Всю пару Олег просидел как на иголках. Постоянно казалось, что кто-то навязчиво смотрит в затылок. А ведь обретался он на последнем ряду, сзади находился только шкаф и портрет Эйнштейна в белой деревянной рамочке. Великий ученый обычно отличался миролюбием и кровожадных взглядов на него не бросал. В конце концов пришлось даже уйти пораньше, тихо собравшись и кивнув лектору: тот, в отличие от Кикиморы, относился к подобным отлучкам спокойно и считал студентов людьми взрослыми, у которых могут быть свои неотложные дела.

Когда Олег вышел из института, уже смеркалось. Он всегда любил сумерки – время после самого заката, когда небо медленно темнеет, тьма наползает с востока и постепенно накрывает весь мир. Однако сегодня в воздухе словно разлилось нечто враждебное, опасное.

С Серым они повстречались у метро, вокруг зазывали покупателей витрины магазинов, и вообще было достаточно многолюдно. Вероятно, потому стычки не произошло: разошлись, неприязненно взглянув друг на друга, да пошли каждый своей дорогой.

Сергей Серов не то чтобы был гопником – как раз наоборот, его всегда ставили Олегу в пример. Хорошо окончил школу, отслужил в армии, потом отучился в техникуме и работал по спокойной, но достаточно прибыльной специальности, названия которой Олег не знал, да и не интересовался. Но пролегла между ними какая-то иррациональная вражда. Бывает такое: видишь человека впервые в жизни, а кулаки так и чешутся.

Олег раздражал Серого одним фактом своего существования, к тому же был младше на несколько лет, да и мощью телосложения не блистал. Все эти обстоятельства, складываясь, приводили к определенным печальным результатам: его били. Били, били, били… и так и не добили – подавились, причем в прямом смысле этого слова. Однажды Олег, отбиваясь, очень удачно заехал недругу в солнечное сплетение. Тот упал, не в состоянии отдышаться, а когда сумел, его долго еще выворачивало наизнанку. Олег тогда просто развернулся и ушел: злорадствовать он считал бесперспективным занятием.

Странно, с Серым разминулись, а чувство опасности не только не развеялось, а стало гуще, ярче и насыщеннее. Теперь оно будто окутывало Олега со всех сторон, хотя улица, по которой он шел, оставалась многолюдной по-прежнему, и в родном дворе никакие опасности не подстерегали.

Ключ домофона препротивно пискнул, замок, соответственно, лязгнул, дверь открылась с мерзостным скрипом, а Олег вошел и закрыл ее раньше, чем успел выскользнуть обратно на улицу. Тьма колыхалась перед ним, как живая. Казалось, если протянуть руку, то ее удастся даже потрогать, вот только делать это Олегу не хотелось до чертиков.

На него напал какой-то ступор. Ноги приросли к полу, а мысль нажать на кнопку и выскользнуть обратно во двор внезапно обернулась пониманием того, что никакого двора за этой дверью уже нет и быть не может. Время остановилось и одновременно помчалось с бешеной скоростью. Нечто не приближалось, но принялось изменяться. Оно отрастило щупальце и узкую треугольную голову, оперлось на скрюченную ногу, а потом Олег вдруг осознал, что, когда метаморфоза завершится, его убьют.

Он не стал медлить. От входной двери шло две лестницы. Одна, на которой стояло чудище, – наверх к лифтам, вторая – вниз в подвал. Пусть обычно на двери висел увесистый замок, не попытать счастья Олег не мог. И плевать ему было на то, что подобный путь к бегству очень походит на ловушку – лишь бы подальше от этого!

Подвал оказался открыт. Из-за наполовину прикрытой двери тянуло теплым влажным воздухом. Олег врезался в нее, вбежал внутрь, запнувшись о ступеньку, растянулся на полу и закричал.

Второй сгусток тьмы оказался еще больше первого и на Олега двинулся со стремительностью поезда, выносящегося из тоннеля метро. Щупальца обвили лодыжки и запястья, зубастый рот наклонился к животу. Этого просто не могло быть, но было, и Олег точно не спал.

Он чувствовал боль от разъедающей кожу то ли слизи, то ли еще чего-то. Там, где мгла касалась кожи, та краснела, будто при солнечном ожоге. Кричать не имело смысла, но Олег орал во все горло, нисколько не стесняясь столь немужественного поведения, пока кто-то не отрубил громкость звука. Теперь Олег открывал рот, но из него не вырывался даже сип. Тьма тоже действовала в тишине, и от этого происходящее казалось еще страшнее.

