Небо чернело, но не оттого, что стояла ночь или его покрывали свинцовые тучи. Все его заполонили черные птицы.

Вороний гвалт заглушал музыку в наушниках, поставленную на максимальную громкость, и Олег немного опасался, что вообще оглохнет, если выключит плеер в телефоне. Он довольно быстро установил источник птичьей паники – это другие прохожие стремились миновать неприятный участок пути как можно скорее, одна бабка даже перекрестилась, – а Олега словно манило посмотреть, что же произошло.

Небольшие, всего в две полосы, придворовые улицы никогда (даже в часы пик) не были запружены автомобилями. На них и машин-то днем с огнем не отыскалось было, но какой-то горе-водитель все же умудрился сбить птицу. Да какую! Черную, с перьями, отливающими на свету синим, с мощным загнутым клювом, и такую огромную, что даже орлы в зоопарке казались меньше. Серые вороны, привычные обитательницы города, приближаться к нему опасались, носились кругами по небу и орали.

Ворон лежал на асфальте, распластав поврежденное крыло, а вторым молотил по воздуху в тщетной попытке взлететь. Назвать карканьем возгласы, вырывающиеся из его клюва, не выходило при всем желании. Птица кричала почти по-человечески.

Первой невероятно безумной мыслью, пришедшей Олегу в голову, было: «Родители не позволят его оставить». Потом он вспомнил о давно минувшем совершеннолетии, о маленькой, но собственной квартире, в которой обитал в гордом одиночестве, не спрашивая ничьих советов, и с облегчением вздохнул.

Как там говорят? Ворон может клюнуть, будет вырываться и вообще окажется источником какой-нибудь заразы. Вроде чумы, бешенства, коронавируса или чем там еще пугают своих отпрысков здравомыслящие граждане при виде бродячих животных… Да Олег не думал о том вовсе и даже не беспокоился. Взялась откуда-то железобетонная уверенность и в этой птице, и в себе самом.

Он отключил плеер, затолкал подальше в карман джинсов наушники и снял куртку, а потом очень медленно принялся приближаться к птице. Интересно, откуда он улетел? Из зоопарка – вряд ли, там за животными бдят лучше, чем за маньяками-убийцами в одиночках. От какого-нибудь любителя – возможно.

Ворон, увидев Олега, как-то вдруг сразу успокоился и даже орать перестал. Черные глазища несколько раз блеснули, а потом он отвернулся и застыл, покорно ожидая своей участи. Дернулся он, лишь оказавшись под курткой.

Дальнейшее Олег помнил смутно. Он чуть ли не бежал по дороге к своему дому, сильно и бережно сжимая сверток, и думал лишь о том, как колотится птичье сердце – так отчетливо и часто, будто готово выпрыгнуть из груди.

Ключи долго не находились, Олег сгрузил свою ношу на одну руку и, истово ругаясь, рылся по карманам. Конечно же, он не мог не привлечь внимания соседки. Дверь скрипнула, приоткрываясь, и из-за нее послышался скрипучий голос Янги Яновны:

– Опять нетрезвые. Вот я сейчас полицию-то вызову, обормоты… ходят и ходят…

– Я это, – вздохнув, пробормотал Олег. – Вот… ключи дома оставил.

– Ась?.. – соседка на пару секунд замолчала, словно прислушиваясь, молчал и Олег. – Так это другое дело, – дверь открылась окончательно, явив сгорбленную, неопрятно одетую старуху лет, вероятно, под сто.

Есть люди, которые и в молодости смотрятся старыми: то ли в чертах лиц какая-то немощь, то ли скрытые болезни. Мать утверждала, что даже когда сама бегала с бантиками и красненьким ранцем в первый класс, Янга Яновна уже выглядела такой, какой привык видеть ее Олег. Впрочем, мать соседку терпеть не могла: даже вздыхала вначале, как же ее сыночек будет жить в дедушкиной квартире совсем один. Они с отцом переехали в загородный дом, а у Олега был институт, в который он наотрез отказался мотаться, тратя на дорогу ежедневно часа по три. И даже разговоры «мы квартиру сдадим, а плата вся твоя будет» и «дом у нас большой, с двумя отдельными входами, мы за тобой и смотреть не станем» не возымели действия. Олег никогда еще не чувствовал себя настолько счастливым, пока не остался один в квартире. Не то чтобы Олег не любил родителей, хотя… возможно, и так. Он был благодарен им за рождение. Но одному ему жилось привычнее, вольготнее и лучше.

