«Странно, – размышлял Влад, продираясь сквозь лещину, – раньше я князя уважал. Знал, что ради выгоды и власти продаст он и отца с матерью, и богов, и любого боярина, однако не упрекал. Затем злился за полон; во время ритуала – возненавидел. А сейчас ничего не чувствую: нутро у него гнилое – зазорно. Подобных ему на востоке собаками кличут и презирают. Поделом».

Ветки острые любого другого искололи да исхлестали бы до крови, однако Леший помнил наказ. В отличие от князя, Кощей даже после нанесенной ему обиды не бросил Влада на произвол судьбы, и от мысли об этом становилось чуть теплее.

Узелок он нашел, да только мало что в нем оказалось: фляга с настоем травяным, чистая рубаха с портами, краюха хлеба да солонины кусок. Не для начала зимы одежа, но Влад и ей обрадовался. Наготы своей он не стеснялся – не перед кем, но в людском виде ходить все ж привычнее.

Зелье он сразу выпил, очень уж жажда мучила, а есть не хотелось: завернул хлеб и солонину в тряпицу и сунул за пазуху. Оглядываться не стал, побрел куда глаза глядят – в самую чащу. Недавно так намерзся, что холода не чувствовал, а может, вымотался слишком уж сильно.

* * *

…Перед глазами замутилось, нога подвернулась. Влад попытался за ближайший ствол ухватиться, да только изодрал ладонь о кору. Земля торчком встала перед глазами. В неверно выставленном локте отдалось мгновенной болью, но осознать этого Влад уже не успел, погружаясь в вязкую темноту.

Он снова видел себя в болезни. Нянька сидела в изголовье и гладила его по волосам, приговаривая:

«Ты, соколик, птица вещая. Как полную силу обретешь, во все три мира летать сможешь, не убивайся, не кручинься, образуется все».

«У меня и обыкновенных сил, человеческих – кот наплакал, – шептал в ответ Влад. – Откуда уж чародейским взяться?»

Нянька на то лишь хихикала:

«Правда твоя – кот наплакал. Точно кот! Тот самый, которого Баюном кличут. Он гусей-лебедей целиком на лету ест, а уж коли понадобится ему – выплачет целое море».

Кто-то лизнул Владу пальцы, вмиг вырвав из сна. Он вздрогнул, открыл глаза и вскрикнул от неожиданности: в упор на него уставились рыжие волчьи зенки. Зверь скалился, словно в улыбке, обжигал лицо горячим влажным дыханием и вгрызаться в горло не спешил. В спину Владу упирался кто-то огромный и меховой, кабы не медведь, а на ногах свернулась клубком лисица.

– Ох… – проронил он. Защита защитой, но Влад несказанно удивился, что согревать его взялись лесные хищники. От зайцев и белок подобного еще он мог ожидать, но не от лис и волков.

– Чего изумляешься? – раздался скрипучий голос, от которого по позвоночнику словно кончиком ножа провели.

Влад сцепил зубы, вдохнул-выдохнул и попросил:

– Покажись, дедушка, сделай милость.

На ближайшем замшелом пне прямо из воздуха появился Леший.

– Ты ведь в обличье птичьем тоже далеко не воробышек, – заметил он, подхихикивая, и на этот раз ничего неприятного Влад почти не ощутил.

Старик по скорой зиме облачился в палые листья и охапки хвороста, в бороду завернулся, словно в шубейку, и подпоясался сухими колосками. Зато на ногах у него оказались новенькие щегольские алые сапожки, которые не каждый молодец мог позволить себе в Киеве.

– Боярин Авдод отблагодарил за то, что дочурку его малолетнюю из лесу вывел. Белые грибы по первому морозцу больно сладкие, вот дуреха за ними в чащу забрела да заблудилась, – пояснил он, проследив за взглядом Влада. – А мне новая жертва ни к чему, мне и Настьки непутевой хватило.

«Видать, не чистое зло я сотворил, – подумал Влад. – Через него дитенок жить будет».

– Дурак ты, хоть и не Ванькой кличут, – усмехнулся Леший.

– Дурак. Правда твоя, дедушка, – согласился Влад. Потянулся угощение достать да со зверями лесными разделить. Пусть им то на один зуб будет, а отблагодарить все равно надобно.

– Да? – захихикал Леший. – Хорошо, что не перечишь. Значит, дурь твоя не от воспитания или сути, а лишь из-за младых годков. А почему я прав, как считаешь?

