В ту ночь, когда Влада разбудила острая тревога, он первым делом к Кощею поспешил, ворвался в покои, даже не постучав, о порог запнулся, чуть шишку не набил, шуму наделал – мертвого поднять можно.

– Перо зовет, – объяснил Кощей, открыв один глаз и оглядев взъерошенного, задыхающегося от быстрого бега Влада. – Сам отдал, тебе и расхлебывать, – и на другой бок перевернулся, молвив уже сквозь дрему: – Теперь понял, почему перья раздавать не след? Мороки больно много.

Делать нечего. Пришлось оборачиваться и лететь на зов. Крылья сами донесли до Киева и дальше. Внизу мелькнул лес, поля, высокий крутой берег… и дымный столб, ровно поднимавшийся к небесному куполу.

Селение алым пламенем пылало. В дыму мелькали тени, раздавались крики и звон клинков – не разобрать, кто с кем дрался и кому помогать. Впрочем, Владу и не пришлось, поскольку у алтаря в виде камня и идола с изображением Перуна стоял Златоуст, перо перед ним в воздухе висело и переливалось всеми цветами радуги.

Влад аж засмотрелся, едва не проморгав, когда к волхву лиходей с мечом подскочил, замахнулся на безоружного. Вмиг Влад человеком обернулся и клинок на клинок принял. Ждал боя, а того не произошло. Упал разбойник, на зад сел и принялся истово креститься, судорожно шепча молитвы чужому богу пополам с древним «Чур меня, чур».

– Предатель и гниль, сволочь поганая, падаль! – грудь сперло от жгучей ярости. Не столько важным было, что глупец византийской дряни поддался, сколько то, что хотел убить безоружного. Златоуст, конечно, умел постоять за себя, но то – дело десятое. Ублюдок ведь поднял бы руку и на старика беспомощного, и на ребенка, и на женщину, отпор дать не способную.

Разбойник меч выронил, взвыл какие-то песнопения на языке чужом.

«Убивать такого, как в дерьмо наступить, – подумал Влад с досадой, – противно, брезгливо и гадостно. Но и прощать нельзя».

– УБИРАЙСЯ! Будь проклят! Не ходить тебе долго по земле-матушке! – Влад и сам не понял, откуда взялась в голосе такая мощь. Лиходей попятился, руками и ногами по земле перебирая. Остальные, даже кто далеко стоял, дрогнули, мечи опустили в замешательстве и чуть ли не с ужасом смотрели на Влада. Над головой тучи собрались, грянул гром и пролился ливень не как из ведра, а как из десятка. Дышать невозможно стало, но, излившись и пламя затушив, вода небесная быстро иссякла. Разошлись тучи, очистив небосклон.

Тут-то к разбойнику и подскочила девица в обгорелом сарафане, и пока тот глаза лупил, ударила топором по темечку, выкрикнув:

– Будь проклят, пес смердящий!

Оглянулась она на Влада, криво усмехнулась и к прочим разбойникам направилась: без страха, удобнее топор перехватив. В том, что зарубит ворогов, и сомневаться не приходилось: веяло от нее священной ненавистью, которую так жаждали пришлые проповедники изничтожить, оклеветать, да не получится. Потому что на Руси всякая погань, законы неписанные преступающая, иного недостойна и непременно поплатится раньше, чем окажется пред Вием в Нави.

Волхв Златоуст за спиной шумно выдохнул, хотел что-то сказать, да Влад его опередил.

– Перо храни и дальше, – велел он, перехватил меч поудобнее и пошел рубить нечисть поганую в людских обличьях.

Именно этого боя ему и не хватало, чтобы всю ярость, на смирении замешанную, наконец выплеснуть. Не жалел он лиходеев, хотя, если бы постарался, признал бы в них знакомых, часто в тереме князя киевского виденных. Не его то уже был город, не Влада. Предал князь и веру предков, и силу своей земли, пошедшие за ним люди – и того хуже: самих себя за блага изничтожили. Рубил их Влад и чувствовал лишь удовлетворение. Не дело нападать на безоружных, никакой беды не сделавших, – за то поделом и расплата будет. Однако при этом понимал: коли враг на Русь нападет, ему безразлично станет, какому чужому богу люди молятся и как мыслят-заблуждаются. Пусть для них Влад – птица черная, злокозненная. Ему то неважно. Прилетит он на защиту Руси, чтобы точно так же врагов бить, как сейчас дружинников киевских. Потому что свои, и кровь в их жилах – не водица…

– Не даст Златоусту жизни Владимир Красно Солнышко, – говорил тем же вечером Кощей, что-то записывая большим острым пером невиданной синей птицы.

