем мною, сделано, Влад, сын Олегов. Хотя не скрою, не просто так. Все непросто, касающееся даже самого твоего рождения.

– Причем здесь оно?..

Кощей повел плечом:

– Не поверишь.

– Зачаровал… в ту первую встречу и зачаровал.

– Вот еще! – фыркнул Кощей. – Мальчишку, пешком под стол ходившего? Да на кой?

– Сам говорил: сила у меня немалая.

– А у меня – всяко больше! Или думаешь, я в союзниках и слугах нуждаюсь?!

«А в друзьях? – чуть не вымолвил Влад, но вовремя прикусил язык. – Зачем друзья бессмертному? Терять?..»

– Я младенцами не питаюсь. А то, что именно я стану тебе наставником – лишь выдумки. Ничего я не обещал тебе, Ворон.

– Не обещал, – согласился-откликнулся Влад. – Но… защищал.

– А узнал ты о том, добрый молодец, как?! Чуть не погибнув в своем птичьем обличии, – рассмеялся Кощей и уже серьезнее молвил: – Я всегда отдариваюсь за услугу, невзначай сделанную. Чего бы ни утверждали волхвы, как в сказках ни баяли бы, а благодетелей своих храню. То – закон бытия, который и людям соблюдать стоит.

Влад вздрогнул.

– Сам прилетел, сам себя в услужение предложил, а мне требовалось лишь поманить да на расстоянии держать до времени… Эх, дурачок-дурачок.

– Но Леший…

На это Кощей еще пуще развеселился:

– Ты б еще кикимору болотную поспрошал! Наплела бы тебе… будто я и есть царь морской, а попасть ко мне можно, утопившись. Интересно, как бы скоро камушек отыскал да с утеса вниз сиганул?

Влад от досады губу прикусил, отвернулся и принялся смотреть в стену. Только легче от того не стало: взгляд сам собою к Кощею поворачивал.

– И многих ты уже заманивал к себе подобным образом? – зло выплюнул он.

– Я давно живу… – напомнил Кощей. – Многое изучил, еще больше знаю. Да и какая разница, был ли до тебя кто, не был ли? – и добавил очень тихо: – Главное, после уже точно никого не будет.

Влад услышал, но не понял, не придал значения этим словам, решил, Кощей снова издевается.

– Птичий век недолог, Кощей. Да и человечий – тоже, – заметил он.

Тот лишь хмыкнул.

– Не тому, кто сам в Навь пришел, о старости беспокоиться. Вернее, о наступлении оной. Не бывать тебе стариком никогда. Умереть, человеческий век прожив, тоже не суждено. Разве убьешься ненароком, да не зря журчит живая водица под дубом мокрецким, а я – хранитель ее – неужто не воспользуюсь?

– Почему? – удивился Влад. – Мало ли людей к тебе хаживало?

– Ванек-то? – усмехнулся Кощей. – Ну-ка, напомни, чем те сказки заканчивались?

– Возвратились в царство свое и стали жить-поживать да добра наживать, – проговорил Влад.

– А как думаешь, куда отца и старших братьев-наследников Иванушка дел? – поинтересовался Кощей. – Или полагаешь справедливым, если он – младший сын, должно дел вести не обучавшийся, править не умеющий, ни словами, ни делами перед народом себя не показавший, – главой над всеми станет?

– Я, признаться, о том не раздумывал, – проронил Влад.

– Как и все остальные, но за честность спасибо, – сказал Кощей, сев на троне удобней: ногу накинул на ногу, руку на подоконник возложил.

– Не за что, – буркнул Влад и расстроился окончательно. Ведь мог же заглянуть дальше носа, поразмышлять. Так ведь нет: считал все, о чем нянька сказывала, потехой и не более.

– Сказка – ложь, да в ней намек, – улыбнулся Кощей. – А ложь – не то же самое, что неправда или кривда. Ложь – та же истина, но скрытая, которая вроде бы и на поверхности лежит, да не всякий ее видит и способен понять. Все же просто: «свое царство»! Свое! Только вовсе не Иваново в виду имеется.

– Василис?!

– Или того, кто одаривал. За службу великую, самим дураком раздельно, – усмехнулся Кощей и сверкнул колдовской синевой во взгляде, тотчас сменившейся яркой зеленью. – Навь огромна, сам, должно быть, догадываешься.

– И что же?.. Не было более Иванам-царевичам хода к людям? Никогда они отцов и братьев не видели?