– Разве то беда? Сейчас-сейчас, – соседка загремела большущей связкой ключей, отыскивая нужный.

– Янга Яновна, у вас что, весь подъезд запасные ключи хранит? – не удержался от вопроса Олег.

– Бери выше. Дом, – усмехнулась та. Замок щелкнул и открылся. – Вот. Заходи в свои хоромы.

Олег поблагодарил, готовясь уже юркнуть в квартиру, обрадованный тем, что ворон вел себя смирно и соседка ничего не заметила, да не тут-то было.

– А это кто? – спросила она, подслеповато щурясь.

В этот момент ворон высунулся из-под рукава, но вопреки ожиданиям не закричал и не попробовал вырваться, а только склонил голову набок, изучающе рассматривая старуху.

– Птичку завел? Так давно пора! А то живешь как перст, одиноко, – неожиданно обрадовалась Янга Яновна. Другая точно начала бы охать да ахать, а она – нет, даже не поворчала для проформы – мол, каркать птичка будет и шуму прибавится. – А ты все ж таки отыскал, – неожиданно обратилась она к ворону.

Ввалился к себе Олег очень удивленный и, наверное, только сейчас понявший, чего же такого натворил. По урокам биологии, которые ни шатко ни валко преподавали им в школе, кажется, в классе восьмом, он помнил только то, что вороны вроде как всеядны. На основании сказок, которые тоже знал не ахти как, и песни «Черный ворон» считал этих птиц падальщиками. А в какой-то книжке явно фэнтезийного содержания говорилось, будто они едят свежее мясо и зерно. А хуже всего – Олег понятия не имел, как лечить то ли перебитое, то ли вообще сломанное крыло.

В аптечке отыскалась перекись водорода, зеленка, йод, бинт, пара упаковок анальгина и четыре таблетки активированного угля. Был бы ворон человеком, Олег поделился бы обезболивающим, но давать его птице опасался.

В самый разгар раздумий прозвенел звонок входной двери и Олег поплелся смотреть, кого черт принес. Архаичная темная сила притащила все ту же Янгу Яновну с маленькой кастрюлькой с отварным мясом в руках.

– Вот, – заявила она безапелляционно и сунула посудину Олегу, – а то ты небось и кормить его не знаешь, чем именно.

Олег кивнул в знак благодарности и решился поинтересоваться:

– Янга Яновна, а вы птиц лечить не умеете?

В следующую секунду его отодвинули в сторону, старуха прошла в квартиру, ничего не сказав по поводу бардака и пыли, а потом заохала над «бедненькой маленькой птичкой». Причем слово «маленькая» поразило Олега сильнее всего прочего сюра.

Ворон к тому времени благополучно выбрался из-под куртки и вышагивал по столу, немилосердно царапая когтями полировку, подволакивал крыло. В обстановке комнаты он казался еще больше, и Олег решил звать его не птицей, а Птицем.

– Ты пока угощение в тарелку положи. Лучше в глубокую, – распорядилась соседка. Олегу не осталось ничего другого, как идти на кухню.

Следующие пару минут он отыскивал чистую миску; не найдя – разбирался с завалом в раковине. А потом размышлял над тем, почему он, студент-третьекурсник двадцати трех лет от роду, получая стипендию и подрабатывая фрилансом, питается кое-как, а соседка-пенсионерка не только покупает мясо, но и приносит угостить им абсолютно постороннего Птица.

Потом он услышал резкий вскрик ворона и сам не понял, как оказался в комнате.

И ворон, и Янга Яновна посмотрели на него недоуменно. Птиц, правда, слегка приободренно. На его крыле теперь красовалось что-то вроде шины, и глаза блестели веселее. На мясо он взглянул и вовсе благосклонно и, каркнув, поцарапал по столу когтистой лапой.

«Придется купить скатерть, – обреченно подумал Олег, – а то отец приедет, увидит и уши надерет, а шею намылит».

– Ты тарелочку-то поставь, – посоветовала Янга Яновна, – а я пойду кастрюльку заберу, пора мне. Ворон у тебя почти ручной, береги его. Вестник твой, опять же. Содержать найдешь где?

– Угу, – Олег кивнул. – Клетка. От попугая осталась.

– А не маловата ли будет? – засомневалась соседка.

– У нас когда-то ара жил, так что, думаю, в самый раз.

– Ну хорошо, раз так. – И она ушла, а Олег поставил тарелку на стол.