Лист хоть и на томе толстом лежал, буйволиной кожей туго обитом, а подглядеть и письмена прочитать не выходило – все расплывалось перед глазами; если и удавалось Владу рассмотреть, то отдельные руны.

– А ты не любопытствуй раньше времени, – пофыркивал Кощей, – плошку с жидкостью письменной держи лучше, а то опрокинется еще, постель мне содержимым испачкает.

Чародей пребывал в хорошем настроении, несмотря на то, что Влад ему поведал. Это удивляло.

– Златоуст правян чтит, за ним тянутся люди, которые новую веру принимать не хотят, – сказал Влад. – Потому Владимир и гневается.

– О том и речь.

– Я лишь не понимаю, почему ты повеселел, – признался Влад. – Златоуст ведь и тебе услуживал, и мне помог тогда…

– Не мне, – поправил Кощей, – а Чернобогу.

– Так не велика ж разница!

Кощей снова фыркнул и пробурчал что-то под нос. Влад разобрал лишь: «больно умный».

– Златоуст богов не забывает ни одного, за то честь и хвала ему. Сам он – волхв великий и мудрый, у него учиться следует, – заявил Кощей, намного разборчивей; вроде говорил и меж делом, а воспринялось распоряжением и советом. – Из меня наставник жуткий, Влад, особенно, если ты вообще ничего не умеешь. А вот он без лишних криков и шуток спокойно объяснит: соломкой али кубиком корень женьшеня нарезать надобно или, скажем, на какой зорьке и куда надо пойти, чтобы папоротников цвет сам на твоем дворе вырос.

– Ты снова потешаешься, – укорил Влад.

– Я-то?..

– Нехорошо над чужой бедой смеяться.

– Оттого и радуюсь, что не беда это, Влад. Ты вот… – Кощей, на миг задумавшись, куснул кончик пера, – отведи Златоуста и тех, кто с ним, в Китеж-град, а уж я через тебя подсоблю, чтобы скрыть его ото всех ворогов… – И он развеял наконец чары над свитком. – Справишься?

– Справлюсь, – заглянув в него, ответил Влад.

И все сладилось. Златоуст не слишком и спорил, а когда узнал, что останется жить в Яви, не будет оторван от родной земли, сможет вмешиваться, если на то необходимость случится, согласился окончательно. И стал Китеж легендарным городом, песни и сказки о нем сложили, которые люди иноземные, конечно же, переврали, попытавшись под себя подмять, но никому до того дела уже не было. Влад тогда спокойнее дышать начал, впервые поверив: никуда не уйдет жизнь из Руси, как росла в душах, так и продолжит. И пусть люди заблуждаются сколько им заблагорассудится, рано или поздно все равно прозреют, а то и незаметно перемелют, переделают чуждое, обратят в испокон свое.

К Златоусту он частенько наведываться начал, а тот и рад оказался ученику такому, принялся помогать в науке волховской и даже дурнем и олухом бестолковым ругался не каждый раз, а через два на третий. Он же невольно подсказал, как Кощея на ноги поставить, но Влад оставил думу на потом – очень уж цена ошибки показалась великой.

Шло время, течения которого он не замечал. Все чаще приходили мысли о том, что сам Кощей от полона не оправится, и хоть разговаривали они еще лучше, чем раньше, притерлись, а снова поднимала голову глухая тоска, гадюкой свернувшаяся вокруг сердца.

Каждое утро смотрел Влад на заповедный сад, где рос дуб мокрецкий: из-под корней его били тысячи ключей, но лишь два – с мертвой и живой водой. Пусть Кощей и говорил когда-то, будто Влад отличить их сумеет, а не верилось. Понимал Влад, что рано или поздно придется рискнуть, и страшился этого. Несколько раз он пытался заговорить с Кощеем о волшебных водах, но умолкал в последний момент. Чародей мог и посмеяться, и запретить подходить к дереву. Обманывать же его Влад не посмел бы.

* * *

Рассвет только-только раскрасил небо, когда Влад вышел на высокое крыльцо и спустился в сад. Вокруг стояли чудесные золотые статуи, цвели невиданные цветы. Ночные еще не закрыли бутонов, а дневные только-только распускались. Волшебные ароматы кружили голову. То тут, то там порхали птицы, не превышающие размером шмелей.