– Отчего же? – сказал Кощей и повел плечом. – Только место их по нашу сторону, а в чужом краю и вода не столь вкусна, и птицы не так щебечут, и дышится совсем иначе, и люди косятся, особенно те, в ком дар имеется. Не понимаешь?

Влад качнул головой.

– Это потому, что крылья у тебя.

– Угу… и мозги куриные, – вздохнул Влад.

– Не без этого, конечно. Придется мне еще долгохонько учить тебя уму-разуму, – задумчиво проговорил Кощей. – Но знаешь, не считаю я подобное непосильным бременем. Дурость твоя от младых лет, а не из-за нутра гнилого, а то, что направлять тебя иногда приходится, так мне нетрудно.

– Ах вот как… направлять, значит… – оскорбился Влад. – Не меня ли ты в силки заманивал, когда на Настасье жениться хотел?

Кощей ожег его взглядом, качнул головой и признался:

– Я много нитей видел. Ко всякому тот узелок, который ты разрубил, привести мог. Женись я на Настасье, очень скоро стал бы в Киеве своим. Возможно, что и князем. Уничтожил бы погань византийскую и само о ней упоминание, а коли поползли бы на Русь орды войск чужеземных – навью рать против них поднял и укрепил бы собственной силой. Ты бы ко мне так и так пришел, но был бы уже не юнцом, ни себя, ни силы своей, ни мира не ведающим, а мужем в расцвете лет.

– А может, и не пришел бы, – сказал Влад, но Кощей его, похоже, не услышал.

– Да только не зря вражины наши рекут о сочном плоде запретном. Невозможно мечом да гонениями победить веры чужой. Сладки речи тварей, из Византии на Русь с купцами приплывающих; лепы глазу храмы белокаменные да маковки церквей; услаждают слух песнопения. А пуще прочего привлекает покровительство. Нынче всяк человек сам себе хозяин и творит, что вздумает, но за несправедливости свои в ответе и перед собой, и перед людьми, и перед богами. Не всем то по нраву: хотят того, кто укажет, как поступать надобно, а коли оступятся, утешит. Будто зло – в природе человеческой и нет никакой вины в его проявлении.

– Есть такие, – подтвердил Влад. – О них еще говорят: ни стыда ни совести.

– Я же и без того в молве людской чародей черный, от которого добра не жди. Сядь я князем в Киеве, очень многие побегут веру чужестранную принимать. Потому… не выход это. Только хуже сделал бы, – договорил Кощей.

– Значит, не злился ты на меня за Настасью?

– О-ши-ба-а-ешься, – протянул Кощей. – Шею свернул бы с превеликим удовольствием, но мне же потом пришлось бы тебя живой водой отпаивать и выхаживать. Сил бы ты потерял, время, а было надобно, чтобы сам в Навь явился.

«Гордость потешить хотел», – подумал Влад, а вслух протянул:

– Вот как…

– Так, птица моя, так. Неужто полагаешь, я цены себе не знаю? Намерений твоих не увидел? Силы и знаний тебе нужно, восхотел стать мне ровней.

– А раз видел…

– То правило имеется, которое осечки почти никогда не дает: хочешь привязать сильнее, внимание свое цеди по капле.

Влад сам не понял, как у окна очутился: вроде бы раньше того и в помине не было. В груди жаркое пламя пылало, губу чуть до крови не прокусил; в ушах гул стоял – не иначе, гордость стенала.

– И зачем я сдался тебе, царь Нави?

Кощей повел плечом.

– Да, если подумать, и незачем. Дар у тебя по всем мирам летать. Вот он – полезный. Письмецо передать, еще по мелочи…

– Вести разносить?!

– Не князем же тебя делать.

«А мог бы к отцу на север податься, – с досадой подумал Влад. – Или на Забаве жениться. Богатырем стать, а то и боярином».

Хуже всего было от осознания: Кощей просто играл с ним, совершенно безразличны ему и мысли, и чувства прилетевшего по собственной дурости ворона. Со скуки наверняка тешился.

– Насколько понимаю, ты Златоуста на меня натравил?

– Вот еще, – хмыкнул Кощей. – О том, чей третий сын мне обещан, в Прави все давненько знали, как и папаша твой, тот еще Вещий. А я вот поверил, лишь увидев воочию. Прилетел бы ты – никуда не свернул по дороге. Лишь вопрос времени – когда.