– Ну а разве может быть иначе? – вздохнул Влад. Лиса краюху хлеба ухватила. Тот, кто спину грел, лишь фыркнул громко на ухо. Волк солонину понюхал, окатил дарителя на удивление осмысленным и смешливым взглядом и осторожно принял подношение из рук. – Всю жизнь я себе порушил. Сумел бы через гордость переступить, ходил бы при князе. Если бы головой думал как следует, не обидел бы Кощея. А коли чуть больше старался, то давно перекинулся бы вороном и полетел в Хрустальный замок. На своих двоих я попаду туда нескоро.

– Три железных посоха сломаешь, тридцать три башмака сносишь, – пуще прежнего развеселился Леший. – Ой дурень… Не в том все твои горести, что сердце свое слушаешь. Ты больно много на себя берешь, потому и страдаешь. Разве твоя вина в Кощеевом легкомыслии? Это ж он не углядел в тебе «того самого» вороненка из терема княжьего – думал, вороги птицу черную подослали. Потом, как в лоб собственным смертным заклятьем получил, смекнул, да тут уж гордость взыграла да злость из-за порушенных планов, а более всего – на себя.

– Да ну?.. – не поверил Влад.

– А ты полагал, будто все ему ведомо? – усмехнулся Леший.

– Ну… да.

Леший ухнул по-совиному, головой потряс и продолжил:

– Разве из-за тебя Годиныч по науськиванию князя Настасью уволок? Тоже нет. И уж точно за вражду князя с Кощеем ты не в ответе.

– Не в ответе, – повторил Влад, словно самого себя убеждая.

Леший покряхтел, посопел и добавил:

– А каяться да злиться – это каждый может. Некому оказалось учить тебя уму-разуму, иначе знал бы: если чародей заприметит, скажем, мальчонку в ученики, да еще печать на него свою поставит и защищать возьмется, то подходить к нему права не имеет вплоть до совершеннолетия, иначе течение силы нарушить может, а то и вовсе погубить избранника.

Влад прикрыл глаза, пытаясь хоть немного совладать с чувствами, только ничего у него не вышло. Леший еще сильнее разрезвился. Судя по шуму, с пня соскочил и принялся вокруг него носиться, рычать да гикать по-звериному.

– Успокоил я тебя, добро-молодец? – внезапно спросил почти на ухо.

– Нет, дедушка, – ответил Влад и глаза все же открыл. Каково же оказалось его удивление, когда он увидел Лешего по-прежнему на пне. – Я все равно не умею во плоти в птицу перекидываться, а значит, Хрустального дворца мне не достичь в положенный срок, да и Кощей видеть меня не захочет.

– А Кощей, чай, девка?! Чой-то ты больно о его хотелках думаешь! – зарычал Леший и руками всплеснул. – Я ж уже сказал: сглупил он сам, на то и разгневался, а ты попал под горячую руку. Однако это вовсе не означает, будто его слушать надобно. Что до остального – полночь истекла, сила твоя, теперь взрослая, течет по жилам бурной рекой, а не ручьем бьется. После первородного пламени ты не только вороном – волком по лесу скакать можешь, змеем по скалам ползать, щукой плавать в море-океане. Мало кто сравнится с тобой промеж людей.

– Откуда у Златоуста взяться первородному огню? – не поверил Влад.

– У волхва-то? Неоткуда. А ты забыл, в чьем лесу ритуал проводили?!

– Карк?!

– Э-эх, – махнул на него рукой Леший. – Птенец ты, едва оперившийся, дурила дурилой, самого себя не знающий да в силы свои не верящий. Ну и ладно, – добавил он, с пня вскакивая. – Я тебе что мог, объяснил, совет дал, дальше сам разберешься. А коль нет – не моя в том вина, это ты на себя все навешивать приучен, а я – выкуси! – Показал Леший фигу и исчез.

Тотчас и волк убежал, медведь перестал спину греть, а лиса еще раньше ушла потихоньку. Влад полежал немного, а потом, когда холод ощутимо стал к нему подбираться, поднялся.

Красиво было в лесу в глухой час. Голые деревья стояли черные, недвижимые и полные какого-то внутреннего достоинства. Мертвенное спокойствие пряталось под лапами елей, но опасным не чудилось. А над всем и вся раскинулся небесный купол: чистый и прозрачный, насыщенного темно-синего глубокого цвета, без единого облачка, с яркими умытыми звездами. Влад сроду столько вышних самоцветов не видел. Казалось, разлилась над головой неслышимая музыка.

«Взмахнуть бы руками-крыльями, вознестись к ним», – подумал Влад и вдруг понял, что давно уже летит. На всякий случай вернулся, сделал круг над поляной, на которой лежал, однако тела своего не увидел: значит, во плоти обернулся вороном.