Ворон, услышав про клетку, нахохлился; однако, попробовав мясо, сменил гнев на милость. Ел он, можно сказать, интеллигентно, если не аристократично: зажимал кусок в лапе и клевал. Временами поглядывал так, словно Олег хотел утащить угощение из-под клюва, и тот, смирившись, пошел искать клетку.

Она обнаружилась в старом шкафу, заставленная так, что он едва все не проклял, пока нашел и вытащил. Однако главное было налицо: по размеру она Птицу вполне подходила. Ворон окинул клетку задумчивым взглядом, а потом посмотрел на Олега, словно на последнего предателя.

– Заходи, тебе здесь понравится.

Короткое «карк» в ответ было более чем скептическим, но Птиц повиновался, сел на насест и отвернулся, будто обидевшись. Олег, конечно, и раньше знал, что вороны считаются самыми умными птицами, когда-то даже передачу по телевизору видел. Там сравнивали процентное соотношение мозга к телу: у человека, ворона, крысы и, кажется, дельфина совпадало. Еще он вроде как слышал, что эти птицы способны на творчество: складывали из стекляшек или мусора какие-нибудь узоры. И по куполам церквей катаются, развлекаясь, но не настолько же они умны, чтобы, говоря по-научному, идти на контакт?

Олег вздохнул и позвал:

– Птиц, а Птиц…

Говорить подобным образом казалось несколько диковато. Он никогда не понимал этих «муси-пуси» с животными. Стоило хотя бы во двор спуститься и на собачников взглянуть, как физиономию перекашивало, особенно от теток со шпицами и прочей мелкой пакостной дрянью. Овчарки хотя бы действительно умные собаки, в отличие от этих сумочных живых игрушек.

Ворон удосужился обернуться, и выражение его… клюва… морды… (как правильно называется та часть головы, где у птиц расположены глаза, Олег не знал) стало каким-то заинтересованным.

– Не обижайся на меня, ладно?

Ворон снова отвернулся, а Олег, обозвав себя идиотом, поплелся на кухню: ему тоже хотелось есть, и, в отличие от черного приобретения, никакая сердобольная соседка не собиралась подкармливать его свежеприготовленным мясом – только «Доширак», только хард-рок.

* * *

– Птицу вольную в клетку сажать – дело последнее.

Олег вздрогнул и проснулся. Ворон смотрел пристально, пожалуй, даже слишком.

– Карр, – раздалось, как показалось, у самого уха; в темноте блеснул темно-синий глаз и послышалось хлопанье крыльев. Олег дотянулся до ночника, и только когда включил свет, с облегчением перевел дух.

Сколько помнил, всегда терпеть не мог свою кровать – с того самого дня, когда родители подарили ее на то ли седьмой, то ли одиннадцатый день рождения. Слишком широкая для одного, длиннющая и громоздкая (заправлять ее каждый раз было мучением). Вдобавок не имеющий изножья монстр обладал высокой головной стенкой. Та сделана была из двух деревянных штырей по бокам со встроенными в них поперечными железными прутьями. Вот верхний из таких прутьев и использовал ворон в качестве насеста. Как он выбрался из тщательно закрытой клетки – черт его знает.

– Летать хочу, – произнес Птиц слегка хрипловато. – Отпусти на волю.

Олег, в общем-то, и не удивился. Вороны человеческой речи подражали; правда, никто и никогда не упоминал, чтобы птицы умели грамотно строить фразы.

– У тебя крыло подбито, куда ты с таким полетишь? Вниз головой разве только, – ответил Олег зевнул и растянулся на кровати. Часы показывали три ночи и вставать совершенно не хотелось. – К тому же не летаете вы ночами.

– Оно не болит почти. Ночь – самое мое время, пусти.

– Ты ж не сова!

Ворон ехидно покашлял, изображая смех.

– Окно сам закроешь, – буркнул Олег, отворачиваясь к стене. Он наконец понял, что этот разговор с Птицем – всего-навсего продолжение сна.

С утра окно было закрытым, клетка – пуста, а ворон требовательно каркал из кухни. Вот и думай теперь, где правда, а где игры подсознания и воображения.

– Птиц, не ори, Янгу Яновну разбудишь, у нее как раз кухня за этой стенкой. Есть будешь?

– Крр, – ворон склонил голову и слетел на пол, по-хозяйски поглядывая на холодильник.

Однако лезть в пышущую холодом штуковину не стал, придвинулся вплотную к ноге Олега и обозревал немногочисленные продукты. Есть, собственно, было нечего.

– Может, сардельку? – Олег надорвал целлофан и помахал перед клювом птицы. Ворон оскорбленно каркнул – видимо, толстый и розовый продукт колбасной фабрики напомнил ему что-то неприличное – и ретировался на подоконник, с немой тоской обозревая двор с высоты шестнадцатого этажа.