– А Забаву тогда зачем выкрал?

– Так все же просто, Влад! – поглядев на него с жалостью, воскликнул Кощей и широко зевнул, рукой рот прикрывши. – Не мог я злодейство, учиненное Владимиром, без внимания оставить. Месть – законное право. Более того: не отплатить сторицей – на себя же зло навлечь. Мало кто о том ведает, но я-то знаю. Лишь раб бесправный может полагать, будто благость обретает, коли левую щеку подставляет, когда по правой уже ударили.

Влад кивнул. О чем-то подобном он знал – только сердцем, а не разумом.

– Опять же, умыкание Забавы – тот еще клубок вероятностей. Одна ниточка снова привела бы меня в стольный Киев-град, другая – богатырей на мой двор, третья… тебя в оконце.

– Прилетел и снова планы твои порушил, Кощей.

– Кто-либо своими действиями, все равно – осознанными или случайными, обязательно чужие планы расстраивает, – ответил тот мудрено и непонятно. – Мне, признаться, в этот раз ничуточки сердиться на тебя не хочется.

А вот Владу очень хотелось сердиться и даже злиться. От гнева и ярости – и на себя, птенца несмышленого, и на Кощея, змея подколодного, – желалось на край света улететь, да вряд ли помогло бы. Как же Кощей потешился над ним! Как насмеялся! И наплевать ему на то, что Влад собственную жизнь к ногам его кинул!

– Ответь на последний вопрос, Кощей, – проговорил он хрипло: – Зачем ты рассказываешь мне все это?

Улыбка тонких губ так и не покинула, зато во взоре лед образовался, потеснивший синь потустороннюю.

– Ну а как же иначе? – проронил Кощей. – Врагов у меня немало во многих мирах. Лучше ты правду от меня узнаешь, чем кто-то кривдой ее извратит.

Не представлял Влад, какая ложь может быть хуже такой правды. Вздохнул он, каркнул напоследок, обернулся птицей черной и был таков.

Птицы, как известно, не плачут, но вот крик, пока обратно в Явь летел, сдержать не мог. Припомнил, как волхв, обучавший его науке о мире, поминал, будто ворон – самая крупная из птиц певчих.

«Только песнь вовсе не радостная», – подумал Влад.

* * *

…Лес внизу морем темным расстилался. Там слуга Кощеев должен был Забаву оставить и коли уж Владу все равно лететь некуда, то бросать девицу беззащитную в чащобе тем паче неправильно. Так и вставал перед глазами бурелом непролазный, где обступали ее волки.

Нужную поляну Влад нашел сразу. Волков на ней не было, только филин на высокой ветке сидел и пристально всматривался в спящую красавицу. Стоило Владу на землю опуститься уже человеком, бесшумно сорвался филин в ночь и улетел, не угукнув даже.

Холодно в лесу в предзимние ночи, да чародеям-оборотням стужа не страшна. Скинул Влад мглистый плащ, сам собой плечи укрывший, когда вновь человеческий облик принял, укутал Забаву; по лесу походил недалече, хворосту собрал; как только сложил ветки шалашиком, огонь самочинно вспыхнул и весело заплясал-затрещал, поляну озаряя. Влад устроился с другой стороны костра, подальше от спящей Забавы; думал, глаз не сомкнет после произошедшего, а под утро сон сам навалился и был он странным, чтоб не сказать более. В нем видел Влад себя с мечом в руке, сражающимся против змея крылатого, огненного, чем-то напоминающего Змея Горыныча. И точно знал, что бьется он за Кощея, которого непременно надо выручить. Во сне обида, ему нанесенная, не забылась, но стала совершенно неважной.

– Влад!

Очнулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо…

Не кто-то, впрочем, а сама Забава Путятична.

– Ты кричал во сне.

– Прости, не хотел будить тебя, – проронил он, сел и по сторонам огляделся.

Солнце уже высоко стояло. Под утро снег выпал и устилал теперь поляну ясным серебром. Костер весело трещал и жарил по-прежнему, хотя никто не подкармливал его хворостом.

– Не за что прощать, Влад, освободитель мой! – воскликнула Забава, вдруг на шею кинувшись. Влад аж опешил от слов ее и действий, а девица продолжала: – Победил злодея проклятого, теперь я вся твоя буду! Любый мой, и дядюшка не указ, поскольку по праву и делу ты меня у Кощея добыл из полона!