Влад шел все дальше, почти не обращая внимания на окружающие красоты. На этом рассвете ему предстояло или погибнуть, или все же добыть воду живую. Дуб приближался. Одновременно находясь во всех мирах, он в единый миг переживал разом четыре времени года. На одной стороне ветви стояли голые, на других набухали почки и нарождались яркие листочки, зрели желуди и золотилась листва. Вода журчала на все лады. Владу слышался тихий шепот и задорный смех, звон бубенчиков и скрежет стали о сталь. Он закрыл глаза и вздрогнул. Дуб никуда не исчез. Его и через веки удавалось рассмотреть отчетливо, но выглядел он немного иначе: сиял, переливался всеми цветами моста, землю и небеса связывающего, и вода вовсе не водой была – это уж Влад сразу приметил.

Он шарахнулся в сторону, когда один из родников вдруг кровью обагрился, засмотрелся на источник молочной реки, подивился на хрустальные переливы ледяного ключа. От вида потока, более всего похожего на черный смерч с вспыхивающими в глубине синими и серебряными искрами, в душе все перевернулось. Кощей предстал таким же – в тот день, когда Влад впервые обернулся и влетел в окно его башни, – образ навсегда в глазах, памяти и сердце отпечатался.

Поднося фиал к струе, Влад не имел ни малейшего понятия, источник ли то живой воды или мертвой. Он ведь и в сути царя Нави не разобрался пока. Для таких, как Финист, являлся Кощей первейшим злом, а вот для Влада – светом в оконце, к которому летишь сквозь туман, бурю и ураганный ветер. Подумалось даже, что для каждого он свой – источник живой воды: для кого-то смертелен, а иного на ноги поднять может. Несколько капель упало на руку, и мир окончательно преобразился, изменив и Влада.

…Кощей открыл глаза резко, вмиг сгоняя с себя дрему, сел, притушил тревогу, скручивающую нутро. Попался! Уже и выспаться спокойно не в состоянии, не чувствуя чужого присутствия. Впрочем, не этого ли он желал бесконечные годы? Всему на свете бывает начало и конец, в том числе и спокойствию с одиночеством.

– Ну и где летает? – спросил он в пустоту. Тотчас тарелочка с голубой каемочкой прямо из воздуха возникла, по нему наливное яблочко покатилось, а в центре возник сад: его собственный.

Некоторое время Кощей не мог в толк взять, с чего Влада туда понесло – не цветочки же нюхать и златом любоваться. А как понял, кулаки сжал, да так, что ногти длинные в ладони впились: успокоиться не помогли, лишь порезали кожу до крови.

В коридор он вышел, держась за стену, спотыкаясь через шаг, обливаясь потом от слабости, а как за угол доковылял, рухнул прямо на руки несносному птенцу.

– Ты… – прошипел Кощей, собственным глазам не веря. Предвидел-то уже много чего плохого.

– Я… – Влад смотрел на него огромными радостными глазами. Выражение лица глупым не было, но за счастье, на нем отразившееся, хотелось не просто ударить, а шею свернуть. – А ты встал!

Пару мгновений Кощей осознавал, что на самом деле явилось причиной радости, а затем даже чуть смутился. Он ведь вовсе не столь плох был, насколько показывал, просто прийти в себя не спешил и на ноги специально не поднимался, вот и ослабел. Птица глупая так и не выкинула из головы собственную ненужность, да и мало ли что еще утворить, надурить способна. Пусть бы и дальше Влад под боком сидел, отлучаясь к Златоусту да Яге, ан нет, не утерпел, в сад полез и сунулся к силам, в которых и сам Кощей смыслил недостаточно.

– Так и жаждешь свернуть шею на ровном месте, – прошипел Кощей.

– Но не погиб же, – возразил Влад. – А случись такое, потом все равно вернулся бы.

– А мне, значит, ждать приказал бы?.. – прошипел Кощей. – Мне ж все равно, даром что бессмертный?! Тебе на роду положено моим вестником быть. Ну и как мне без тебя обходиться, пока ты по Яви двуногим шляешься?!

Рука для взмаха поднялась сама собой. Кощей осознал, что сделал, лишь хлопок услышав да ощутив жжение в ладони.

Влад дернулся, вспыхнул, губу закусил, вмиг чувства утихомирил и наверняка – Кощей в том не сомневался – измыслил даже не с три, а с тридцать три короба.

«Послать бы дурня на все четыре стороны разом, да невозможно, – подумал Кощей то ли с досадой, то ли с несвойственным себе умилением. – Завел птицу, теперь не избавишься, поскольку сам же и не захочешь».