Олег никак не мог понять, почему игольчатые зубы монстра не спешат вгрызаться в тело. Тьма словно упивалась именно его страхом и преследовала цель не растерзать, а довести до сердечного приступа. Боль доставляли только щупальца и слизь, судя по всему, содержащая какую-то кислоту и яд, уж слишком сильно начала кружиться голова, а сознание постепенно начало уплывать. Олег прикрыл глаза и, уже соскальзывая в спасительную и такую уютную темноту, услышал хлопанье крыльев.

Беспамятство манило к себе, обещало укрыть и от страданий, и от страхов, сулило безграничный покой, однако присутствие рядом не просто кого-то постороннего, а именно той птицы, которая скрашивала его существование последние дни, заставило Олега вновь открыть глаза и попытаться сопротивляться хоть немного. Он не размышлял над тем, как мог оказаться здесь его Птиц, – почему бы и нет, раз уж возникли существа, вовсе в природе не существующие, – гораздо больше занимал вопрос, как теперь ему помочь.

Ворон рвал существо лапами и клевал. О тишине больше не могло быть и речи. Карканье, подхваченное гулким подвальным эхом, делалось поистине громогласным.

В распахнутую дверь сунулось еще одно чудище, и Олег понял, что ворону в одиночку против двух противников точно не выстоять.

– Карр! – ободряюще разнеслось по подвалу.

Тогда же Олег пристальнее вгляделся в своего мучителя, и тот неожиданно начал терять форму. Еще мгновение назад пожирающий его взглядом мутный зрачок стал полупрозрачным, а затем и вовсе превратился в сгусток тьмы. Олег продолжил смотреть, и одно из щупалец исчезло, оставив в покое его левую руку.

– Прочь! – голос повиновался и зазвенел, разогнав душную хмарь безмолвия.

Страх уполз сам собой, а Олег очень быстро обрел свободу.

– Кыш, проклятые! – выкрикнул он, поднявшись, и добавил слово, которое тотчас забыл.

Чудища потянулись в его сторону и… развеялись. Стали обычными тенями и шмыгнули по углам, впитавшись в стены. Ворон каркнул в последний раз и вылетел за дверь.

Так быстро Олег давно уже не бегал: пешком и без лифта, потому что находиться в замкнутом пространстве сейчас оказалось бы невыносимо. Он не помнил, как открыл дверь, ворвался в прихожую, не скидывая ботинок, влетел в комнату и замер.

На полу ничком лежал человек. Из одежды на нем имелись одни лишь шорты, позаимствованные у того же Олега. Мощным телосложением он не отличался, но и худоба его не уродовала. Густая копна черных волос застилала плечи и скрывала лицо.

Олег рассматривал незнакомца, а вот длинную и узкую полоску алого заметил не сразу. Кровь казалась неестественно яркой и странно неуместной, в отличие от лежащего без сознания человека. К нему Олег приблизился на негнущихся ногах, присел на корточки и осторожно коснулся плеча. Реакции не последовало. Даже стона. Кожа показалась прохладной, и только спина медленно вздымалась, обозначая дыхание.

Перевернуть его было мгновенным делом. Тело, казалось, вообще ничего не весило.

«Вероятно, потому, что у птиц кости полые», – подумал Олег и абсолютно не удивился этой мысли; перенес незнакомца на диван и пошел искать аптечку. Вернулся он нескоро, но тот еще не пришел в себя.

Кровь пузырилась, когда Олег прикасался к ней ваткой, смоченной в перекиси водорода. Рана, довольно глубокая, была узкой и длинной, как царапина, и шла вдоль всего плеча, заканчиваясь у локтя. Казалось, ее нанес когтем какой-то хищник – может, так и было. Олег не хотел думать об этом. Он и в лицо незнакомца вгляделся не сразу – все боялся, сам не зная чего.

Старомодные черты – пожалуй, лучшее определение. Причем, такие даже в фотоальбомах не встретишь. На портретах в Третьяковке если только, и то не факт. Узкое худое лицо с непривычно большими глазами казалось бледнее наволочки. На нем чернильными росчерками выделялись брови – черные и прямые у переносицы, загибающиеся полукружьями к вискам. Ресницы – тоже черные, длинные и загнутые на кончиках, как ни у одной модели, какой бы профессиональной тушью они ни пользовались, – отбрасывали на щеки темные тени. Или это были синяки под глазами? Носу более всего подошло бы прозвание клювом. Губы же казались вполне обычными: не пухлыми и не тонкими, с красиво очерченной верхней и слегка бесформенной нижней. Ну и подбородок – разумеется, не квадратный, как у какого-нибудь мордоворота, а треугольный и острый.