Олег, демонстративно вздохнув, принялся кромсать сардельку.

– Ну и зря. Хотя… – он задумался. – Вряд ли там есть мясо. Сплошной глюканат, то есть… глутамат натрия и соя.

От вчерашнего ступора не осталось и следа: с вороном хотелось говорить, и то, что тот отвечал, уже не казалось невероятным.

– Давай одно яйцо мне, а второе – тебе?

– Давай, – отозвался Птиц надтреснутым, чуть хрипловатым голосом.

Олег аккуратно, чтобы не укатилось, положил небольшое (второй категории) яичко на столешницу. Ворон припрыгал на стол и, зажав его в лапе, принялся аккуратно подцеплять скорлупу клювом.

– А от яблока не откажешься?

– Не откажусь.

Так и стали жить. Причем клетку ворон использовал сугубо как отхожее место, не более. Облюбовал подоконник, угол книжного шкафа и стол. За Олегом ходил, будто хвостик, и несколько раз садился на плечо, вызывая шипение и дерганье. Терпеть пропарывающие футболку когти на своем плече Олег не собирался.

Утро начиналось с «карр», разносящегося по всей квартире с кухни. В отличие от ворон, которые постоянно «паслись» на помойках, Птиц придерживался так называемого здорового питания: ел только натуральные продукты. Днем обычно отмалчивался, зато к вечеру становился чрезвычайно говорлив. Ночи он неизменно проводил, сидя на спинке кровати, и Олег уже не пугался, просыпаясь от хлопанья крыльев или тихого ворчания.

– Тебе необходимо поскорее вспомнить, кто ты есть, – сказал ворон однажды перед сном.

– Можно подумать, я не знаю, – отозвался Олег, роясь в телефоне.

– Ну курлык тогда, – отозвался ворон, что в его повседневной речи заменяло фырканье.

А потом началась какая-то чертовщина. Мало было Олегу разумной говорящей птицы, он еще и нечто непонятное видеть стал. Раз, проходя знакомой дорогой к институту мимо заброшенного дома, он едва не подпрыгнул, когда очень явственно почувствовал чей-то пронзительный взгляд в спину. Обернулся и чуть не заорал. Между двух косо прибитых досок, загораживающих окно, горели огромные глаза непонятного цвета: то ли малиново-бурые, то ли изумрудно-рыжие или перламутрово-голубые.

Как добежал до института, Олег не помнил. Казалось бы, только у метро стоял, а через секунду чуть лбом в стеклянную дверь не уперся. Когда корочку студента вахтерше показывал, вид имел такой шальной, что бабка аж перекрестилась. Уже руку занесла, чтобы и его окрестить, да так и опустила, уж больно недобро Олег на нее посмотрел.

Разумеется, он не отказывал другим в религиозных предпочтениях. Пусть верят хоть в Магомета, хоть в Иисуса, хоть в Будду или в зеленых человечков из космоса… Но вот на подобные поползновения на его, Олега, свободу воли и совести, в том числе и возможность не выбирать направлений коленопреклонения, он всегда давал отпор.

– Антихрист, – сплюнула бабка.

– Атеист, – отозвался Олег, хотя именно атеистом по сути и не являлся.

Просто за этим понятием было легче скрывать свою абсолютную уверенность в том, что настоящее положение вещей гораздо более глубоко, нежели сказочки про рай для праведных и ад для грешников.

– Трипетов!

Олег вздрогнул. Своей фамилии он не то что стыдился, но не любил: было в ней нечто, кажущееся ему неблагозвучным. А уж когда к нему обращались в подобном тоне…

– Да, Кира Игоревна?

Худая, будто жердь, с висящими паклей обесцвеченными волосами замдеканша терпеть его не могла; впрочем, как и всех остальных студентов. Студенты в долгу не оставались, давно читая инициалы профессора слитно с фамилией: Кира Игоревна Киморова – Кикимора.

– Я видела листы посещаемости и заявляю со всей строгостью, что если вы и дальше будете прогуливать семинары, загремите в армию.

– Я учту, спасибо, – вежливо ответил Олег.

Армия ему не грозила по состоянию здоровья, да и со сдачами зачетов-экзаменов у него никогда проблем не возникало, несмотря на прогулы.

– Вам, Трипетов, реальную жизнь вести надо, а не в облаках летать, – заявила замдеканша и ушла. Чего обращалась, спрашивается?