– Постой, Забава! – попытался вразумить ее Влад. Потянулся он белы руки отстранить, да куда там! Накрепко вцепилась в него княжеская племянница, прилипла, словно банный лист к телу. – Стой же!

В народе говорили, неверно это – девиц обманывать. Дружинники же княжеские врали на свой манер: нехорошо девицам отказывать. Быть может, учитывая, как скоро он из Нави улетел и чего надумал, стоило поддаться, согласиться, не вырываться, а целовать уста сахарные. Возможно, Влад и смирился бы, пошел с Забавой, сел в Киеве-граде боярином, но всю душу сон разбередил.

Плох ли Кощей, хорош ли, пусть и злился Влад на него, а ничего, видно, не поделать – назад лететь надобно. Вот Забаву из лесу выведет и тотчас возвратится в Хрустальный замок. Никуда Кощей от него больше не денется.

– Что такое, лада моя? – Забава все же отстранилась, нахмурилась. – Чай, не люба я тебе? Неужто не хороша?

– Хороша, – честно признал Влад. – Да только не про меня. Не пара ворон голубице. Придет день, станешь ты княгиней.

– Стану обязательно! – воскликнула Забава. – С тобой ли, без… но лучше все же с тобой.

Влад головой покачал и ответил со всей возможной искренностью:

– Нет. Не бывать тому.

Забава отпрянула от него, вскочила, руки в бока уперла, ножкой топнула; на плащ, к ногам ее свалившийся, глянула, словно на змеюку подколодную. Впрочем, было с чего: у богатырей плащи сплошь алы, а у Влада – черный, будто мгла кромешная. Да и прочая одежда – из тканей заморских, дорогих, серебряной и золотой вышивкой украшенная – темнее ночи беззвездной.

Оглядела его Забава, фыркнула:

– И впрямь: Влад-Ворон! Недаром Златоуст дал тебе такое прозвание.

– Давно ли? – поинтересовался Влад.

– А с год где-то. Только так и кличет за глаза.

Задумался Влад, нахмурился. Непрост оказался волхв княжий: видать, почувствовал многое, силу прибывающую в том числе.

– Ты, Забава, на меня не серчай, – молвил он примирительно. – А только шел я за тобой, выполняя наказ княжий, моя свобода – цена твоей. Как только доведу тебя до Киева, уйду. Не принадлежу я себе более.

Весь гнев с лица Забавы ушел.

– Неужто по дороге ты дал слово какой-нибудь чародейке?! – воскликнула она и всплеснула руками. – Признайся, она Кощея победить помогла? Ну так коли нелюба она тебе, слово за помощь выманила, то ничего оно и не значит.

– Это что же выходит, – нахмурился Влад, – я дал, я и обратно взял? Слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

– А монах святой иначе речет, – заспорила Забава. – Ты ведь меня выручить хотел. За ради этого можно и на обман пойти – Господь простит.

– А уж слова византийцев мне безразличны тем более! – зло ответил Влад, вставая. Разубеждать ее в том, что вовсе не чародейке, да и вообще слово не давал, он не стал. Вряд ли проще Забаве было бы от мысли, будто никто ради нее не воевал Кощея (и даже более того: именно к чародею Влад и вернется так быстро, как сумеет).

– Влад! – Забава иволгой вскрикнула, за плечи обняла и в грудь лицом уткнулась. – Не оставляй! Не бросай меня!

– Конечно, не оставлю, буду тебе опорой и защитой, пока не дойдем до Киева, – пообещал он.

– Станем жить с тобой душа в душу.

– Забава…

– Молчи! – приказала она и запечатала ему уста двумя пальцами.

Не выносил Влад слез девичьих, порой все сделать готов был, только б они быстрее высохли. Да либо действительно переменился, на бывшую Кощееву невесту Настасью насмотревшись, либо, в Нави побывав, немного лучше узнал самого себя и мир вокруг. Либо попросту взрослее стал. Понял он, что Забава на самом деле не искренна, а тешит гордость свою и жаждет взять верх над ним за отказ в ночь совершеннолетия, хочет все сделать по-своему. И ради этого не остановится она ни перед слезами, ни перед уговорами, а коли не возымеют они должного, то и чего похуже выдумает. Только и Влад ведь далеко уже не отрок несмышленый, воспитанник князя, из земель чужих привезенный. Отстранил он девицу от себя и бросил лишь одно слово:

– Идем.