Как же Олегу хотелось, чтобы он пришел в себя! Пусть даже ничего не рассказывает: просто посмотреть в глаза интересно. Казалось, нужно лишь взглянуть в них, чтобы вспомнить и себя прежнего, и, возможно, будущего. Но, увы, в аптечке не было ничего вроде нашатыря, и оставалось лишь ждать, когда гость соблаговолит очнуться сам… или не соблаговолит, но эту мысль Олег отогнал подальше.

Он как можно аккуратнее – все же последний раз делать перевязку его учили в школе на уроке с забавным названием из трех букв – наложил бинт и занялся собой. Кожа на запястьях и щиколотках покрылась волдырями и щипала. Более всего ощущения напоминали те, что оставались в детстве после близкой встречи с крапивой – неприятно, но пережить вполне можно. Так что Олег просто вымылся, а выйдя из душа, не нашел на диване никого.

Сердце пропустило несколько ударов, пока он не догадался: гость обязательно обнаружится в кухне, на своем любимом месте – подоконнике. Бред еще тот, конечно, но Олег с этим смирился. Большего абсурда, чем с ним уже произошел, вообще трудно представить. Главное, он знал точно: он находится в трезвом уме и здравой памяти. Да и вообще ко всякого рода стимуляторам Олег был совершенно равнодушен: алкоголь брал его плохо; табак не вызывал вообще никаких ощущений – с тем же результатом, что и от выкуренной сигареты, по загазованному проспекту пройтись можно; кулинарные эксперименты приводили к неизменной ночи с «белым другом» и твердому обещанию «больше никогда», данному разобиженному на хозяина желудку.

Парень действительно обнаружился на подоконнике. Сидел, уперев подбородок в колено, которое подтянул к груди, и являл собой олицетворение печали. Одет он по-прежнему был только в шорты. Повязка снова окрасилась кровью, но внимания на это он не обращал.

– Ну здравствуй, Птиц, – может, когда обнаружил «гостя» в комнате, Олег еще и сомневался, но точно не теперь.

Тот, кто был человеком и при этом остался птицей, склонил голову к плечу, а Олег подошел вплотную, всматриваясь в темные и совершенно непонятные глаза. Сложно сходу определить, какого они цвета. Поначалу, наткнувшись на вполне обычный грязно-серый взгляд, он даже слегка разочаровался, но тот сразу же расцветил карие пятна, словно некто невидимый капнул на радужку коричневой акварелью. Цвета смешались, и получился зеленовато-болотный. А еще через мгновение тот стал полночно-синим, в котором вновь принялись вспыхивать серые звездочки. И так по кругу.

– Не смотри, – предупредил Ворон. Голос звучал хрипло и сильно напоминал карканье. – Я могу и не хотеть, но заворожу ведь все равно.

Олег был готов махнуть рукой на это предупреждение, но все же отвел взгляд.

– И как мне звать тебя теперь? – поинтересовался он. – Птиц больше не подходит.

Ворон пожал здоровым плечом.

– Корвин? – вспомнив какое-то иностранное прозвание этой птицы, а может, и имя книжного героя, спросил Олег.

– А ты вспомни.

– Как мне вспомнить то, чего не знаю?

Ворон пожал плечами и на этот раз слегка поморщился.

– Болит? – спросил Олег, скорее чтобы не молчать, чем стремясь узнать ответ на вполне очевидный вопрос.

– Это неважно. Гораздо хуже, что летать я теперь не смогу долго.

– Ты поэтому в человека перекинулся? – посмотреть со стороны – диалог двух сумасшедших или каких-нибудь ролевиков, но Олегу до этих «со стороны» никогда дела не было. Гораздо больше его сейчас волновал ответ.

– Не только. Твои враги сделали ход, и я смог появиться открыто.

– Враги? – Олег фыркнул. До сегодняшнего дня враг у него имелся только один, да и тот больше тянул на обыкновенного недруга. – А ты оборотень, значит?

Ворон возмущенно каркнул:

– Нет!