Вначале поднимался все выше и выше, уж блуждающие звезды попадаться стали; две из них, хохоча, в хвост пристроились.

– Ты куда так торопишься? – спросила одна.

– За завтрашним днем поспеть хочешь или, наоборот, прошедший догоняешь? – рассмеялась другая.

– В Тридевятое царство, к Кощею тороплюсь, – ответил Влад.

– К Трипетычу, что ли? – подлетела третья и чуть не села на клюв. – Так тебе не в Правь надобно, а в самую что ни на есть противоположную сторону. Вон туда, – тонкий призрачный луч ударил на восток, где сумерки уже чуть расцветились близким рассветом, – к Синим горам.

Влад хотел возразить ей, что, сколько себя помнил, никаких гор, тем паче синих, на востоке не видел, но глянул в указанном направлении и глазам не поверил. Не просто пара пиков возвышалась у самого виднокрая, а неприступный хребет вытянулся и сверкал холодом чистейшего лазоревого яхонта. Влад прокаркал благодарность, изменил направление и быстрее замахал крыльями. Казалось, лететь ему еще три дня и три ночи.

…Небо совсем посветлело, звезды скрылись, их теперь лишь со дна колодца разглядеть и получится.

«Вот-вот Хорс колесницу погонит по небу, как бы не сжег, мимо проезжая», – подумал Влад, но решил не снижаться и не устраивать себе отдыха. Он нашел правильный путь только благодаря звезде. Вряд ли, если потеряет, посчастливится встретить ее снова.

Он летел и летел, а горы все стояли на горизонте. Никаких попутчиков не встречалось больше, Хорс не спешил показываться, и даже ветер отсутствовал. Чтобы не думать о безвременье, в котором очутился, Влад принялся считать удары собственного сердца – уж оно-то билось по-прежнему. Досчитал до тридцати трех, затем трижды по столько же, моргнул и едва успел затормозить – прямо перед клювом возник отвесный выступ. Лишь чудом сумел на крыло упасть и не разбиться. Как полет выровнял, небо сделалось угольно-черным и непроницаемым, словно кто-то вылил на него смолу. Огромная рыжая луна на нем нисколько не рассеивала мрак. Зато горы переливались всеми оттенками синего, а Хрустальный замок в отдалении – звездным светом.

Влад влетел в распахнутое настежь окно, будто специально не затворенное, прошелся по зеркальному полу, огляделся, но никого не заметил. Огромный зал простирался степью. Весь терем князя, наверное, поместиться в нем мог.

За хрустальными стенами он различал винтовые лестницы, галереи, анфилады и много чего еще. Все они постоянно менялись, будто пытаясь запутать или, наоборот, угодить его прихоти.

«Моей ли?..»

Когда позади внезапно соткалась из воздуха стена и окно отгородила, Влад расправил крылья и взлетел, да только ловушка захлопнулась, а огромный зал превратился в круглую комнату без окон и дверей. Остались лишь сталактиты, источавшие голубоватый холодный свет, да огромная люстра, свисавшая с потолка. Об нее Влад случайно поцарапался. Три капли крови упали на пол и зазвенели хрустальными бубенцами, а затем опустились туда же и три черных пера.

– И с чем же ты ко мне пожаловал? Даже запретом пренебрег, не побоялся, – голос раздавался отовсюду и точно принадлежал Кощею: глубокий, бархатный, с едва слышимым смехом, но громкий настолько, что Влад едва не забыл, как махать крыльями. – Опустись сейчас же!

Облетев вокруг люстры, Влад снизился по дуге и встал на пол. Из зеркальной глади глянула взъерошенная черная птица с испуганными человеческими глазами. Ворон только встал на крыло, пух на голове еще не сменился гладким оперением. И вообще представлял Влад собой то еще зрелище.

– Князь меня послал, – проронил он. – За своей племянницей.

– А взамен руку ее обещал да половину Киев-града? – в тон ему спросил Кощей, явно забавляясь.

– Да нет, со мной он уже расплатился, – ответил Влад.

– Неужто наследником объявил?

– Больше: жизнь не отнял.

Кощей замолчал. Кровь и перья с пола исчезли, а на их месте возник огненный круг, в нем – костер, князь со Златоустом, лучники и Влад, только стоявший не в волчьей шубе, а в сугробе по горло.

– Глупец… – протянул Кощей. – Это ж твоя ночь была, час глухой, еще и в лесу рядом с первородным пламенем.

– Я через него прошел, – зачем-то сказал Влад.