– Прости, что без спроса взял, но я для тебя же старался, – проронил Влад, полагая будто твердым голосом.

Кощей обреченно вздохнул.

– Но коли я… – начал Влад, но Кощей не позволил продолжить.

– Ударю, – предупредил он. – И не по щеке, а возьму кнут и отхожу как сидорову козу, а еще лучше – меч подниму, погляжу, ворон ты али петух, который лишь задираться и кукарекать способен! И пока ты хотя бы полчаса супротив меня не выдержишь, на таких, как Финист, и клюв раскрыть не смей, я уж про хозяина болота даже говорить не буду!

Влад удивленно моргнул.

– Ты погибнешь-возродишься, затем припоминать себя прежнего станешь, взрослеть, а мне ждать прикажешь? Да потом еще и учить тебя уму-разуму сызнова? – спросил Кощей. – Хотя ты и сейчас – птенец птенцом! – и сам же ответил: – Не хочу! Не отпущу! Не знал бы, чем обернется, в клетку бы посадил: спокойней было бы. Но неволить птицу – себя губить.

– Я… – сейчас Влад более всего напоминал сказочного Иванушку-дурачка (благо хоть черты лица отнюдь не простецкие и волос черен), но Кощей решил, что подобный вид переживет, лучше потом отыграется как-нибудь, – принес живой воды, дабы хворь окончательно из тебя выгнать. Не хотел я ничего доказывать ни тебе, ни себе. И богатства твои…

– Умолкни! – велел Кощей, вдохнул-выдохнул, отогнал раздражение, мешавшееся с усталостью, и проронил: – Меня обижать чревато, пренебрегать мною – тем паче.

– Так я разве…

– Молчи и слушай! Если я надобен, то уж потрудись принять таким, какой я есть: с богатством, грузом прожитых лет длиной в бесконечность, нравом, граничащим с норовом, славой черной, силой, властью и обязанностями. По частям не получится – только все запутаешь, а затем разрушишь. В конце концов, я же тебя принял.

Влад кивнул, но до конца не поверил.

– Раз уж я равным тебя назвал, то не смей отказываться, – продолжал Кощей. – Или отказывайся, но тогда уж уверенный в том, что не мне одолжение делаешь, а сам так желаешь. И никогда не решай за меня! А уж я неволить точно не буду. Захочешь – улетай. Все равно вернешься.

– Вернусь, – согласился Влад.

– Значит, выяснили, – сказал Кощей довольно, с трудом поднялся, на чужие плечи опираясь, и поковылял в свои покои, прекрасно сознавая, что с первого раза они ничего не прояснили, с третьего и даже тридцать третьего – тоже не получится. Но тем интереснее. Давно Кощей не чувствовал себя настолько живым. Аж самому себе позавидовал.

Видать, не неволили его, не желали зла правяне совместно с князем Олегом, когда подобную головную боль напророчили, но о том не след было сейчас думать: поживет-увидит, а там… долг платежом красен, раздаст всем сестрам по серьгам.

– А что с живой водой?.. – спросил Влад.

– Ну ты сам подумай: кто я есть и почему являюсь ее хранителем.

– Царь Нави ты, Кощей.

– Вот именно, а что это значит?

– Источники на тебя не действуют, – расстроенно сказал Влад. – Все же дурак я.

– Первостепеннейший, – развеселился Кощей. – Зато скучать не придется. И, кстати, ты правильно догадался по сути, но не учел особенности. Например, вода мертвая неплохо так раны стягивает. Но лишь у меня или, возможно, у трупа какого в бою посеченного, для обычных живых она яд мгновенный.

Влад не хотел страх показывать, но вздрогнул.

– На тебя, как понимаю, живой источник каплю уронил, потому можешь не тревожиться, но без моего присмотра все же не лезь к дубу.

* * *

День, когда Веста невестой стала, совпал с праздником Купалы. По берегам костры зажглись, а в лесах папоротник-цвет засиял. Все веселились: и боги, и люди, и силы земли, и духи, и потусторонние создания; те, кого нечистью кликали, тем паче от них не отставали.

– Чего, девица, желаешь? – спросил Влад.

– Перышко, – ответила Веста, озорно улыбаясь.

Не посмел Влад отказать, да и не видел в том дурного, чтобы взять ее под защиту, – отдал. Кощей рядом стоял, но и слова поперек не проронил, лишь нахмурился.

– Помню слова твои, но не мог иначе, – сказал Влад опосля.

Кощей глазами сверкнул, а потом рассмеялся:

– Твои перья – тебе ими и распоряжаться.