– То есть метаморф? В кого угодно превратиться можешь?

– Я птица! – обиженно проронил тот. – И душа у меня птичья. Но если на краткий миг, то могу.

– А в подвале что за монстры были?

– Моры или мары; называй уж как больше нравится, в этой местности что «а», что «о» – едины. Вся подобная нечисть от одного корня – кошмары, мороки, замороши, кикиморы, черноморы, мрази, мраки, марева, измороси, уморы, заморочки… И все они – порождения одной единственной Моревны.

– Кого? – Олег даже икнул. Он мог поверить в вампиров, оборотней, да какую угодно гламурную киношную нечисть. Нечисть эта казалась вполне привычной и, если бы сошла с экранов кинотеатров в реальный мир – скорее всего, даже не напугала бы. Однако его решили пичкать ничем иным, как совсем уж бабушкиными сказками.

– А чего ты так подскочил? – фыркнул Ворон. – У тебя со смертью давняя вражда, вечно она хотела тебя со свету сжить, да не подвластен ты ей, оттого и Бессмертным зовешься.

Олег икнул снова и, поискав ногой стул, едва не сел мимо него прямо на пол.

– Это ты меня только что Кощеем обозвал, что ли?

– Ну… – Ворон смерил его долгим взглядом, – в полон тебя в нынешнем человеческом виде еще никто не брал, так что и пленником величать ни к чему, – и, поняв, что собеседник смотрит на него совершенно остекленевшим взглядом, все же пояснил: – Кощей – это пленник, прямой перевод с древнего языка.

Олег угукнул и впервые пожалел о том, что не держит в квартире спиртного.

– Я осенью родился, знаешь ли.

– В день первого снега, когда все живое впадает в спячку, готовясь к зиме. Самое твое время.

– Я родился, – с нажимом повторил Олег.

– Разумеется, – Ворон встряхнулся и нахохлился. Как он сумел это сделать в человеческом виде – загадка. – Если бы ты возродился в прежнем теле, то все помнил бы, но при этом выглядел… ну очень непрезентабельно. Сложно стать красавцем, если сгорел, а прах по ветру развеялся, однако сущность есть сущность, ее не укроешь.

– И… как?

– Как обычно, – Ворон усмехнулся, – пепел полетал-полетал по ветру, облаком обратился да дождем обратно на землю пролился, а там матушка твоя будущая проходила, аккурат за твоим названным отцом замужем. Говорила она больно много, сама не заметила, как проглотила одну из дождинок.

Олег непроизвольно сглотнул.

– Вот и чего ты так смотришь? – вздохнул Ворон. – Сказки почитай. Чуть ли не у каждой второй девки приплод появлялся после того, как они что-то не то выпили или съели, думаешь, просто так? Обычная практика.

Вообще-то Олег полагал, что практика эта была самой обычной в связи с традицией возлежать в Иван-Купальскую ночь в стогах, но благоразумно решил промолчать по этому поводу.

– А ты как? Тоже бессмертный?

Ворон вздохнул.

– По твоей вине, между прочим. Аккурат перед своею якобы погибелью ты меня живой водой напоил, а потом мертвой опрыскал, я и заснул. Долго проспал и только недавно пробудился. За годы, что минули, все твое царство в упадок пришло, зверье, мары с морами да чудо-юда всякие распоясались и начали в Явь проникать. Уж и не знаю, как люди своими силами последнее нашествие одолели, до сих пор под ногами могильники, от которых никакой храм не спасет. Да и люди не очень теперь византийскую веру восхваляют.

Олег молчал, переваривая услышанное. Было странно, но не более того. Биться лбом о стены и просить вызвать санитаров он не собирался. В розыгрыш тоже не выходило поверить: моры на глюки, может, и тянули, но переодетыми актерами точно не являлись.

– А дальше ты скажешь, что земля на самом деле плоская и стоит на трех слонах и черепахе?

– Земля по форме – яблоко, а по сути – яйцо. На поверхности желтка мы живем. Белком, что в постоянном движении пребывает, дышим, а за скорлупой, которая на самом деле очень тонка, воды вселенского океана плещутся, и само яйцо возлежит в них или висит – это уж как тебе больше нравится.

Олег посмотрел на глобус. Тот стоял на углу кухонного шкафа сколько Олег себя помнил: идеально-круглый и этим неправильный. Потому что реальная земля – геоид, сплюснутый с полюсов, – действительно по форме больше походила на яблоко.