– Еще лучше! – так и представилось, как при этих словах Кощей покачал головой. – Да ты ж с богами по силе сравниться мог, попросил бы – любое желание бы исполнилось, а уж врагов разметал бы одним взглядом.

– Откуда ж мне было знать?.. – прошептал Влад.

– Такие вещи не знают, а сердцем чуют, – укорил Кощей. – Чем поклялся?

– Кровью и силой.

Кощей фыркнул и вмиг стал видимым. Комната снова изменилась: вместо круглой обернулась шестигранной. В одном из углов, особенно темном, возник высокий трон из лазоревого яхонта. Кощей сидел на нем вразвалку: закинул ногу на подлокотник, подпер рукой подбородк, и на Влада смотрел с явным осуждением.

– Слов нет, даже срамных, – произнес он спустя очень долгое время. – Похоже, ты не то имя мне назвал. Тебя не Иваном ли кличут?

Влад качнул головой. Может, Кощей и утверждал, будто сам говорить не в состоянии, а только отнялся язык именно у него.

– Удивительно… Олег вроде тоже не Иван. Проклятие третьего сына, не иначе?

– Ты ж сам Трипетович! – все же каркнул Влад. – А меня… некому оказалось поучить уму-разуму. Один брался, да исчез!

– Так сила к нормальным чародеям приходит лишь на совершеннолетие, а до того их хранить надобно, от волхвов – особенно, – произнес Кощей, фыркнул, рукой махнул.

– Так то к нормальным… – буркнул Влад.

Кощей коротко рассмеялся.

– Ладно, пустое. Срок тебе какой даден?

– До новолуния, – вздохнул Влад.

Кощей потер переносицу и протянул:

– Прошлого не воротишь. Видать, на роду тебе написано нарушать все мои планы.

Влад собирался возразить, но тут прямо в стене открылась дверь: часть хрустальной плиты на полшага внутрь ввалилась, а затем плавно отъехала в сторону. Появился из проема некто неопознаваемый – с виду человек, но черный, словно смолой залитый, не разглядеть ни черт, ни цвета волос.

– Забаву в Явь снести, в лесу заповедном оставить, до Киева сама доберется – девка больно языкастая. Не нужна она мне более, – сказал Кощей.

Чудо-юдо на это поклонился, обратно вышел, а плита встала на место и снова сделалась сплошной стеной.

– Все, – сказал Кощей, будто выплюнул. – Свободен.

– Как-р… карк?! – Влад настолько удивился, что запутался в человеческом слове и вороньем карканье.

– А чего ты ждал? Выкупа? Собирался стать моим пленником взамен красной девицы? – спросил Кощей, рассмеялся, но тотчас и посерьезнел. – Обмен изначально неравноценный, – и, пока Влад не навыдумывал себе с три короба, добавил: – В моих глазах ты неизмеримо ценнее.

Влад вздрогнул. Если бы глянул вниз, то увидел бы в отражении себя уже в человеческом облике. Только никуда он больше не смотрел – лишь в глаза Кощея, а те горели синим огнем и вглубь затягивали. А еще думалось: если Кощей его выгонит, то поднимется Влад над Синими горами да на первый же острый пик грудью бросится – не будет ему жизни вдали от Хрустального замка.

– Кто ж крылатого в клетку сажает, кроме человечков глупых? – продолжал Кощей. – Я побольше тебя на свете живу, давно понял: вязать не тело, а душу надобно. Вот я вроде бы только и делал, что отталкивал, а ты единственное распахнутое оконце в замке отыскал. Эх ты, красный молодец.

Влад ахнул от такого обращения: горели у него не только щеки и шея, но уже и уши – того и гляди дым пойдет.

– Я б сказал – даже малиновый! – расхохотался Кощей. – И чего ж мне делать с тобой теперь?

Хотел Влад ответить, но Кощей руку поднял, останавливая.

– Для начала я говорить стану: и о том почему ты здесь, и кто таков, а главное, с чего, жизнь презрев, добровольно в Нави очутился.

Кощей с трона исчез и возник прямо перед ним: высокий, улыбающийся, на богатырей киевских непохожий. Те в большинстве своем колоды ходячие, одни мышцы и жилы. Кощей же бурным темным потоком виделся. Влад так и представлял себе грохочущий водопад с водой черной с серебряными и синими искрами в глубине.

– Молодец, – проронил Кощей почти ласково. – Теперь ты знаешь, как живая вода выглядит, и всегда сумеешь отличить ее от обычной. – И холодно произнес: – Только тебе это не поможет.